Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

  

Когда хорошо знакомый человек уходит из жизни в 70 лет – мы искренне переживаем: «Жаль его. Мог бы ещё пожить». Когда в 60 – то сокрушаемся: «Рано, очень рано». А когда в 40 лет он кидается вниз головой с 6-го этажа? Какие слова могут выразить трагизм происшедшего?

Мы познакомились с ним в первые же дни нашего с Леночкой переезда в Будапешт - в Российском культурном центре, на моих шахматных занятиях. Урок шёл совершенно обычно: я что-то показывал, рассказывал, шутил. И ничто не предвещало чего-то особенного, не было даже намёка на какое-то возможное СОБЫТИЕ, но оно произошло: в комнату бочком, как он всегда это делал, когда немного стеснялся, вклинился Руслаша.

Очень-очень невысокий и довольно худощавый, похожий скорее на взрослеющего подростка, чем на сорокалетнего мужчину, каковым он всё-таки являлся. Попросил разрешения посидеть на занятии, получил моё «Прошу, прошу, конечно!» и так же, бочком, мягко прошествовал к окошку, явно стараясь быть как можно более тихим и незаметным. Там он уселся около Леночки, занимающейся своими шахматными делами, и до конца урока не проронил ни слова, только смотрел.

Однако смотрел он замечательно: явно понимая - и хорошо понимая! - каждое моё слово. (Впоследствии выяснилось, что дома у него есть даже серьёзные и очень дорогие шахматные книги. Поэтому, разумеется, на занятиях с начинающими проблем у него не было.) Но где-то через час занятия наши кончились, и все, поблагодарив, разошлись.

Все, кроме Руслаши. Он, узнав, что мы живём в получасе спокойной ходьбы от РКЦ, как все называли культурный центр, теперь уже попросил разрешения проводить нас до дома. И вот эта-то прогулка и сделала нас приятелями, правда, только на три года. 

То, что Руслаша – человек необычный, даже сверхнеобычный, было видно сразу. Это было видно по его странно-галантному поведению, по весьма изысканной речи, по очень сложному мышлению. А ещё больше – по отдельным его поступкам. Чего стоил, например, его вопрос, заданный вскоре после выхода из РКЦ:

- А можно, я вам стихи почитаю?

Мы с Леночкой, конечно, удивились, я пробормотал что-то вроде:

- Да-да, конечно! Свои стихи?

- Нет, - как-то даже отрезал Руслаша и, почти неотрывно глядя мне в глаза (что меня совсем смутило), вдохновенно начал:

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха…

Читал он эти дивные стихи (а там же ещё какая музыка!) довольно плохо, причём с каким-то лёгким подвыванием (возможно, подражая кому-то из поэтов), и я никак не мог понять, для чего он делает это представление. Не мог понять в тот день, не мог – и позже, пока в одну из следующих встреч не осознал, что он и жил, и мыслил театрализованными представлениями, и вся жизнь вокруг него была, как он её чувствовал, - сплошным театром, а может быть даже, и цирком. Потому что он и в самом деле был артистом. Циркачом, эксцентриком.

А вскоре в газете «Российский курьер» появилась моя маленькая, но, по-моему, удачная статья - «Артист». Мне кажется, она точно отражала и сущность самого Руслаши, и моё отношение к нему в то время:

«Вчера мне повезло: я увидел Руслана Полянского. Точнее, артиста эстрадно-циркового жанра Руслана Полянского. Когда-то одессита, затем москвича и, наконец, уже 10 лет будапештца. Выступившего за эти годы в десятках залов Венгрии (не считая гастролей в Австрии, Южной Корее, Болгарии…).

Наверное, он не мог не стать артистом: ведь этим, совершенно особым артистическим воздухом он дышал с рождения – мама и папа его были работниками одесской филармонии (жанр – танцевальная акробатика). Артистами были все друзья их дома. Артисты – взрослые и дети – окружали его все годы обучения в знаменитой спецшколе для одарённых детей Петра Соломоновича Столярского, занимавшегося странным ремеслом: созданием вундеркиндов из обычных детей.

В общем, артист из Руслаши, как ласково называли его друзья, обязательно должен был выйти. Вопрос только – какой?

Всё решил переезд в Москву.

Трудолюбивый, суперактивный, восторженный юноша попадает в ВТМЭИ – Всероссийскую творческую мастерскую эстрадного искусства, которую заканчивает под руководством народного артиста СССР Л.Маслюкова.

Выбор сделан: цирк, эстрада. И теперь он – жонглёр, эксцентрик, немного клоун. Причём не просто смешной – добрый и чуть-чуть несчастненький, откровенно находящийся «под каблуком» у своей «Мамочки» (ассистентка Л.Христенко), весьма крупной (по сравнению с ним!) дамы, не сводящей с него требовательно-поощряющих глаз.
Наверное, много ещё можно рассказывать об интересном артисте, но правду ведь говорят: «Лучше один раз увидеть…» И тогда, надеюсь, вы тоже сможете сказать своим друзьям: «Вчера мне повезло…»

Вот такую статью я написал о Руслаше, и написал, конечно, совершенно искренне - я видел, чувствовал, что он нравится мне не просто как талантливый и интересный артист, а как человек, чем-то очень мне близкий: возможно – добротой, возможно – юмором, возможно – отношением к работе, да и вообще к искусству. И мы как-то моментально сдружились, почти с первого дня знакомства. А где-то в те же дни мы познакомились и с Любой, Любашей, непростыми путями добравшейся до него из глубин Украины и ставшей его женой. Не только Любовью, но и новой надеждой.

Жизнь у Руслаши была, конечно, «не сахар» (а про конец её я уже и не говорю). Хотя начиналось-то всё очень хорошо и даже больше: любимый ребёнок в прекрасной семье, обучение на фортепиано в известнейшей школе, потом – учёба в Москве. Талант, и откровенный, ко многим видам искусства. Но где-то в середине 90-х началась в жизни Руслаши полоса с постепенно убивающими его трагедиями, и сойти с этой полосы он уже не смог.

Первым ударом судьбы для Руслаши, безусловно, явилась его женитьба на весёленькой и очень симпатичной однокурснице: они прожили вместе 5 лет, и прожили, как он говорил, «вполне неплохо». Но потом она внезапно (так ему казалось) сбежала с каким-то заезжим артистом: то ли в Румынию, то ли в Болгарию, а может – и ещё куда-то. А четырёхлетнюю дочь оставила Руслаше. После чего он, человек гордый, посчитал ниже своего достоинства искать её по заграницам (и действительно – зачем?), а она никаких признаков жизни никогда не подавала. Показав, таким образом, свою любовь не только к мужу (это – бывает), но и к ребёнку (это – тоже бывает, но значительно реже…).

А через 2 года после этого умерла его мама, которую иначе как «мамочка» он не называл…
Вообще, он довольно много рассказывал нам о своих родителях, и папа (а он, слава Богу, был жив, и его однокомнатная квартирка была напротив квартиры Руслаши, дверь в дверь) производил очень хорошее впечатление: старый артист советских времён. Представляя нас друг другу, Руслаша сказал о папе: «Большой артист!» - и с гордостью его приобнял.

Интересно, что вспоминая маму, Руслаша никогда и ничего не говорил о ней как об артистке – только как сын о своей маме. И, повторяю, иначе как «мамочка» он о ней не отзывался. Думаю, даже уверен - это слово было высшим проявлением его отношения к ней. Как к святой, как к божеству. Или как к самому любимому существу в его жизни.
А однажды, рассказывая о родителях, он сказал, причём с оттенком какой-то наивной детской гордости:

- Папа у меня, как вы видите, - еврей, а мамочка была – русская. Так что я – полукровка, как Андрей Миронов!

И, помню, я тогда подумал, что говорят же – у родителей разных национальностей дети часто рождаются талантливыми и симпатичными. И вот Руслаша – живой пример на эту тему.

Надо сказать, что долго жить в Москве после смерти мамы Руслаше не удалось, потому что на его счастье (а скорее – всё-таки, несчастье), у него была родная тётя, сестра мамы.

И проживала эта тётя именно в Будапеште, где мы с Руслашей и встретились. Проживала она там уже много лет и до 91-го года работала переводчицей при одном из самых высших партийных чинов в Венгрии (страшно даже сказать, при ком!). Была, соответственно, умной, выдержанной, немногословной и очень влиятельной. А после многих лет такой работы – и очень богатой. И вот она-то и перетащила Руслашу в Венгрию. Перетащила из совершенно непонятной и дикой для Руслаши постсоветской жизни, в которой Руслаша, с его воспитанием и идеалами, чувствовал себя типичной «белой вороной» (да и он ли один?).

А теперь – о «счастье или несчастье», так как моя фраза, конечно, пока совершенно непонятна. Ну, со счастьем – всё просто и закономерно: к приезду любимого племянника и его дочурки тётя приготовила прекрасную квартиру (в то время квартиры в Венгрии стоили копейки, если учесть те деньги, которые имела тётя). А вскоре, через какое-то время, в Будапешт был приглашён и отец Руслаши.

И вначале всё пошло, как все и надеялись, вполне хорошо. Руслашин папа стал тихо и мирно проживать свои старческие годы. Девочка, Катя, немножко подросла и пошла в школу, и вообще, очень быстро адаптировалась в интересной и красивой стране. И серьёзная проблема у неё была в те годы, как я понимаю, только одна. И выражалась она всегда одинаково: каждые 2-3 дня Катюша ставила совершенно заигранную уже пластинку и, уткнувшись в неё, с недоумением во взгляде слушала песню про мамонтёнка:

Ведь так не бывает на свете,

Чтоб были потеряны дети?!

Видимо, она тоже никак не могла понять, как могут быть потеряны дети. А может, формулировала это несколько иначе: как может мама бросить своего ребёнка? Но этот вопрос – уже к самой маме, и разыскивать такую маму «мамонтёнку» вряд ли стоит…

А Руслаша с первых же дней приезда накинулся на новый язык и с помощью тёти (а точнее, педагога из университета) через несколько месяцев говорил на венгерском вполне сносно, а потом всё лучше и лучше, и даже стал иногда подрабатывать переводами. Именно подрабатывать, потому что работать, правда, кусочками, в различных цирковых представлениях он начал почти сразу после приезда в Венгрию: он действительно был хорошим артистом – клоуном, жонглёром, эксцентриком…

Время шло, и жизнь, конечно, как ей и положено, как-то видоизменялась.

Дедушка к новой стране, к сожалению, так и не привык. Ему не хватало старых друзей-артистов, он страдал от невозможности общаться с людьми на русском языке (а венгерского он, в свои солидные годы, конечно, не выучил). Он мучился, именно мучился от отсутствия замечательной и многострадальной советской культуры (хорошо понимая в душе, что и там, откуда он уехал, её тоже давно уже нет…).

А внучка, войдя в непростой подростковый возраст, стала весьма самостоятельной и не слишком послушной девицей. Над пластинкой с «мамонтёнком» она давно уже не склонялась: и в самом деле – сколько ж можно плакать о чём-то, если и не совсем забытом, то крайне далёком и уже малопонятном? В школе училась очень средне: Руслаша был неважным наставником и потребовать от неё хотя бы хорошей учёбы никогда не мог.

И душу в свободное от учёбы и подружек время она отдавала только одному занятию: ухаживанию за двумя чёрными французскими бульдожками, еду для которых Руслаша выписывал непосредственно из Франции (!). А бульдожек этих Руслаша купил когда-то по особому заказу и подарил Катюше в качестве компенсации за отсутствие мамы. И какая-то компенсация, конечно, получилась (если можно так на эту тему говорить; но бросить-то ребёнка было можно?): с ранних лет девочка никогда не чувствовала над собой ласковую женскую руку, а теперь вот, почувствовала - свою, над собачатинами (и слава Богу!).

Она их, ещё крохотных щенят, поила, кормила, водила гулять и даже чему-то учила. И зверюшки очень бодро росли. А слегка повзрослев и отъевшись на изысканных французских харчах, Гвидон и Булина уже были взяты Руслашей в работу: красочно разодетые (Гвидоша в цилиндре, бабочке и штанишках, а Булина, конечно, в кокетливой юбочке и с роскошным бантом, из которого торчало непокорное левое ухо), они радостно носились за Руслашей по сцене. А временами, разумеется, и что-то пожёвывали с выражением полнейшего собачьего счастья на толстеньких и глупеньких мордочках.

Если же говорить о самом Руслаше…

Работал, как-то жил, как живут молодые мужчины после неудачной женитьбы. Была одна приятельница, потом другая (но дочь о них даже не знала; хотя, может, о чём-то и догадывалась…). А в промежутке между этими приятельницами Руслашу настиг очередной удар судьбы: автомобильная авария, случившаяся во время его поездки с тётей на её машине. Кто был прав в этой аварии, а кто виноват – Руслаша никогда не рассказывал (по ряду признаков я понял, что всё-таки - тётя), однако сотрясение мозга он получил, по его словам, сильное. И здоровья это ему не прибавило. Но – жил, выступал (и даже – за границей!) и втайне мечтал о хорошей жене, которая была ему, без сомнения, очень нужна, просто необходима.

В принципе, найти себе жену из бывших советских женщин было для Руслаши очень легко: житель Будапешта (и при этом – русскоговорящий!), умный, симпатичный, довольно молодой. Обладатель неплохой двухкомнатной квартиры, машины и даже крупного счёта в банке, положенного на имя Руслаши бессемейной тётей (на одни только проценты с этих денег очень хорошо могли бы жить и дедушка, и сын, и внучка, но Руслаша ведь ещё и работал!). В общем, жених был, как видите, попросту завидный (о здоровье его я сейчас не говорю: для большинства претенденток на супружескую жизнь со сменой гражданства препятствием бы это не было; говорю об этом без малейшей иронии, так как это - нормальная человеческая жизнь).

Но Руслаше и тут не повезло: в его жизни появилась Люба.

Сказать, что у меня была к ней какая-то антипатия – конечно, нет. Просто она была ему не пара. Он – одессит, затем москвич; артист, эксцентрик на сцене и в жизни - таких порой называют «чудиками». А она была, как говорится, «из народа» и очень себе на уме. И даже образования у неё, кроме школы, - не было, да и ничего не было, если говорить по совести. Хотя нет – было; мечта была, ещё с далёких украинских времён: жить в Германии или в какой-нибудь богатой арабской стране. Но до этого - она понимала – путь будет нелёгкий.

У неё была, по-своему, непростая биография, в чём-то, наверное, и типичная для того времени. Начинала она секретаршей в какой-то конторе, потом – чем-то занималась в захолустном районном военкомате. Вышла замуж, родила, развелась – осталось обычное «бабье царство»: бабушка, мать и дочь. Но мысль о загранице томила Любу всё больше и больше.

Почему я пишу «томила» - с оттенком иронии – я сейчас объясню, и это, по-моему, несложно.

Я всегда с пониманием и уважением, а часто – и с состраданием отношусь к тем женщинам, которые вынуждены были покинуть родину в поисках работы, зачастую обеспечивая всю оставшуюся дома семью. Я всей душой и сердцем с теми женщинами, которые мечтают где-то найти (и вполне заслуженно!) своё женское счастье. Им – самые добрые пожелания! Но Люба ведь уже нашла Руслашу: доброго, богатого, симпатичного, интересного. Так чего ей ещё не хватало?? А не хватало ей, по-видимому, только Германии. Или ОАЭ, или Кувейта. И, гоняясь за призраком, она, как это часто бывает, потеряла всё.

Познакомились мы с Любой буквально через 3-4 дня после знакомства с Руслашей, и, помнится, меня удивило, до чего же они, муж и жена, - разные. Я понимаю, что может быть большая разница в возрасте, в профессиях, в темпераментах – всё это бывает, и часто, но это не страшно. Как говорится, была бы любовь. Но в их случае я увидел несравненно худшее: огромную разницу в интеллекте, образовании и общественном положении. Да что говорить: даже сама речь Любы, в отличие от речи Руслаши, была довольно примитивной и немного вульгарной, как у всех людей её круга. И в нашу компанию, откровенно говоря, она вписывалась плохо.

Удивительным образом знакомство с нами оказалось для Любы манной небесной. Дело в том, что узнав о нашем с Леночкой участии в ежемесячных международных шахматных турнирах (Лена играла, а я писал статьи для интернета), Люба сразу сообразила, что посещая эти турниры, она сможет, наконец, общаться с мужчинами из многих стран мира. Причём полнейшее незнание любого языка, кроме украинского и русского, её не смущало. А на успех её особенно вдохновляла идея делать на турнирах всем желающим массаж (новое в шахматах!).

Самое забавное, что эта дикая идея время от времени оказывалась жизнеспособной. Правда, не в самом чистом виде. Объявление об «услугах», красующееся на стене и сделанное по её заказу на английском, гласило: «Массаж всех частей тела» (!), и время от времени кое-кто из шахматистов, стыдливо улыбаясь, договаривался с ней о встрече (где-нибудь вечерком, после тура…).

А особенно успешно расцвёл этот сомнительный бизнес в те полгода, когда турниры, в связи с ремонтом помещения в шахматной федерации, проводились в фойе гостиницы, где и жили шахматисты. Люба, срочно выучившая на английском слов 30-40 (люди, правда, плохо их понимали), очень деловито скакала с этажа на этаж, из номера в номер - и трудилась. И попутно, когда ей мерещилась какая-то перспектива, пыталась объяснить очередному клиенту, что её брак с Руслашей – фиктивный (но смысл этой фиктивности шахматисты, по их словам, никогда не могли понять…).

А временами она «заигрывалась» настолько, что в 12 ночи нам домой мог позвонить обескураженный и страшно расстроенный её гулянками Руслаша и спросить:

- Ребятки, вы Любашу сегодня не видели?

И что мы могли ему сказать? Что да, возвращаясь с тура, мы видели её в ресторане с очередным игроком и понимали, куда она пошла потом? Мы предпочитали об этом молчать: и его было жалко, и сообщать о таких вещах не хочется – это их, семейное, дело (хотя молчать или всё-таки сообщать о таком – вопрос, конечно, спорный…).

Разумеется, временами на турниры приезжал и сам Руслаша, и мы всегда были рады его увидеть. Но, сказать по совести, такую радость испытывали далеко не все, кто его знал. Те же, кто его не знал, вообще ничего не могли понять… Если он заходил в фойе и видел, что мы сидим там, всё было замечательно: он быстро подходил, обнимал нас, шутил, расспрашивал…

А потом в нём начинал просыпаться, а затем и вовсе бушевать – клоун. И он мог, например, укоризненно улыбаясь и мотая головой, вытащить у кого-то из кармана свои часы (на это народ смотрел с изумлением и восторгом!). А мог, взобравшись на стул, начать запускать бумажные самолётики, заботливо припрятанные им в глубоких карманах (на это народ смотрел уже только с удивлением, без восторга: шёл явный эпатаж). А мог раскрыть «дипломат», достать оттуда мячи или апельсины и начать ими жонглировать (прямо перед кабинетом генерального секретаря Венгерской шахматной федерации!).

Конечно, серьёзные люди, шахматисты, приезжающие на турниры со всего мира, смотрели на всё это дикими глазами. Не понимая, что у Руслаши, по-видимому, не было понятия «выйти на сцену». Не было по очень простой причине: сцена для него всегда была там, где он в тот момент находился – на улице, в федерации, в магазине…

Но если в фойе всё, что делал Руслаша, имело, безусловно, хоть и странноватый, но относительно приличный вид, то его действия в турнирных залах смотрелись, даже при моём, добрейшем к нему отношении, заметно хуже; тем более, что народ, в отличие от меня, не знал, что специально делать что-то плохое просто не могло прийти Руслаше в голову!

Однако чего стоило, например, его появление в огромном зале во время игры, в полнейшей тишине, когда сидят десятки гроссмейстеров и мастеров, углубившихся в расчёт вариантов, а он, увидев нас с Леночкой ровно в другом конце гигантского помещения, начинает восторженно махать нам шляпой и громко кричать: «Привет, ребятушки!!»

В той серьёзнейшей и, я бы даже сказал, немного торжественной обстановке подобный крик вкупе с летающей шляпой вызывал у людей оцепенение. Но Руслаша мог довести людей и до полноценного шока: к примеру, подойти к одному из столиков с играющими гроссмейстерами, сказать по-русски «Извините», снять с лежащего на столе бланка ручку (!), забрать бланк к окну (!!), внимательно просмотреть запись партии и со словами «Спасибо, спасибо!» всё вернуть на место…

Шок у людей был полный, но что делать – клоун, клоун…

Всегда и во всём.

А время потихоньку шло (да и не очень уж потихоньку!). И брак Руслаши с Любой держался уже года три - в общем, немало.

Люба по-прежнему пользовала кое-кого из шахматистов, а иногда и выступала с Руслашей: бросала ему колесо, забирала у него шляпу и тросточку и уводила со сцены Булину и Гвидона, со слоновьей грацией поворачиваясь то в одну сторону, то в другую - дама она была не только довольно крупная, но и неуклюжая. И постепенно, после десятка таких «выступлений», возомнила себя настоящей артисткой.

А в какой-то момент кто-то, может в шутку, а может, чтобы посмеяться над Любой (репутация-то у неё была очень неважная), присоветовал ей написать большую статью о наших турнирах, о шахматистах, и она согласилась (!!). Я, когда узнал об этом, - поразился: с её-то интеллектом, не зная даже, как ходят фигуры! Но она всерьёз начала что-то творить и первую страницу – исписанный тетрадный листок – мне однажды показала.

Я прочитал – и обмер: и по смыслу, и по орфографии это был класс пятый, не выше. А начинался этот литературно-шахматный шедевр словами: «Они сидят, они думают…»

Полное сумасшествие!

Но это о том, что она делала. А жила-то она хорошо, даже, можно сказать, прекрасно. Пользуясь, после своего захолустья, всеми благами столицы крупного европейского государства и проживая на полном обеспечении Руслаши. А вот с самим Руслашей дело было значительно хуже. Причём оно ещё и заметно ухудшалось.

Отец – старый, но сам себя ещё обслуживающий, уехал умирать на Родину (продать одну квартиру и купить другую было относительно несложно, а на еду, как он говорил, ему много не надо).

Дочке, Кате, было уже лет 16-17, и она попросту ушла из дома: стала жить с каким-то парнем. Про учёбу она теперь, конечно, и не думала, зато встала за прилавок крохотного продуктового магазинчика: парень решил делать свой бизнес - и Катя пошла в продавцы.

Руслаша был в ужасе и от её ухода из дома (да ещё в таком возрасте!), и от окончания её учёбы, и от магазина… От всего. И в разговорах с нами вообще избегал этой темы.

Но хуже всего, и это понятно, было с женой, с Любой. То, что этот выбор опять оказался неудачным, он понимал прекрасно, и давно. А вот что делать дальше – он не понимал совершенно.

Временами он делал попытки что-то наладить, начинал строить планы; даже при нас, просто приятелях, пытался завести с Любой разговор о том, чтобы «родить Тарасика».

Но она, по-хозяйски, снисходительно оглядывая его, «отбивала подачу» и глупо, и грубо: «Полянский, успокойся! И будь проще, тогда люди к тебе потянутся…»

И сникал Руслаша, в очередной раз видя, кто перед ним. Да и перед нами было стыдно…

Кончил веселиться. Отца уже, можно сказать, в его жизни не было. Дочки – тоже (звонила она редко: ушла в свою молодую жизнь). Жена? Вроде бы и жена, по паспорту. А в жизни – человек чужой и, по-видимому, всё более далёкий: это видели даже мы, со стороны.

И постепенно Руслаша делался угрюмым и молчаливым, стал у него портиться характер.

А потом как-то к нам домой пришёл менеджер шахматных турниров, тех самых, с которых началась «карьера» Любы. Он пришёл взять очередной урок, сел за стол с шахматной доской и непривычным для нас тоном спросил:

- Да, а вы знаете, что случилось с маленьким человеком? – так он называл Руслашу за его маленький рост.

- Нет. А что такое?

- Вчера он выбросился из окна, с шестого этажа… Умер, говорят, сразу…

И всё.

И не стало больше Руслаши. Нашего клоуна-эксцентрика.

Он хорошо знал, что надо делать на сцене, но так и не понял, что надо делать в жизни.

И, конечно, страшно жаль, что он так и не допросился Тарасика.

Всё могло бы сложиться по-иному…

Комментарии   

Владимир Кучеренко
+1 # Владимир Кучеренко 01.02.2018 07:59
Отлично выписаны характеры Руслаши и его жены, что и дает ключ к пониманию произошедшей трагедии. :-?
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать
Николай Довгай
0 # Николай Довгай 01.02.2018 19:24
Нет, по другому бы ничего не сложилось. Руслаша шел этим путем изначально, и он привел его к логическому концу.
Один. Клоун, который веселит народ, и который всегда одинок.
Всегда, везде одинок. А это - очень тяжело. В особенности человеку с его темпераментом.
Если бы он сумел опереться на Бога - он мог бы преодолеть все превратности судьбы. Человек, сам по себе, слишком слаб, и под ударами судьбы либо гнется, либо ломается.
Руслаша сломался.
Как по мне, то слишком много в рассказе описательства. В целом же он хорош. 8)
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить