Версия для печати
16 апр/ 2018

Преступление Огурцова, окончание Избранное

Автор
Оцените материал
(2 голосов)

zapiski 2

5

Около года мы с Алимом шли «в одной связке», и в течение этого периода времени надо мной как будто тяготел злой рок.

«Альпинист» не выполнил ни одного пункта наших договоренностей, вся прибыль каким-то чудесным образом оседала в его карманах, а на мою долю оставались лишь расходы да головная боль. Каждая капля выпитого мною тогда в «Красной Шапочке» коньяка отливалась месяцами тяжкого похмелья.

Множество раз пытался я обсудить сложившуюся ситуацию с Алимом, – но всякий раз «альпинист» лишь весело хихикал, закатывая свои наглые раскосые глаза и отделывался пустыми, ничего не значащими шуточками. И вот, наконец, я решил расставить все точки над і.

Итак, в понедельник я развелся с женой, а во вторник пришел в контору после тяжелой бессонной ночи, в самом мрачном состоянии духа. Алим, как водится, запаздывал. Наконец он объявился и, даже не поздоровавшись, воскликнул:

– Ну, как дела на семейном фронте?

– Нормально, – хмуро проронил я, не представляя даже, каким образом он мог догадаться о моих неприятностях.

Мой партнер подошел к дивану и тщательно осмотрел его поверхность. Он смахнул тыльной стороной вялой, как блин, ладони несколько воображаемых пылинок с золотистой обивки и недовольно покачал головой. После этого начался утренний ритуал омовения рук.

Многое мне упорно не нравилось в Алим-беке. Не по душе была и эта его маниакальная чистоплотность.

В то утро он мыл руки с какой-то особенной тщательностью, словно хирург перед операцией, был как-то слишком уж самодоволен и жизнерадостен – я же был зол и раздражен на весь свет.

Вымыв руки, Алим, не спеша, вытер их полотенцем, взял со стола «Аргументы и факты», аккуратно развернул газету, поднял её над головой и внимательно рассмотрел на свету с обеих сторон.

По-видимому, он остался не вполне удовлетворен чистотой газеты, так как вздохнул с неудовольствием, но все-таки расстелил её на диване и осторожно придавил своим тяжелым задом.

Повторяю, во мне всё кипело. Алим раздражал ужасно. И я, без околичностей, высказал ему все, что накопилось у меня на душе.

В ответ, мой партнер лишь удивленно пялил на меня свои наглые оловянные зенки и хихикал. Но, как ни вилял Алим, я всё же припёр его к стене. Увидев, что дело зашло далеко, и факты его нечистой игры стали слишком очевидны, он изменил тактику и начал хамить. В мой адрес посыпались оскорбления и совершенно дикие упреки. В итоге, мы расплевались с ним окончательно, и Алим вышел из конторы, хлопнув за собою дверью.

Ну, и поделом же мне! Так глупо попасться на всю эту карнеговщину, на все эти его басни о бескорыстной мужской дружбе, хотя я и наперед знал, что именно этим всё и окончится.

Весь день я находился в подавленном состоянии, и только ждал ночи, чтобы забыться во сне. Но пришла ночь – а я так и не сомкнул глаз. В голове бесконечной вереницей кружили тягучие чёрные мысли. Я ворочался с бока на бок, взбивая простыни. В четыре утра я уже был на ногах, в семь отправился на работу и прождал Алима до 11 часов, а когда он явился, мы еще долго выясняли наши отношения. Лучше бы я этого не делал! Пустой и ненужный разговор этот лишь еще сильнее взвинтил меня и вытянул последние силы. Я вышел из конторы, как побитая собака.

Я брел по улице, погруженный в свои невеселые думы.

Откуда выскочил этот автомобиль? Помню только, как скрипнули тормоза, и я почувствовал сильный удар в бок. Свет померк в моих глазах, а когда я очнулся, то увидел, что лежу на тротуаре. Надо мной склонилось несколько растерянных лиц. Я поднялся на колено и, пошатываясь, встал. В голове шумело, перед глазами плавали красные круги. Кто-то поддерживал меня под локоть, кажется, толковал что-то о скорой помощи, которая должна вот-вот подъехать, и о том, что в таком состоянии мне ходить нельзя. Я оттолкнул его и пошел прочь.

Уж и не знаю, как я добрался до квартиры.

Я вошел в комнату и рухнул кушетку, словно подкошенный сноп. Жить не хотелось. Казалось, какая-то могильная глыба придавила меня, и я перестал понимать, кто я и где нахожусь.

Я лежал в забытьи, не в силах шевельнуться, и вдруг отчетливо услышал легкие шаги. С неимоверным трудом мне удалось перевалиться набок и разлепить очи… В сиреневой полутьме мимо меня проскользнула жена. Она была обнажена, и я ясно видел, как передо мной проплыло ее красивое тело. Ольга прошла в смежную комнату и затворила за собой дверь.

Я сел на кушетку и обалдело поглядел ей вслед. В её комнате вспыхнул свет, и его белая полоса пробилась в щель между дверью и полом. Раздался смех сына. Моя душа устремилась к ним, но дьявольская гордыня отверженного и непонятого самыми близкими мне людьми удержала меня на месте.

Я повернулся к двери спиной и… остолбенел.

Шторы на окнах были раздвинуты, и в комнату сочился мертвенно бледный свет. В густом полумраке мягко таяли очертания серванта. На стене висела картина – женский портрет неизвестного мастера. В резких, изломанных изгибах лица светилась какая-то нездешняя мудрость. Яркие краски очаровывали, приковывая взгляд. Неожиданно женщина подмигнула мне, и ее лицо осыпалось, как мозаика в калейдоскопе. Из рамки выступила головка прелестной молодой дамы. Глаза красавицы горели умом и ласкою, и на её нежных щечках алел румянец. Прекрасная незнакомка выглядывала из рамки, словно из окошка своего жилища и смотрела на меня с благосклонной улыбкой. И у меня не было сомнений в том, что это – живое существо.

Все это длилось какие-то секунды. Затем лицо дамы как бы подернулось рябью, потускнело и растаяло. И на том месте, где только что висела картина, уже не было ничего.

Я опустил голову.

Я стоял в полутемной комнате, отбрасывая на пол длинную косую тень.

Странная, странная была эта тень.

Контуры моего тела были очерчены кривыми линиями. Приставленная к нему голова смахивала на ящик…

Стояла глубокая тишина. Если бы сейчас раздался малейший звук за многие километры – я наверняка бы услышал его.

Не зная, что и думать, я вытянул перед собой светящиеся в полутьме руки и вышел на балкон.

Ни на секунду не усомнился я в реальности происходящего.

 

6

Светила полная луна, и на ее округлом боку виднелись контуры материков. Воздух был чист и приятен необыкновенно. Хотелось дышать, дышать этим воздухом вечно, и смотреть на красавицу луну, струящую мягкий маслянистый свет. Боже, как прекрасна, как восхитительна была эта ночь!

Нет, невозможно передать словами тех чувств восторга, умиротворения и покоя, что охватили мою душу!

Тело мое было, как бы соткано из упругих, сияющих волокон света, и я аккумулировал в себе всю мощь вселенной. Я поднял руки и, взмыв с балкона, полетел над засыпающим городом.

Внизу горели гирлянды уличных фонарей, в домах ещё светились жёлтые, зелёные, голубоватые пятна окон. Подо мной изогнулось темное лезвие реки Быстрянки, матовым серпом перерезающее город.

Дома казались рассыпанными по холмам чьей-то небрежной рукой, посреди улиц росли деревья с диковинными плодами. В воздухе был разлит никогда раньше не виданный мною, близкий к сиреневатому, свет. Создавалось впечатление, что я лечу во сне. Но это был не сон. Нет, это был не сон! То была явь, полная волшебной, невиданной мной раньше жизни. Скорее, сном – серым, унылым сновидением – было всё мое прежнее существование.

Все, о чем я здесь пишу, как я и сам понимаю, похоже на сказку. Ах, если бы это было так!

Я опустился на крышу одного из домов, покрытой желтой черепицей и уселся на конёк. Напротив меня находилось здание кинотеатра, и на его фасаде, освещенном огнями неоновых ламп, висели рекламные щиты. И вот что меня тогда поразило: никогда раньше не видел я таких сочных красок! В особенности выделялся красный тон – он словно пел, пылая живым ярким светом. А внизу ходили прохожие, я видел их, слышал все уличные звуки, но меня не видел и не слышал никто.

Я снялся с крыши, словно черный ворон, и стал парить над сонным городком.

То, что я сейчас выскажу, покажется вам вздором. Ну, и пусть! Пусть! Вот этот вздор!

Дома, деревья, даже уличные фонари казались мне живыми разумными существами. Я не могу объяснить, откуда взялось во мне это убеждение, но я знал, знал, что это так и есть.

Очень импонировали мне иные дома. Не те многоэтажные громады, что подавляют своей угрюмостью, но именно одноэтажные домики частных владений. Ах, что это были за милые наивные создания! Они походили на прелестных шаловливых деток, с лихо сдвинутыми, на затылки кепками крыш. Казалось, дома добродушно посмеиваются и строят мне рожицы, забавляясь.

Около одной такой хаты, озорно подмигнувшей мне бордовым окошком, стояла влюбленная парочка. Девушка прислонилась к стене спиной, раскинув руки и запрокинув голову с закрытыми глазами, а парень целовал её в шею, и его руки шарили по ее гибкому телу. Я уселся на ветку дерева и стал наблюдать. Внезапно девушка открыла глаза и посмотрела в мою сторону. Она испуганно хлопнула густыми кукольными ресницами и точно окаменела. Парень ласково спросил:

– Что с тобой, моя прелесть?

– Милый, мне страшно!

– Да что ты, глупышка, – нежным голосом проворковал молодой человек. – Я же с тобой.

– Милый, – зашептала девушка, – не оставляй меня. Я боюсь!

Я улетел. Эта сценка оставила у меня на душе неприятный осадок.

Не стану рассказывать всего, что мне довелось увидеть той ночью. И без того, думаю, меня уже сочли сумасшедшим. Замечу только, что в небесах кипела жизнь. Я видел, как там отворяются окна и из них выглядывают сказочные существа; на островерхой крыше какого-то дома сидел гном в лаптях и играл на свирели. Горели крупные белые звезды; всплывало солнце, и в его мягких лучах сияли витыми разноцветными куполами маковки небесных церквей.

Я видел лики святых, и я видел князя нашего города. Лицо у него монголоидного типа – холодное и равнодушное к людским страданьям. Он сидел в широкой воронке, занимавшей весь город, скрестив руки у могучего обнаженного торса.

Той ночью я забрел в какой-то парк. Там цвели деревья, и земля была покрыта нежными белыми лепестками, как снегом. В воздухе витал тонкий душистый аромат. За деревьями виднелась аллея, освещенная лилейным светом электрических фонарей. Я шел по аллее, ступая босыми ногами по нежным лепесткам, и вдруг увидел трюмо. Его зеркало было заключено в прекрасную резную раму. Подставка из черного дерева стояла на изящно выгнутых, словно паучьи лапки, ножках. С боков рамы отходили кронштейны в форме обнаженных, молочно-белых женских рук. Их ладони были приподняты, и в них стояли золотые канделябры с зажженными свечами. Я приблизился к зеркалу и посмотрелся в него.

Из чёрных пучин зазеркалья выглянул сморщенный старик, тускло освещаемый ручейками искрящегося света. Я с тоской всмотрелся в своё отражение.

Я был наг, и мое тело было вялым, какого-то безжизненного блекло-алебастрового цвета. Лицо ссохлось, как у древней мумии. Глаза – страшно усталые, пустые, потухшие и больные… Мне было не меньше тысячи лет!

Вдруг видение исчезло, и я увидел, как по поверхности зеркала заскользил бледный луч луны, серебря водяную дорожку, и плывущую по морю галеру. Её ростр был увенчан женской головой с крылатыми глазами. И в крутые скулы судна била чёрная волна, и на палубных скамьях сидели рабы, прикованные к веслам. И в одном из этих рабов я узнал себя… А потом на прибрежном утесе возник дом, и в его окне мерцал огонек; я бросил взгляд в окно и увидел какого-то человека в чалме. Он сидел за деревянным столом, и в его руке застыло гусиное перо. Золотистый свет свечи рассыпался по густо исписанным листкам бумаги, и человек смотрел вдаль, рассекая пространство лучистым взглядом.

Вдруг рядом заиграла музыка, и я посмотрел на аллею. Трое юношей в светлых сияющих одеждах шли меж цветущих деревьев. Они играли на гуслях, напевая мелодичную песенку чистыми нежными голосами. Волшебные напевы лились прямо в мое истерзанное сердце, и оно задрожало, отзываясь им, как живая струна. Я поспешил за певцами, но едва достиг аллеи, как музыка смолкла, а юноши исчезли. На серебристый бок луны надвинулась густая тень.

Я вышел из парка и очутился в узком извилистом переулке. Блестела, словно чешуя змеи, холодная мостовая в полумраке ночи. Три бетонных ступеньки уводили вниз, и от них шла наклонная брусчатка… Еще три ступеньки. И снова брусчатка… Поворот. С левой руки, над кривой стеной из бута, вздымался черный забор. Чернел фонарный столб. На нём покачивалась лампа с металлическим колпаком, рассыпая искры желтого света. Бренча цепью, над моей головой басисто залаяла собака. Большая лохматая голова вынырнула над забором и, люто оскалив пасть, остервенело задергалась на поводке. Из моей груди брызнула ответная волна гнева. Я приподнял руки, увеличиваясь в размерах и наливаясь страшной злобной мощью. В ушах зазвенела музыка войны. Медленно, не шевелясь, словно былинный змей-Горыныч, я взмывал над чёрным забором, над крышами домов и над трусливо заскулившей собакой. Набрав высоту, я неспешно поплыл под звёздным небом. Переулок сбегал на широкую извилистую улицу, похожую на русло высохшей реки. По ней змеилась балка и через неё был перекинут деревянный мостик без перилл. В стороне от моста бил черный фонтан, неподалеку горел костер, и возле него сновали какие-то люди. По другую сторону «русла» взбирались вверх прихрамывающие домишки. В некоторых окошках всё ещё горел свет.

Я подлетел к ближайшему из них и заглянул в него.

Перед трюмо стояла девушка в белой ночной сорочке и расчёсывала гребешком волосы. Она стояла ко мне спиной, и я мог видеть её отражение в зеркале.

Девушка была неописуемой красы. Лицо – с высоким чистым лбом, овальным подбородком и прекрасными линиями носа и губ, поражало своим изяществом и каким-то неземным сиянием. На её нежных щёчках виднелись крохотные веснушки… Такая девушка не могла существовать на Земле, она могла жить только в моих сумасшедших грёзах.

Проведя гребешком по густым прядям волос, девушка выключила свет и легла на кровать. Я продолжал нависать над открытой фрамугой. Прекрасная головка красавицы, в обрамлении пышных, чуть рыжеватых волос, покоилась на белой подушке, а её обнаженные руки лежали поверх простыни. Я любовался красавицей, и меня всё сильнее охватывало желание унизить её, швырнуть в грязь, растоптать её небесную красоту! Из моей больной груди выползала слепая ненависть. Зачем, ах, зачем она была так ослепительно хороша!

Очевидно, девушка каким-то образом почуяла меня. В её глазах вспыхнул ужас, и кулачки скомкали у груди простыню. И тогда я медленно, очень медленно, не спуская злобных глаз со своей жертвы, поплыл в окно.

 

7

…Я убежден, что в каждом человеке сокрыты такие лохматые джины, о которых он даже и сам не подозревает. Случается, что эти существа выскакивают на поверхность нашего мира из чёрных омутов подсознания и ужасают нас своим разнузданным видом. И причем это касается не только каких-нибудь одиозных личностей, но даже и всех без исключения людей.

Вот я – человек вроде бы и положительный, несмотря даже на все мои мелкие и как бы извинительные прегрешения на фоне всеобщей безнравственности и духовного упадка. И что же?

Едва лишь с меня были сняты печати нашего мира, – какой злобный уро́д выполз из моего естества под новые небеса! А ведь я, признаюсь уж теперь и в этом, любил покрасоваться своей высокой духовностью! Как тонко рассуждал я о литературе, божественных заповедях и прочих высоких материях!

Жалкий шут!

В ту ночь я увидел, кто я таков, и это было ужасно!

Скверная, скверная личность выползла на свет божий из моей телесной оболочки – уж можете мне поверить! Тупая, унылая личность со злым сердцем и с мертвыми глазами.

Я тащился по пыльным улицам, размышляя о всякой всячине, как вдруг мне в голову залетела мысль о том, что не худо было бы выпить чашечку кофе. Я поднял голову и осмотрелся. Район был малознаком, но во мне почему-то возникла уверенность в том, что поблизости должно быть кафе. И точно: квартала через два, у стены серого безликого здания, я наткнулся на парусиновый навес, под которым пили кофе какие-то молодые люди. Я зашел под навес и присел за свободный столик.

«Н-да… Скверная, скверная личность выползла под небеса этой злой темной ноченькой из своей змеиной норы, и задушила сказочную принцессу. А потом вернулось назад, в свою нору и принялось философствовать… Очень тонко и очень умно…»

– Мужчина, я слушаю вас.

«Н-да…»

– Вы что, оглохли? Вы будете делать заказ?

Голос был грубым, раздражающим. Я поднял голову. Мне показалось, что время остановилось. Замерли запахи, движения, звуки… Я сидел за столом, как каменная глыба.

Точно из тумана, стал прорисовываться колеблющийся образ девушки в белом кружевном переднике.

«Ну, что сидишь? Хватай! Души!» – визгливо закричали во мне злобные чёртики, и дикий разгул сатанинских сил забушевал в моей груди. Что-то завыло во мне и безумно захохотало. Я физически ощутил, как мои пальцы сжимают горло этой девушки.

Официантка испуганно попятилась от меня.

С огромным трудом я встал из-за столика и пошел прочь. 

* * *

…Случайностей нашем мире нет и быть не может. Всё, что происходит с нами, так или иначе, обусловлено цепью причин и вытекающих из них следствий. Тысячу раз уже проверял я этот тезис и ясно вижу, что прав со всех сторон. Ведь даже судьбы народов, а не только отдельных людей, зависят от того, что посеяли их отцы и деды. Все это абсолютно точно и не вызывает во мне ни малейших сомнений – космические законы работают чётко, как швейцарские часы.

Но стоит только делу коснуться меня – как мне сразу же кажется, что космические законы дали сбой, и что провидение совершило чудовищную ошибку. Я, например, почему-то абсолютно уверен в том, что, если бы Ольга вела себя по-другому – всё в нашей жизни сложилось бы иначе. Я думаю (и даже уверен в этом) что в нашем разрыве в большей степени повинна она!

Если бы только она любила меня так, как любил её Я! Если бы она умела прощать, быть снисходительной и нежной. Но, с первых же дней нашей супружеской жизни, она пыталась скрутить меня в бараний рог и превратить в какую-то дрессированную собачонку.

Все мое мужское естество протестовало против этого!

Я считал, что мужчина – это царь и бог в своей семье. На корабле должен быть один капитан. И горе тому, у кого на судне – капитан в юбке!

Вы даже не поверите, из-за каких пустяков у нас вспыхивали скандалы!

Я набрасывался на жену, словно разъяренный бык, у которого махали перед носом красной тряпкой, а она жалила меня, как скорпион – так больно! – и, как я теперь понимаю, с наслаждением.

Я кричал на нее, топал ногами и даже опустился до того, что однажды пустил в ход кулаки. А потом сам же, сам стоял перед ней на коленях, вымаливая прощение. Но она не прощала – о, нет! Она лелеяла все свои обиды и при каждом удобном случае тыкала меня носом в мою грязь.

У меня были подрезаны крылья, вот в чем дело! Я постоянно слышал от нее, как я плох и никчемен – но никогда, никогда она не попыталась поня́ть меня и как-то поддержать в трудную минуту.

Она всё мечтала о некоем прекрасном принце, какие бывают лишь в сказках, но сама-то не слишком соответствовала образу кроткой и любящей принцессы. Я же не хотел, чтобы она лепила меня под себя!

Я бунтовал, не желая смиряться, и всё отстаивал свою независимость. Это была война, которую я проиграл. И вот, в одно прекрасное утро, на голубом горизонте появилась шхуна под алыми парусами, и на её палубе стоял прекрасный принц.

Нет, я не осуждаю её. Быть может, он и впрямь хороший человек, и они уплывут в свой светлый мир под алыми парусами. Я просто пытаюсь доказать… пытаюсь доказать себе, какой я молодец!

Вот, я опять стал жалеть себя. И в этом – вся моя суть! Я снова стал нянчиться со своими обидами, и обвинять в своих злоключениях её, а не себя. И, даже после этой ужасной ночи, я всё еще пытаюсь найти себе оправдание.

Надо же, а! Космические законы дали сбой! Не разглядели, какой я молодец! 


* * *

Я брел по незнакомой улочке, сам не зная куда, точно был заведен неким ключом. В голове было пусто. Вместо сердца, в груди лежал камень.

Я думал о всякой всячине. О галерных гребцах, о чёрном зеркале, в котором я увидел себя стариком. И стоило мне прикрыть глаза – как передо мной проплывало улыбающееся лицо компаньона. А на него накатывал образ жены, и она кричала мне, прижимая к груди заикающегося сына, что это я искалечил ребенка, и разбил ее жизнь, и что теперь она уходит от меня к хорошему и порядочному человеку. И мелькало трясущееся лицо перепуганного шофера, и кто-то поддерживал меня под локоть, и шептал мне на ухо, что в таком состоянии мне ходить нельзя и следует подождать карету скорой помощи. А я все шел, шел вниз, по каким-то кривым ступенькам, и почему-то видел себя маленьким мальчиком. Вот я пришел со школы с ранцем за спиной. На мне – синяя курточка с большими накладными карманами на груди и с рукавами, застегнутыми у запястий на металлические пуговки. Вьющиеся волосы зачесаны назад, и на моем худощавом лице повыскакивали угри. Но они не портят моего лица. Я стою в бревенчатой избе, около лавки, на которой сидит мама. По дороге со школы я упал, поранил колено и порвал брюки. У меня болит нога, но боль я могу превозмочь. Мне жаль, очень жаль порванных брюк, и я горько плачу, а мама, прижимая меня к груди, ласково гладит мою русую головку. И столько беспредельной любви, и кроткой нежности изливалось на меня от моей мамы, что я заплакал.

Из глаз моих брызнули слезы.

Не знаю, что нашло на меня, но я вдруг засмеялся, как одержимый. Струившиеся из моих глаз слезы высыхали на горячих щеках, а я всё хохотал и хохотал.

Никогда в жизни мне не было так весело. Мне было море по колено. Я хохотал бы, даже если бы меня сейчас били молотком по голове.

Я стоял у столба, увлажняя его шершавый ствол горючими слезами и содрогаясь от приступов хохота. Надо мной, бренча цепью, залаяла собака. Я поднял голову и обомлел: над забором люто оскалилась знакомая мне уже пасть.

Сердце мое заныло, и такая безнадежная тоска охватила меня, что уж и не знаю, как я не умер на месте.

По знакомой брусчатке – пять шагов вниз. По трем знакомым ступенькам – еще ниже… Вот и эта улица, похожая на русло высохшей реки, а по ней змеится балка… За мостом без перилл стоят какие-то люди, и по их скорбному виду сразу ясно, зачем они тут собрались.

Едва волоча ноги, я протащился через мост, прошел мимо собравшейся на похороны толпы и вошел во двор через открытую калитку. Скорбящие люди стояли и здесь. Я вошел в дом и, пройдя по узкому коридору, попал в комнату.

На столе стоял гроб, обтянутый красным сукном, а в гробу лежала ОНА… Горло девушки было обвязано шелковой косынкой. У гроба, на табурете, сидела почерневшая от горя женщина со слезящимися глазами. Она нежно гладила чуть рыжеватые волосы покойницы и тихонько причитала: «Ах, ты, моя доченька! Моя ты принцесса… И какой же это изверг тебя со свету сжи-ил…»

Уж и не помню, как я вышел из этого дома.

Прочитано 2345 раз Последнее изменение 01 сен/ 2020
Николай Довгай

Живу в Херсоне. Член Межрегионального Союза Писателей Украины. Автор этого сайта.

Моя страница на facebook                                 Моя страница vk 
Группа "ПУТНИК" на facebook                          Публичная страница "ПУТНИК" vk

Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Последнее от Николай Довгай