04 июнь/ 2020

На закате дней Избранное

Автор
Оцените материал
(0 голосов)
На закате дней На закате дней

Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Сергей Есенин

1

Дом № 17 по улице Солнечной похож на раскрытую книгу, в корешке которой находится серая металлическая дверь. 

Около трех пополудни из этой двери вышел пожилой человек в очках с тонкой золотистой оправой – Иван Иванович Елагин собственной персоной.

Фигура у него была поджарая, а лицо как у пустынника на древних фресках, проводящего жизнь в посте и молитвенных бдениях – с подковообразным подбородком и высоким лбом мыслителя, увенчанным пространной плешью.

Был солнечный день бабьего лета, и он вышел из своей кельи на седьмом этаже в белой сорочке с короткими рукавами, сандалиях и широких старомодных брюках, подтянутых кожаным ремешком. В руке у него была потертая дерматиновая сумка.

На лавочке у подъезда сидели две «кумушки» – Ольга Викторовна Караваева и Антонина Гавриловна Гопак. Елагин поздоровался с ними и потопал своей дорогой. Ольга Викторовна посмотрела ему вслед и, качнув сухонькой головой, вздохнула:

– О-хо-хо… Совсем мужик подался.

– Да, – протянула Антонина Гавриловна. – Просто смотреть на него жалко. Такой бравый был, а после смерти жены...

Елагин не расслышал этих слов, но он угадал, что женщины судачат о нем. Минут через десять он был уже в Гранде.

В небольшом зале расхаживал охранник в униформе с округлым брюшком и бдительным оком следил за тем, чтобы покупатели не сперли чего-нибудь с лотков. Иван Иванович взял порожнюю тележку и двинулся к стеллажам с продуктами. Он неспешно передвигался вдоль полок, наполняя тележку провизией. Затем проследовал к кассе, рассчитался за покупки, переложил их в потертую сумку, вышел из магазина, обогнул ограждения перед тротуаром и поднялся по сбегающей вниз улице к пешеходному переходу.

В небе плыли пушистые облака, светило ясное ласковое солнышко, и листья на деревьях горели золотом и багрянцем. Машины лились сплошным потоком – одни с холма, а другие им навстречу, отравляя воздух выхлопными газами. Выбрав момент, Иван Иванович пересек улицу тяжелой походкой, дошел до бордюра, и тут сердце его защемило, а на глаза навернулись слезы.

Для того чтобы ступить на тротуар с правого края зебры, ногу следовало поднять довольно высоко, но к корабельной площади бордюр шел под уклон, и тут его высота уменьшалась. По этой причине его жена, когда она еще могла ходить, всегда тянула его влево. А он, по укоренившейся привычке, забирал в правую сторону – потому что так идти было короче, и она, молча, влекла его за собой, ибо уже утратила дар речи. И тогда он следовал за ней, и поднимался на тротуар, и она протягивала ему свои худые дряблые руки, и он вытягивал ее наверх. А потом вел к стоящей неподалеку скамеечке, чтобы она могла отдышаться и передохнуть перед тем, как они продолжат свой путь.

И всё это так живо припомнилось ему сейчас…

Вот и та скамеечка на железном каркасе с прогнившими рейками, на которой они сиживали когда-то – а сейчас её уже нет…  

Он проходил мимо автозаправки, погруженный в свои невеселые думы, когда возле него притормозила золотистая Хонда. Распахнулась дверца, и из машины выглянула его кума, Вика.

– Привет, – сказала она ему и улыбнулась.

Несмотря на то, что ей уже скоро должно было стукнуть пятьдесят лет, она еще сохраняла женскую привлекательность. Похоже, недавняя смерть мужа так и не выбила её из седла.

– Привет, – сказал он.

– Из магазина?

– Ну.

– Подвезти?

– Не стоит. Погодка стоит отличная, пройдусь пешком.

Они поговорили о том, о сем, и она поехала на заправку. Он не знал ещё, что видит её в последний раз, и что жить ей осталось не более двенадцати часов.

 

2

Виктория Сасс проживала в переулке Клубничном, за высоким кирпичным забором, от ворот которого, по новехонькой коричневой плитке, шел подъезд к гаражу в глубине двора. На фасаде одноэтажного дома под каштановой черепицей торчал глазок камеры наружного наблюдения, а на воротах красовалась табличка, извещавшая о том, что объект находится под охраной.

После работы Виктория обычно просматривала видеозапись с камеры наблюдения: не терлись ли в её отсутствие возле дома какие-нибудь подозрительные типы? Ибо типов, готовых позариться на чужое, в последнее время расплодилось немало.

Вечером, накануне трагедии, ей позвонила старушка-мать, Валентина Федоровна Колбасова, справилась у дочери, как идут её дела и пообещала прийти завтра часам к десяти – присмотреть за домом в ее отсутствие. Утром, в начале восьмого, набрала её номер – чтобы еще разок напомнить дочери, что придет непременно. Но, если положить руку на сердце, ей просто хотелось услышать ее голос.   

Однако Вика трубку не подняла.

Что же случилось? Возможно, она еще спала?

Но Валентина Федоровна прекрасно знала утренний распорядок дочери: подъем в семь часов, затем утренние процедуры, зарядка, легкий завтрак, почистила перышки – и в половине девятого уже за рулем своего авто.

Колбасова выждала минут десять и позвонила снова. Ответа не последовало. Возможно, Вика находилась в ванной? Или вышла во двор? Но когда и её третий звонок оказался безрезультатным – мать ощутила беспокойство.

Ведь выйти из дома дочь не могла: на работу ей к девяти часам, рано было еще. Возможно, что-то с телефоном? Она перезвонила ей на сотовый телефон, однако услышала лишь длинные гудки.

Минут десять или пятнадцать Колбасова пыталась дозвониться до дочери, и на сердце её становилось всё тяжелей: что-то случилось!

Она попыталась отогнать от себя дурные предчувствия: мол, всё это её глупые выдумки. Мало ли по какой причине Вика не берёт трубку?  Но материнское сердце настойчиво било тревогу.

Она оделась и, не позавтракав даже, вышла из дому. Ноги сами принесли её в тихий переулок, где проживала Вика. Вот и её дом.

Сейчас, сейчас она войдёт в него, и увидит свою девочку. И она представила себе, как Вика выйдет ей навстречу, и как улыбнется ей, удивленная её ранним приходом, и как станет отчитывать её за нелепые материнские фантазии…

Валентина Федоровна вставила ключ в замок калитки, однако же, к её удивлению, калитка оказалось не запертой. Она ступила во двор. Собака не выбежала ей навстречу, она отметила это, но не придала значения. Дверь в дом была распахнута настежь.

Почему?

Недоумевая, она поднялась на крылечко и вошла в дом.

Внутри царил беспорядок. Ей бросилось в глаза, что плазменного телевизора на тумбочке нет, ящики серванта выдвинуты, в них явно кто-то рылся, со стеклянных полок исчез хрусталь. На полу валялась пустая бутылка из-под коньяка.

Она заглянула в другие комнаты. Вики не было и там, и повсюду царил ужасный беспорядок.

Что же случилось с дочерью?

Она вышла во двор и подошла к гаражу: гаражные ворота оказались запертыми. Затем зашла за боковую стену гаража, где был разбит цветник на небольшом клочке земли и... увидела ее.

Дочь лежала в луже крови, на цементированной дорожке между цветником и гаражом. На ней был стеганый светло-малиновый халат, одна тапочка держалась на ноге, другая валялись поодаль. На лбу запеклась кровь, а на груди и животе расплылись багровые пятна от колотых ран.

Как она не рухнула в обморок, и что пережила в эти мгновения – одному Богу известно…

В восемь часов двадцать семь минут в дежурной части милиции раздался звонок, и женский голос сообщил, что убита её дочь. Звонившая женщина сообщила адрес, назвала свою фамилию. Прибыла оперативная группа. Осмотрела тело. На цветочной клумбе был найден окровавленный кухонный нож. Немного поодаль валялась швабра, и на её перекладине было обнаружено пятно крови. Пока криминалисты снимали отпечатки пальцев в доме и на возможных орудиях убийства, а также фотографировали мертвое тело и проводили иные следственные мероприятия, приехала следователь: Ильина Ольга Романовна. Это была женщина бальзаковского возраста, с очень хорошей фигурой, одетая в темно-зеленый брючный костюм. У нее было открытое приятное лицо, и от нее исходил тонкий запах парфюма и волнующих женственных флюидов. Встретишь такую женщину на улице – и никогда не подумаешь, что она может работать в милиции.

Ольга Романовна ознакомилась с оперативной обстановкой. Уже прибывший к этому времени врач сообщил ей, что смерть наступила в результате проникающих колотых ран в промежутке от двенадцати часов ночи и до половины второго (точнее он скажет позднее). Выслушав его, Ильина предложила Валентине Федоровне войти в дом, и они уединились на кухне.

Мать убитой женщины сидела за овальным стеклянным столом. Голова у нее плавала, как в тумане и, казалось, она не понимала даже, где находится и что происходит вокруг. Ольга Романовна мягко опустила ладонь на её руку и сочувственно сказала:

    – Я понимаю, у Вас горе. Но мы должны найти тех, кто это сделал. Вы можете отвечать на мои вопросы?

Колбасова сглотнула слюну и кивнула.

– Хорошо. Тогда скажите, каким образом вы обнаружили тело дочери?

– Утром я позвонила ей, – было видно, что слова женщине даются с трудом. –  Но она не отвечала на мои звонки, и я заволновалась.

– И пришли узнать, в чем дело?

– Да.

– У Вас были причины для беспокойства? Ей кто-нибудь угрожал?

– Нет.

– Возможно, её что-то тревожило?

– Нет.

– Вы уверенны в этом?

– Да. Вика никогда ничего от меня не скрывала. Она всегда рассказывала мне обо всем!

При этих словах Колбасова не удержалась и зарыдала. Она уронила голову на руки, скрестив их на столе. Худенькие плечи ее вздрагивали, и редкие седые волосики шевелились за её головой.

Ильина терпеливо ожидала, пока она выплачется. Она не в первый раз видела человеческое горе, но привыкнуть к нему так и не могла.

Ольга Романовна опустила руку на её судорожно вздрагивающие плечи и сказала:

– Успокойтесь, Валентина Федоровна.

Колбасова подняла голову, утерла ладошкой глаза.

– Да, да. Простите…

– Мы можем продолжать?

Колбасова кивнула.

– Итак, вы открыли калитку. Она была заперта?

– Нет, – промолвила старушка. – Я хотела открыть её ключом, но она оказалась уже открытой.

– А дверь в дом?

– Распахнута настежь.

– Были ключи от калитки и дома у кого-нибудь, кроме вас и дочери?

– Нет. Только у меня, и у Вики.

– Припомните. Возможно, вы, или же ваша дочь, давали их кому-нибудь?

– Ну, да… Викочка давала их одной женщине.

– Зачем?

– Ну, понимаете, – пояснила Колбасова, – мой зять перенес два инсульта и лежал, как колода. И за ним требовался постоянный уход. А Викуся бросать работу не хотела, ей надо было как-то дотянуть до пенсии. Вы понимаете? Ведь сейчас работу потерять легко, а найти новую – не так-то просто. Особенно в ее возрасте.

– И эта женщина присматривала за её мужем?

– Да. Но неделю назад Толик умер, Вика похоронила его, а ключи забрала назад. С тех пор я ежедневно приходила к ней, чтоб поддержать её и присмотреть за домом.

– А фамилию этой женщины вы знаете?

– Да. Это Соскина.

– Где она живет?

– Улица Солнечная, 17. На седьмом этаже. Номер квартиры я не помню, но там её все знают.

– Кем работала ваша дочь?

– Главным бухгалтером.

– Где?

– В морском порту.

Ольга Романовна прикрыла веки, стараясь не выдать охватившего её волнения. Теперь дело открывалась перед ней в совсем ином свете. От коллег из управления по борьбе с экономическими преступлениями и коррупцией она знала, что в морском порту проворачиваются махинации на очень крупные суммы. Ребята из УБЭП давно удили рыбу в этом мутном пруду и кое-каких судаков уже держали на крючке. Однако подсекать их было не велено: бандиты, жулики и генералы – все переплелись в одном клубке.

Не связано ли убийство Виктории Сасс с аферами в морском порту? Ведь все платежные документы шли через главбуха. Возможно, она знала нечто такое, что представляло для кого-то опасность? И её решили убрать? А дело обставить так, как будто бы это – банальное ограбление?

Но если это так… если это игры портовой мафии – а, скорее всего, так оно и было – то, какие ходы ей, Ольге Романовне Ильиной, теперь следует предпринять? Тут главное – не ошибиться. Раскрыв это преступление, она окажется на коне. Да только от него веяло чертовски сильным жаром. Смертельным жаром… Как бы не обжечься. Один неверный шаг, и…

– А эта Соскина, о которой вы говорили… – мягко произнесла Ильина. – Наверное, Ваша дочь хорошо знала её, если доверяла ей ключи?

– А! Галка Пьяные Трусы! – по лицу Колбасовой скользнула брезгливая гримаса, и она пренебрежительно махнула сухонькой ладошкой. – Это та ещё сука, прости Господи. Клейма на ней ставить негде. Сколько раз я говорила: Викочка, доченька, послушай меня, дуру старую! Гони ты из дому эту тварь подзаборную. Смотри, подведет она тебя под монастырь. Так это всё Толька, зять мой, настаивал: мол, она моя родственница! Пусть ухаживает за мной!

– А она родственница вашего зятя?

– Какая там родственница! – Старушка плеснула рукой. – Седьмая вода на киселе. Бывшая полюбовница она его, шлюха из шлюх – вот какая она родственница! – Колбасова взглянула на Ильину так, как будто бы собиралась открыть ей великую тайну: – Смотрите! – она подняла палец. – У зятя был дядька. Этот дядька ушел из своей семьи и женился на Шурке Соскиной. А у этой Шурки была дочь Галка, нагулянная ею, невесть от кого. Вот какая она родичка.

– А кем работал зять?

– Да никем. На шее у Вики сидел, Альфонс.

– А раньше?

– Фотографировал на свадьбах. И уж больно падок был до всяких молоденьких курочек. А Галка в то время начинающей шлюхой была. Вот он и начал фотографировать ее голой, во всяких позах. А потом продавал снимки разным типам из-под полы. Я как-то нашла в комоде несколько таких фотографий… Это ж такой срам, такой срам, прости Господи! – Валентина Федоровна перекрестилась. – Век прожила – а такой мерзости не видывала.

– И больше к вам в дом никто не приходил?

– Ну, еще Элеонора заскакивала иной раз вместе с этой сукой, чтобы помочь ей прибраться.

– А это кто?

– Дочка ее. Тоже профура конченная, как и её мамаша.

Ольга Романовна потерла пальцем лоб.

– Скажите, Валентина Федоровна, а дети у вашей дочери есть?

– Нет. Не дал Бог ей деточек.

– А другие родственники, кроме вас?

– Никакого. Одна она у меня была.

Ильина нахмурилась:

– Ладно, давайте посмотрим, какие вещи пропали.

Они поднялись из-за стола. Валентина Федоровна ходила по дому, перечисляла пропавшее имущество, а Ильина записывала в блокнот: «Хрустальная посуда, столовое серебро, плазменный телевизор, ноутбук, ковер, дубленка…»

– А из ювелирных украшений ничего не взято?

– Золотые сережки. Виточка никогда не снимала их с себя.

– Опишите, как они выглядели.

– Ну, такие висюльки, с изумрудными камешками. Очень красивые. А под ними идет ажурный бриллиантовый полумесяц. Я подарила их ей на свадьбу.

– А другие ценности, деньги – все на месте?

– Все ценное Вика хранила в сейфе. А в серванте у нее лежали только небольшие суммы на текущие расходы, но теперь там ничего нет.

– А где сейф?

Он был сокрыт за репродукцией с картины Айвазовского, изображавшей сцену морской баталии.

– Вы знаете шифр кода?

– Нет.

– Ничего, – сказала Ильина, – наши специалисты разберутся…

Она попросила одного из криминалистов принести нож, найденный в цветнике.

– Узнаете этот нож?

Колбасова посмотрела на окровавленный нож с широким длинным лезвием и деревянной ручкой. Он был упакован в целлофановый пакет.

– Да, – выдавила она из себя. – Это нож Вики. Она работала им на кухне.

Ильина дала знак, и вещдок унесли.

Дело казалось крайне запутанным. Если это были грабители – то почему они действовали так глупо: убили хозяйку, даже не попытавшись выяснить у неё, где хранятся деньги? И почему убийство произошло в глубине двора, за гаражом? Что побудило хозяйку выйти ночью на дорожку у цветочной клумбы, прихватив с собой кухонный нож? Вопросы, вопросы…

– Собака во дворе есть?

– Да. Барсик. Но он куда-то исчез. Я как вошла во двор, так и ждала, что он навстречу мне кинется. Но его не было.

– Вас это не удивило?

– Я не подумала об этом. Решила, что он, наверное, где-то на улице загулял.

Возможно, как раз лай Барсика и привлек внимание Виктории Сасс? И она, вооружившись кухонным ножом, вышла во двор и столкнулась там с неизвестными?

Но если это люди из портовой мафии – а Ильина склонялась именно к этой версии – то зачем было наносить женщине столько ножевых ран, каждая из которых была смертельна? При этом и на дверцах серванта, и на бутылке из-под коньяка «Наполеон», которая валялась на полу, и в других местах были оставлены многочисленные отпечатки пальцев. Преступники не стерли их даже с орудий убийств – кухонного ножа и швабры. Всё это выглядело так нелепо, как будто тут орудовали какие-то зеленые сосунки.

Она зацепилась было за эту мысль, но тут же отогнала ее: нет, нет, это маловероятно. Скорее всего, тут – разборки олигархов. Кому-то надо было вывести из игры главбуха, её деньги – это для них пустяки. А весь этот хаос – просто прикрытие, ширма. Надо копать в морском порту!

Тем временем, оперативники обошли соседей, но их опрос оказался пустой тратой времени – никто ничего не видел и не слышал. Ольга Романовна изъяла видеозапись из камеры наблюдения и, покончив с формальностями, уехала в контору.

Она поручила двум сотрудникам прочесать ломбарды и комиссионки – не всплывут ли где-нибудь сережки убитой?

Конечно, она не рассчитывала на успех. Для тех, кто убил Викторию Сасс, было бы сущим безумием продавать сережки, снятые с еще не остывшего трупа. Но – чем черт не шутит?

Записи видеонаблюдения тоже результата не принесли. Их попросту не оказалось. Случайность?

К одиннадцати часам ее вызвали на летучку к начальнику. К этому времени ей уже стало известно, что преступников было трое – их отпечатков не было разве что на потолке. Но в картотеке эти пальчики не значились.

Снова тупик.

Её ребятам удалось открыть сейф. В нём оказались документы на дом, паспорт убитой, свидетельство о смерти мужа. Отдельно лежали 22 тысячи долларов, 4 тысяч евро и 9 тысяч гривен. Бижутерия, лежавшая в позолоченной шкатулочке отдельно, скорее всего, не имела большой цены. Так что и здесь зацепок не было. 

Ильина доложилась начальнику по этому делу. Он спросил, что она намерена предпринять, и она ответила, что, прежде всего, хотела бы пошевелить палкой в морском порту – возможно, там всплывёт что-то интересное. Затем повстречаться с Соскиной и прояснить ситуацию с ключами.

Начальник линию её расследования одобрил, но предупредил:

– Только смотри там, поаккуратнее шевели. А то ведь можно и без палки, и без головы остаться.

Она возвратилась в свой кабинет.

Последние слова шеф произнес как будто в шутку – но в них чувствовалось предостережение: не разевай варежку, гляди, куда ступаешь!

И все-таки, Ольга Романовна решила начать с порта.

Она уже собралась выходить из кабинета, когда зазвонил её мобильный телефон. На связи был Паша, один из двух сотрудников, посланных ею на поиски сережек убитой.

– Есть! – услышала она его взволнованный голос. – Записывайте, Ольга Романовна! Негода Геннадий Яковлевич, 2000 года рождения от рождества Христова, проживает по переулку Овражному, дом №23. Час назад, или около того, принес в ломбард по улице Кутузова сережки. Золотые висюльки. Очень красивые изумруды. Под ними – филигранные полумесяцы. Все сходится, это они.

Неужели удача? И все оказалось так просто? Ей даже не верилось в такой легкий успех.

Она села за компьютер и подключилась к базе данных тех, кто уже попадал им на заметку. Ввела в строку поиска фамилию Негода, и выпало сразу четыре человека. Все они прописаны по адресу: Овражная, №23.

Негода Яков Кузьмич, 1964 года рождения, профессиональный вор-карманник, имеет три судимости, в настоящее время отбывает наказание в лагерях общего режима. Фотография не очень хорошего качества: тощий тип с темным костлявым лицом, лоб узкий, короткие щетинистые волосы, мертвящие угольки глаз…

Негода Ирина Игнатьевна, 1972 года рождения, его законная супруга. Одна судимость. Пырнула ножом собутыльника в пьяной драке. Три года условно – принимая во внимание тот смягчающий её деяние факт, что на момент поножовщины она являлась матерью двух малолетних детей. Ее фотография была немного лучше: огненно-рыжая баба с круглым лицом, усеянным крапинками.  Взгляд тяжелый, угрюмый. Расплывшиеся бедра. Талии, в обычном понимании этого слова, нет.

Отпрыски этой четы.

Негода Геннадий Яковлевич, принесший в ломбард золотые сережки. Имел несколько приводов в милицию за хулиганство и кражу металлолома. Состоит на учете в детской комнате милиции. Достиг совершеннолетия три недели назад, и теперь уже может отвечать за свои деяния по полной программе. Фигура – как и у отца: тощая, поджарая. От матери унаследовал рыжие волосы и веснушки на туго обтянутом кожей костлявом лице. Взгляд хищный, недобрый – молодой волчонок!

Потап Негода, 14 лет. Несмотря на столь юный возраст, уже сподобился сомнительной чести попасть в их картотеку: шарил в чужих дворах и огородах, орудовал на чердаках, воровал телефонные кабели. Одним словом, приобретал навыки, проходил курс молодого бойца. Внешне почти не отличим от брата. 

Через три четверти часа к переулку Овражному подкатил милицейский уазик, и из него вышла оперативная группа – машину оставили за углом, дабы не спугнуть «клиентов». Однако, как выяснилась вскоре, проехать к дому Негоды на автомобиле они все равно бы не смогли: метров через пятьдесят переулок начинал круто сбегать с холма узкой извилистой тропой. С обеих сторон возвышались гнилые покосившиеся заборы, над головами нависали ветви акаций и абрикос, а с левой руки петляла вонючая канава, прорытая помоями и дождевой водой. Идти по этой козьей стежке можно было лишь гуськом, подобно футболистам, выходящим на поле.

Нечетные дома шли по левой стороне переулка, но таблички с номерами вывешивать тут принято не было. И все-таки, оперативники сумели вычислить нужный им дом.

Это была старая покосившаяся мазанка – из тех, что воспевал в своих творениях Тарас Григорьевич Шевченко. Хатка сидела в яме, край её с течением времени обсыпался, и забор, соответственно этому, переносился все дальше на тропу, пока не вылез на её середину. Сооружен он был из разносортных кусков шифера, и это вносило свежую струю в угрюмый пейзаж. С противоположной стороны стояла облезлая хибара с заколоченными окнами, так что в этом месте следовало протискиваться бочком. За шиферным забором теснина обрывалась, и с правой руки взору открывался лысый бугорок, на котором был разбросан всяческий хлам, и росла чахлая травка – когда-то на этом месте стоял дом. А как раз против бугра, между забором из шифера и следующей хатой, словно в бильярдной лузе или же мышиной норе, схоронилась покосившаяся калитка, как бы раненная в левый бок. Из-за забора доносилась брань, уснащенная самой отборной матерщиной. И именно это обстоятельство и убедило сыщиков в том, что они вышли на искомый объект.

Бойцы проверили оружие. Осторожно просочились во двор через кособокую калитку и увидели перед собой открытую настежь дверь в убогую хату. Однако пьяные голоса доносились из сарайчика в глубине двора. Старший команды дал знак – и двое оперативников устремились в открытую дверь, а остальные двинулись к сараю.

Там пировало трое подростков. Они и глазом и не успели мигнуть, как оказались лежащими на полу лицами вниз. Все трое были пьяны в дымину. Двое из них – рыжеволосые братья Негоды, тут и к бабке ходить не надо. Третий – белобрысый шкет какой-то. Ему бы соску еще сосать, а не водку пить…

На следующий день Ольга Романовна докладывала на летучке по делу об убийстве Виктории Сасс.

– Снятые с ушей убитой золотые сережки были сданы в ломбард Негодой Геннадием Яковлевичем, 2000 года рождения, проживающим по адресу переулок Овражный, дом № 23. По указанному адресу обнаружены вещи с квартиры убитой: плазменный телевизор, ноутбук, посуда из хрусталя, женская дубленка и прочее. Отпечатки пальцев на ноже принадлежат Геннадию Негоде, а на швабре – его четырнадцатилетнему брату Потапу. Задержан и третий член банды, такой себе Пушин Тарас Григорьевич, о тринадцати с половиной лет от роду. Его отпечатки пальцев присутствуют на бутылке из-под коньяка «Наполеон», дверцах комода, а также рассеяны по всему дому – как и братьев Негоды. На момент задержания троица находилась в состоянии сильного алкогольного опьянения. На допросах они показали, что проникли во двор Виктории Сасс с целью хищения металлолома. Залаявшую на них собачку огрели камнем и выгнали со двора. На шум вышла хозяйка с ножом в руке и стала на них кричать. Они забежали за гараж, и она последовала за ними. Тогда четырнадцатилетний Потап, в целях самозащиты, как он пояснил, схватил швабру, которая стояла у стены гаража, и ударил ею по голове хозяйку дома. А его старший брат вырвал у женщины кухонный нож и нанес ей пять смертельных ран – тоже, по его словам, в целях самозащиты. После этого троица вошла в дом, распила бутылку коньяка «Наполеон», найденную ими в серванте, забрала плазму, ноутбук, дубленку и скрылась с места преступления. Ночью, в сарайчике у Негоды, пили самогон, отмечая успех своего предприятия. Под утро вспомнили о золотых сережках. Вернулись назад и сняли их с ушей убитой. Заодно прихватили ковер и ещё кое-какие вещички. Золотые сережки Геннадий Негода снес в ломбард, купил водки, сигарет, закуску, после чего троица продолжила банкет. До суда малолетки выпущены на подписку о невыезде, а Геннадий Негода взят под стражу.

Начальник отдела, тихонько постукивая пальцами по столу, задумчиво произнёс:

– Так, говоришь… портовая мафия к этому делу непричастна?

– Никак нет, Владимир Сергеевич. Теперь остается только прояснить эпизод с ключами от дома Виктории Сасс. Наши эксперты установили, что это – дубликат. И сделан он с тех ключей, которые, во время болезни её мужа, находились у Соскиной. Как они попали в руки к этим отморозкам – пока неясно.

– А они что пояснили?

– Двое молчат. А старший Негода, утверждает, что случайно нашёл их у калитки убитой. 

– Врет?

– Конечно. Этот тип якшался с дочерью Соскиной, а также водил дружбу с её сыном. К тому же Элен, так зовут эту девицу, бывала с матерью в доме убитой, и вполне могла быть наводчицей.

Начальник почесал затылок и изрёк:

– Хорошо. Работай.

Криминальная обстановка в их районе была отнюдь не радужной.

На днях были амнистированы толпы уголовников, дабы под эту сурдинку выпустить из тюрьмы бабу-ягу с оранжевой косой, и теперь они терроризировали население. На руках у гопников гуляло множество неучтенного огнестрельного оружия, а лучшие кадры были либо изгнаны из рядов милиции после фашистского путча кастрюлеголовых, либо уволились сами, глядя на весь этот кавардак. Герои майдана совсем охренели от безнаказанности.  Его самого, того и гляди, обольют зеленкой и бросят в мусорный бак…

Владимир Сергеевич поднял палец и дал последнее ценное указание:

– Но не затягивай. Нам некогда топтаться на месте. Сегодня утром трое в масках ограбили гражданку Елизарову. И, представь себе – в том же переулке, что и Викторию Сасс. Возьмешь это дело себе. Тем более, что и местность тебе уже знакома.

 

3

Об убийстве Виктории Сасс Елагин узнал на следующий день. Он проходил мимо скамейки, на которой сидели две кумушки: Караваева и Гопак.

– Иван Иванович, – окликнула его Гопак, – а ты слыхал, что Вику убили?

– Какую Вику?

– Да куму же твою!

Он с утра ходил в приват банк, где получал пенсию, потом делал некоторые покупки, и поэтому сия весть еще не долетела до него.

– Да, ну! – удивился Елагин. – Я же её только вчера видел.

– А сегодня ночью её убили.

– И кто же?

– Генка Негода со своим братком. И еще один шкет какой-то. А ключи они взяли у Соскиных.

– Точно?

– А то! Ведь Галка ухаживала за мужем Вики, и ключи у неё были. А Элеонора путалась с Генкой, и он её обрюхатил… Значит, она их ему и дала.

Логика у Караваевой была железной.

– К ним и милиция уже заявилась, – со злорадным торжеством присовокупила Антонина Гавриловна Гопак. – Сейчас за жабры возьмут!

В течении пяти минут, Елагин получил от этих Пинкертонов в юбках самые наивернейшие сведения:

  1. Убийцы пытались изнасиловать Викторию, но она их узнала, и они прикончили её, заметая следы.
  2. Из сейфа убитой было похищено сто тысяч американских долларов, шестьдесят тысяч евро, два килограмма золота в слитках, полкило ювелирных изделий и множество ценных бумаг, включая акции Газпрома. И это, кроме плазменного телевизора, ноутбука и всего прочего.
  3. В доле с преступниками находились Соскины. Они-то и передали ключи от дома бандитам, а те сделали с них дубликаты.

Выслушав эти новости, Елагин вошёл в подъезд и лифтом поднялся на свой этаж. Пинкертоны не соврали: у двери Соскиных действительно топтались представители правоохранительных органов.  

– Вы не знаете, Соскина дома? – спросила у Ивана Ивановича статная дама в строгом, бутылочного цвета костюме.

– Понятия не имею, – ответил Иван Иванович. ­­– Я только что пришел, как видите.

Он вынул из кармана ключ и начал вставлять его в замочную скважину. Дама приблизилась к нему, и он почувствовал её благоухание: от нее исходил нежный запах духов и дурманящих женских флюидов. Она спросила его тоном, располагающим к полной и безусловной откровенности:

– А как бы вы могли охарактеризовать вашу соседку?

Он сдвинул плечами.

– Никак.

– А все-таки? – она улыбнулась ему – мягко и доверительно, как это делала его покойная бабушка, угощая конфеткой.

– Видите ли, – сказал Елагин, – мы живем с ней на одной площадке, но тесных отношений не поддерживаем. Так что ничем помочь вам, увы, не могу.

Она отошла от него, нахмурив брови. Милиционерам надоело звонить, и они принялись барабанить в дверь:

– Откройте, милиция!

На пороге появилась Соскина – в мятом халате и с растрепанными волосами. Елагин открыл дверь и вошел в свою квартиру.

Он сбросил с себя пропотевшую одежду и принял душ. Потом надел майку и шорты – день был теплый, и он не стал одевать сорочку. Выпил чашечку кофе со сливками – эта была уже вторая за сегодняшний день, и подумал о том, что с этой пагубной привычкой пора кончать – решительно и беспощадно. Затем вышел на балкон.

Во дворе ребятня гоняла мяч, и он стал наблюдать за их игрою.

Он и сам любил играть в футбол, и иной раз, проходя мимо мальчишек, его так и подмывало тряхнуть стариной и показать этим недорослям, как следует финтить и наносить прицельные удары. Но он тут же одергивал себя, вспоминая о своем почтенном возрасте.  

Мысли его вернулись к Соскиной.

Как бы он мог её охарактеризовать? Он заявил этой милицейской даме, что никак – но это было неправдой. Уж кому-кому, как не ему, было знать своих милых соседей!

Покойный муж Соскиной работал телевизионным мастером – пока не спился окончательно и его не выперли с работы. Жену он колотил нещадно, как врага народа – и кулаками, и ногами, вообще всем, чем только подвернётся под руку – но на ней всё заживало, как на собаке. При этом он крыл ее таким матом, что мухи дохли от конфуза.

Жизнь в их квартире оживлялась под вечер – как в лучших домах Лондона и Парижа. Галина Соскина, как правило, к этому времени уже напивалась в вдребезги, а её дочь, если бывала дома, врубала магнитофон на всю катушку и из него гремела дикая попса. 

Был ли у них квартире притон?

Во всяком случае, вонь из нее шла специфическая, и какие-то упыри уголовной наружности то и дело шныряли в эту клоаку, воровато озираясь по сторонам. Выходили они оттуда со стеклянными глазами, и двигались очень осторожно – как космонавты в открытом космосе. 

Толян корчил из себя пахана.

Тело его было покрыто татуировками, говорил он, держа пальцы веером и выталкивая слова через нос, как это принято у блатных. Нередко в их квартире вспыхивали пьяные дебоши, и тогда соседи вызывали по телефону милицию.

Однажды Толян даже участвовал в перестрелке – как в самом настоящем гангстерском кинофильме – и был ранен пулей в ногу.

В тот день Елагин вышел на лестничную площадку и увидел кровавый след, ведший в открытую дверь соседа. Он пошел по следу. В прихожей лежал Толян без признаков жизни. На нем были серые мятые штаны и задрипанная рубаха. Одна нога – в сандалии, другая – босая, очень грязная, и чуть выше ступни виднелось пулевое отверстие, и из которого лилась кровь. В соседней комнате орал телевизор.

Елагин склонился над соседом и потряс его за плечо. Тот замычал, не открывая глаз, и стало ясно, что он жив. Елагин заглянул в комнату с орущим телевизором. Галка Пьяные Трусы лежала на топчане уже «готовая» – как и обычно в это время суток. Он попытался разбудить её, но безуспешно. Тогда он выключил телевизор, вернулся в прихожую, перетянул ногу раненому под коленом какой-то тряпицей и вызвал по телефону скорую помощь.

Нельзя сказать, чтобы она приехала слишком уж быстро. А когда все же приехала – врач задумчиво посмотрел на Толяна, важно покачал головой и сказал, брезгливо морща нос:

– Так он же пьяный.

– И что же из этого вытекает? – поинтересовался Елагин.

– Пусть проспится. А как протрезвеет – приходит в поликлинику.

– А если он истечет кровью?

– Ну, до утра, я думаю, доживет.

– Как Ваша фамилия?

– Зачем?

– На всякий случай. Если он умрет от потери крови – вы ответите за это, – пояснил Елагин. – Хотя у вас все вызовы фиксируются, не так ли? Так что узнать вашу фамилию не составит особого труда.

– И что же вы, прикажете тащить мне его на горбу? – возразил врач.  – Носилки в лифт не войдут.

– Я могу помочь вам, – сказал Елагин. – А если боитесь руки замарать – позовите шофера.

На второй день, к вечеру, Иван Иванович зашел к Соскиным справиться о здоровье Толяна. Тот сидел на табурете с перебинтованной ногой и пил пиво. Вид у него был – как у мумии, восставшей из погребальных пелен. Время от времени Толян как-то странно передергивал костлявыми плечами и смахивал с тощего тела нечто, видимое лишь ему одному. По его темному выпуклому лбу струился пот, и мутные глаза невидящие смотрели в одну точку.

– Ну, как нога, казак? – спросил его Елагин намеренно бодрым тоном. 

– Нормально, – хрипло булькнул раненый боец. – Через два дня буду танцевать!

– А кого это ты всё время смахиваешь?

– Пауков, – сказал Толян. – Достали уже. 

– А больше тебя ничто не тревожит?

– Да рожи всякие мерещатся, – пожаловался Толян и как-то по-детски улыбнулся. – К себе зовут.

– Куда?

Он ткнул пальцем в пол:

– Туда, куда ж еще.

Через полгода он пал в неравной битве с пауками и Зеленым Змием. Эстафету «славных дел» подхватила Галка Пьяные Трусы.

Выучку она прошла отменную.

За это время у неё развился туберкулез, и лицо почернело, как перепаханное поле. Мутные типы какие-то продолжали нырять в эту клоаку. Иные сожительствовали с ней сколько-то времени, потом исчезали, на смену им являлись другие, и это приводило Елагина в величайшее изумление.

Ведь Галка Пьяные Трусы была явно леди Гамильтон! И как же можно было клюнуть на такую? А вот, поди ж ты, находились-таки добры молодцы на земле Русской! 

Младшая Соскина, Элеонора, достигла половой зрелости и, как поется в одной популярной песенке, залетела. От кого именно – покрыто мраком неизвестности, как пишут во французских романах.

Родилась девочка. И до того она была хороша, так похожа на одного рыжего парнишку, что ей даже было жаль отдавать её в колокольчик. Но суровые будни жизни побудили её пойти на этот шаг.

Ведь жили-то они на гроши: с того, что мамка перепродавала на рынке, да получала по инвалидности. А на эти копейки особо не зашикуешь. И без того пилила ее день и ночь: тунеядка, проститутка, коза драная, когда работать пойдешь?

Юрка Соскин катился по наклонной дорожке. И компашка у него подобралась приблатнённая: известный всем фрукт Тарас Негода и его брательник, Потап. Оба были длинные, тощие, рыжеволосые и конопатые, отличались чрезвычайной тупостью, держались нагло, и ясно читалось на их рыжих лбах, что в скором времени их ждут тюремные университеты.

К семнадцати годам берда у Элеоноры округлились, груди налились, как спелые груши, и у неё начали появляться дорогие наряды, а держаться она стала как-то слишком уж вызывающе. 

Занималась ли она проституцией?

Скорее всего... Ведь на те деньги, что получала её мать, торгуя на базаре помидорами, так не упакуешься…

Взгляд Елагина опустился во двор, и он заметил, как по асфальтированной дорожке топает один из тех типов, что ходили в дружках у Галины Соскиной.

Этого гуся он запомнил хорошо – так колоритна была его фигура – длинная и вялая, как у глисты. Да, к тому же еще, однажды Елагину пришлось однажды с ним стакнуться.

В тот вечер из квартиры Соскиной донеслись истошные крики. Конечно, в том не было никакой новости, но на этот раз Соскина орала так, словно её режут на куски.

Елагин вышел на лестничную площадку и вошёл в незапертую (как и обычно в часы вакханалий) дверь соседки.

Обнажённая дама стояла на четвереньках, уткнувшись носом в грязный кафельный пол кухни. На костлявой корме у неё красовался синяк. В кильватере Соскиной стоял ее новый плейбой: длинный, блеклый и худой, с голым рябым черепом, смахивающим на яйцо индейки. Хилый торс его был обнажен, и яйцевидная голова блаженно и безумно плавала на тонкой шее. Еще не видя Елагина, он поднял палец и, повелительно ткнув им в пол, прохрипел:

– На колени, я сказал, сука!

Он начал расстегивать ширинку.

Иван Иванович приблизился к Казанове и негромко, но очень задушевно спросил:

– Ты что творишь, гад?

Увидев новое действующее лицо, мачо сник и часто замигал очами. Елагин поднял руки и возложил их на его цыплячье горло. Шея оказалась мягкой и податливой. Этот тип стоял перед ним – вялый, как слизняк, – вытянув руки по швам и не делая никаких попыток к сопротивлению. Елагин усилил давление пальцев на его кадыке и увидел, как глаза у мачо начинают вылезать из орбит. Пожалуй, так можно и задушить... Он разжал пальцы.

– Ты чо, в тюрягу захотел? – спросил Елагин. – Так я могу устроить. Сейчас звякну в милицию. Они приеду и оформят. Лет так на десять. Ну, так как, звонить?

– Звони, звони, Иван Иванович! – долетел до него пьяный голос Соскиной.

Она предприняла попытку встать на ноги. Хотя и с трудом, ей это удалось.

– А я напишу заявление, что он хотел меня изнасиловать!  

– Слыхал, что дама говорит? – спросил Елагин. – Заявление она накатает. Свидетель у нее есть. Следы побоев на её попке тоже присутствуют, не так ли? Что еще надо? И загремишь ты, сизый голубь, по полной программе.

– Давай, давай, Иван Иванович! Звони! – подзуживала Соскина. И, уже обращаясь к своему кавалеру, сварливо присовокупила: – Петух ты долбанный! Пи…

Из её рта изверглись потоки грязной матерщины.

– А теперь слушай, что я скажу, – сказал Елагин. – Сейчас ты уйдешь отсюда, и больше никогда здесь не появишься. И если я тебя увижу тут еще хоть раз – заказывай себе гроб с кисточкой. Ты понял?

Казанова кивнул.

– Не слышу!

– Понял, – пролепетал незадачливый Дон Жуан.

– Громче. Повторяй: «я понял!»

– Я понял!

– Так. А теперь – пошёл вон.

Елагин ухватил мачо за ухо и потянул за собой. На лестничной площадке он отпустил его, зашел ему за спину и дал хорошего пинка под зад коленом.

Конечно, некрасиво это получилось. Не по-христиански как-то. Однако же другого разговора эти типы не понимают.

Но через несколько дней этот гусь опять засветился у Соскиной, и она вела себя с ним так, как будто они справляли медовый месяц. Иван Иванович решил больше не вмешиваться в их амурные дела – милые бранятся, только тешатся.

 

4

Юра робко постучал в дверь, приоткрыл её, просунул в щель голову и неуверенно спросил:

– Можно?

Ему не ответили, и он вошёл в кабинет.

За столом сидел веснушчатый мужчина. Был он довольно крупного телосложения, лет тридцати, со светло-карими глазами; острижен коротко, рубаха стального цвета – в тон тусклым стенам комнаты.

Это был капитан Павел Носов.          

Он поднял на мальчика вопросительный взгляд, и Юра, вынув из кармана брюк повестку, робко сказал:

– Вот. Тут написано явиться в сорок третий кабинет.

– По какому вопросу? – спросил Носов тоном, не сулящим ничего доброго. Юра сдвинул плечами.

– Ладно, проходи… Садись…

Мальчик приблизился к столу и уселся на стул напротив сурового дядьки. Тот взял повестку, прочитал её и отложил в сторону. Потом сказал, не сводя с паренька внимательных глаз.

– Да… Влип ты, однако, Юрий Анатольевич… По полной программе! Убийство – дело нешуточное...

– Какое убийство? – не понял мальчик.

– Как это какое? Убийство женщины. Виктории Сасс. Знаешь такую?

– Нет.

– А вот дружки твои – братья Негоды и Потап Пушин её знают отлично… А ты, выходит, с ней незнаком?

– Не-а.

– А где ты был во время убийства?

– Когда?

– Вчера ночью.

– Дома.

– Кто это может подтвердить?

– Мама. И Элен.

– Какая Элен?

– Сестра моя.

– И что  же ты делал в эту ночь?

– Спал.

– А, может быть, ты был со своими дружками у той женщины, а? Смотри, ведь там стоит камера видеонаблюдения, мы можем это проверить…

– Ну и проверяйте…  

– Проверим. Обязательно проверим. Алиби-то у тебя нет. Мать и сестра не в счет, они лица заинтересованные и могут подтвердить всё, что угодно – даже и то, что ты был на Луне. Так что, если ты находился той ночью со своими дружками – лучше признаться тебе в этом чистосердечно, и суд это учтёт.

– Но меня не было там, дядя! Я же дома был! – запротестовал мальчик.

– Дома, говоришь? – Носов испытующе посмотрел на мальца. – Ну, хорошо. Допустим. С этим мы еще разберемся. Но ведь ты же не станешь отрицать, что водил дружбу с братьями Негода?

– И что с того?

– Да странно как-то получается… Ты не находишь? Они – твои кореша, а пошли на это дело без тебя. Почему?

– А я откуда знаю?

– Но Тараса-то они с собой взяли… Может быть, они и тебе тоже предлагали провернуть это дельце, да ты отказался?

– Нет.

– Точно?

Носов прекрасно знал, что этого пацана на убийстве не было, поскольку на месте преступления были обнаружены отпечатки пальцев троих фигурантов, и все они были задержаны. В противном случае, следовало бы предположить, что Юра был единственным из всех, кто действовал в перчатках. Но такое предположение было абсурдным. Тем не менее Носов сверлил юнца суровым взглядом, подготавливая его к главному вопросу – давил психологически:

– Ну, хорошо. Ладно. Давай тогда разбираться вместе.  Вот ты говоришь, что тебя с дружками не было – так?

– Так.

– Однако же у них оказались ключи от дома убитой, и с их помощью они проникли во двор. Возникает закономерный вопрос: откуда у них взялись ключи? Как думаешь?

Юра сдвинул плечами.

– Не знаю.

– Допустим. Но давай рассуждать логически. У кого имелись ключи от её дома? У твоей мамы. А кто еще имел к ним доступ, кроме неё? Ты и твоя сестра. Верно? Значит, кто-то из вас троих мог сделать с них дубликат и передать его преступникам. Логично?

Юра не ответил.

– Идём дальше, – продолжал Носов. – Твоя мать с этой шпаной ничего общего иметь не может. У них – своя тусовка, а у неё, как говориться, своя свадьба. Поэтому её мы можно исключить. Согласен с этим?

– Да.

– Значит, в чистом осадке остаётся лишь два лица, которые имели возможность передать ключи преступникам. Ты, и твоя сестра. Так?

Он поднял руку и показал ему два пальца, поднятые рожками:

– Только вас двое! Согласен ты с этим? Или, может быть, был еще кто-то третий? А?

Юра сдвинул плечами:

– Не знаю.

– А ты подумай.

Капитан не спускал с мальчика строгих вопросительных глаз. Юра неопределённо шевельнул плечами и повторил:

– Не знаю.

– Выходит, круг сомкнулся? – Носов соединил перед собой большие и указательные пальцы рук, демонстрируя сомкнутый круг. – И теперь нам остаётся только выяснить, кто же из вас двоих? Ты – или твоя сестра?  

Он продолжал сверлить паренька испытующим взглядом, и Юра опустил глаза.

– Ты водишь дружбу с этими босяками, – напирал Носов. – Твоя сестра, как мы уже установили, подружка старшего Негоды. Вы оба чудесно подходите на эту роль.

Они помолчали.

– Ну, – подтолкнул Носов. – Давай, рассказывай, как дело было.

Мальчик насупился, замкнулся – стало ясно, что такой тактикой его не прошибешь.

– Конечно, ты не знал, что всё так обернётся, – сказал Носов, смягчая углы. – А если б знал – то никогда бы на это не пошёл. Но Генка каким образом подбил тебя на это дело. Возможно, запугал, или наврал что-нибудь, сейчас это не суть важно. Главное – это установить истину. И если ты во всем сознаешься – тебе это зачтётся… Ну, как? Передавал ты ему ключи?

– Нет.

– Подумай, не спеши... Ведь если выясниться, что ты наврал…

Он снова получил отрицательный ответ.

Вид у мальчишки был правдивый. Капитан внимательно следил за его реакцией на свои вопросы – и ни разу не сумел подловить на признаках лжи. Похоже, он и в самом деле был чист.

– Ладно, так и запишем…

Носов вынул из стола лист бумаги, записал показания парня и сказал:

– Прочти, поставь дату и распишись.

Юра так и сделал. Он чем-то импонировал капитану – возможно, своей мальчишеской чистотой, которая еще оставалась в нем, несмотря даже на ту грязь, в которой он жил. Носов опустил ладонь на пухлую серую папку, лежащую на его столе и спросил:

– Знаешь, что в этой папке?

– Нет, – сказал Юра.

– Так вот, в ней нет ни белых пароходов, ни кругосветных круизов, ни красивых девушек и большой романтической любви. А есть только душная камера с решетками на окнах, да вонючие нары и тюремная баланда...

Дверь отворилась, и вошёл чернявый мужчина – такой же крупный, как и Носов, но только какой-то всклокоченный, с лицом мясистым и грубовато-ироничным. Это был капитан Алексей Звягинцев.

– Поэтому выводы делай сам, – заключил Носов, – что тебе больше подходит? Прогуливать уроки и якшаться со всякой шпаной – и в итоге загреметь в тюрягу, или прилежно учиться в школе, получить профессию, а потом жениться на порядочной девушке и стать уважаемым человеком.

Вошедший приподнял левую руку и постучал пальцем по запястью с часами, давая понять, что пора сворачиваться. Носов чуть заметно кивнул ему и завершил свою речь: 

– А попадешь в эту папку – и… ту-ту! По тундре, по железной дороге, где мчится поезд «Воркута – Ленинград». Усёк?

– Да.

Он подписал пропуск и сказал мальчишке:

– Твоя сестра тоже пришла?

– Да. Она в коридоре сидит.

– Зови её.

Когда паренек вышел, Звягинцев усмехнулся:

– Ему все эти твои проповеди до лампочки Владимира Ильича. Напрасно только воздух сотрясаешь. И вообще, тебя Алёна кличет – а ты тут тары-бары разводишь.

– Ничего, подождёт, – сказал Носов. – Прокрутим ещё Соскину и двинем.

В кабинет вошла Элеонора.

Вид у неё был весьма фривольный. Короткая юбчонка едва прикрывала трусы. Тугие полные груди плотно облегала бежевая майка, а на оголённом плече сидел татуированный паук. Она была смуглая, как цыганка, с настороженными нагловатыми глазами – такую на мякине не проведешь.

Расхлябанно виляя бедрами, Элен проследовала к столу капитана Носова и протянула ему повестку.

– Вызывали?

Капитан взял её и сказал:

– Присаживайтесь.

Девушка уселась на стул боком к столешнице и вызывающе закинула нога на ногу. Капитан Звягинцев сел за другой стол и стал разглядывать свои ногти.

– Вы знаете, зачем вас вызвали? – приступил капитан.

– Нет, – голос у неё был сухой, отчужденный.

– Тогда объясню. В переулке Клубничном убита женщина, Виктория Сасс. Преступники задержаны, и у них были обнаружены ключи от её дома. Следствием установлено, что они изготовлены по слепку с тех ключей, которые имелись у вашей матери. Таким образом, попасть к ним они могли от трех лиц – вашей матери, вашего брата, и вас. Это понятно?

Она не ответила.

– Вашу мать мы исключили. Остаетесь вы и ваш брат. Я только что побеседовал с ним. Он отрицает свою причастность к этому делу, и я склонен ему верить. Остаётесь вы.

Она нагло посмотрела на него:

– Почему я?

– Ведь вы – подружка Геннадия Негоды, не так ли?

– И что с того? Это не ваше дело. Я имею право встречаться, с кем захочу.

Голос у неё был враждебный, глаза – злые.

– Конечно. И мы не покушаемся на ваши права. Но, поскольку вы находились в близких отношениях с…

– Я, кажется, уже сказала вам, что вас это не касается.

– Хорошо. Тогда поставим вопрос иначе: вы передавали Геннадию Негоде ключи от дома Виктории Сасс?

– Нет.

– И как же они, по-вашему мнению, попали к нему?

– Вы милиция – вы и разбирайтесь.

– Но какие-то соображения на этот счет у вас имеются?

– Нет.

– Подумайте хорошенько. Ведь на суде вы будете привлечены нами в качестве свидетеля. И за дачу ложных показаний предусмотрена статья уголовного кодекса…

Он проваландался с ней минут десять, но так ничего и не добился. Когда она ушла, Звягинцев протянул:    

– Да-а… Не мешало бы окропить твой кабинет святой водой… А то вроде как как серой потянуло…  

Через минуту они уже входили к Романовой. Та просматривала какие-то бумаги, сидя за своим столом. При их появлении она оторвалась от них и посмотрела на вошедших строгими красивыми очами, однако это ничуть не смутило её подчиненных. Они вальяжно расселись на стулья у её стола и Звягинцев, расплываясь в широкой улыбке, сказал:

– Вот, привёл тебе этого обормота! Любуйся!

– Паша, – с укоризной в голосе произнесла Ольга Романовна. ­– Я же просила тебя явиться к двум часам. А сейчас сколько?

– Виноват. Исправлюсь, – по-уставному четко произнёс Носов, бросив взгляд на наручные часы.

– Кончай выпендриваться, – сказала Романова. – Ты не во МХАТе. Доложи, что там у тебя по делу Елизаровой.

– Работаем, – отрапортовал капитан.

– Паша, а конкретнее можно? Или я должна из тебя каждое слово тянуть?

– Да та же лабуда, что и в деле Дембицкого, – поморщился Носов. ­– К её хате подкатила машина, из неё вылезли двое в масках, ворвались в дом, показали бабке пистоли и потребовали восемь тысяч зеленых. Бабка, ясное дело, струхнула, и деньги отдала.

– А откуда у неё взялась такая сумма? С пенсии отложила?

– Так у неё же сын моряк, он ушёл в рейс, а баксы оставил матери на хранение. Решил, что так надежнее будет, чем держать в их квартире в свое отсутствие.

– Но откуда же налетчики прознали деньгах?

– А всё водка, всё она, окаянная! Бабулька-то любила заложить за воротник. Ну, и на день рождения у своей соседки подпила маленько и начала трезвонить, что её сын хочет купить крутую тачку. И что деньги, мол, в количестве восьми тысяч американских долляров, у неё под матрасом лежат. А на этих посиделках было восемь человек. Вот круги по воде и пошли.

– Ты прощупал гостей?

– Обижаешь, Ольга Романовна!

– И что?

– Дохлый номер. Это ж надо каждого отполировать – кто с кем контачит, кто-кому фигу в кармане держит. Да и вообще, похоже, там орудовали воины света. А они же у нас неприкасаемые. Так что никто тебе не позволит до них и пальцем дотронуться.

– И что заставляет тебя думать, что это – кастрюлеголовые?

– Да уж слишком нагло они действуют. Подъехали к её хате средь бела дня, не скрываясь, только рожи масками прикрыли. Сняли дань – и спокойно укатили. Чувствует полную свою безнаказанность, понимают, что за них впишутся, и что им всё сойдёт с рук.

– А что там с делом Сасс?

– Пока ничего нового.

– Выяснил, откуда у них взялись ключи?

– Нет.

– Плохо. В этом деле не должно оставаться никаких лакун.

– Побойся Бога, Оля! Убийцы найдены, улики железные… Передавай дело прокурору – и с плеч долой.

– Послушай, Паша. Ключи попали к пацанам из квартиры Соскиных, других вариантов нет, и ты это знаешь не хуже меня. Значит, надо прояснить этот эпизод до конца, чтобы потом не было никаких загвоздок.

– Да опросил я этих Соскиных, всех опросил, включая даже и их кошку Мурку, и все идут в отказ.

– А соседи? Ведь на площадке с Соскиными живет пожилой мужчина. Возможно, он что-то видел или знает… Ты к нему заходил?

– Послушай, Оля, я уже совсем зашился, – попробовал отбиться Носов. – Дел невпроворот. На мне же, кроме этих Соскиных, висит дело Дембицкого и Елизаровой, а также кража в переулке Табачном…

Алексей Звягинцев, с широкой улыбкой на красноватом лоснящемся лице, развел руки в стороны, вставая грудью на защиту своего коллеги:

– И в самом деле, Ольга Романовна! И там пашем, как проклятые!

– Мальчики! – возвысило голос начальство. – Я что, неясно что-то сказала? Работайте, работайте!

 

5

В палате № 5 стоял запах лекарств, женского пота и еще чего специфического, присущего только больницам. Воздух был спертым. Центральную фрамугу в окне приоткрыли и в нее, сквозь пыльную москитную сетку, проникал легкий ветерок.

Женщины лежали на койках с таким видом, как будто они покоились в гробах. Лишь одна молодая женщина в легком цветастом халате и тапочках с помпонами восседала на кровати у тумбочки.

Елагин осторожно заглянул в приоткрытую дверь.

Жена спала у окна, прикрытая простыней. Увидев его, молодая женщина снялась с места и засеменила ему навстречу. Она приветливо улыбнулась и тихонько сказала:

– Ей только что сняли капельницу, и она уснула.

– Хорошо, – шепотом ответил он ей. – Пусть спит. Я подожду.

Фигура у неё была полная, лицо округлое и свежее.

– Я позову вас, как только она проснется, – сказала она, продолжая приветливо улыбаться.

– Хороша, Катя. Я посижу там, – Елагин махнул рукой в сторону лестничной площадки.

Эта девушка уже шла уже на поправку, и её должны были выписать со дня на день.

Елагин пошел по коридору.

Он навещал жену дважды в день – утром и вечером. Приносил ей еду, покупал лекарства в больничной аптеке, прогуливался с ней во дворе.

Она долго не желала ложиться в больницу. Этому предшествовали их бесчисленные походы к всевозможным массажистам, костоправам и целому сонму врачей. Остеохондроз, артрит, боли в голове, спине и ногах – все это были еще лишь одни только цветочки. И эскулапы, не будь дураки, качали из них денежки, словно насосы. Наконец ей стало совсем худо, и она сдалась.

Он просидел минут пять в кресле с фанерным сиденьем под обшарпанной стенкой, выкрашенной в ядовито-зеленый цвет, а потом решил, пока жена спит, побеседовать с врачом.

Он двинулся по коридору к кармашку у наружной стены. За столом весьма внушительных размеров сидела красивая медсестра в тщательно отглаженном белом халате с накладными кармашками. Солнечные лучи вливались в широкое окно за её спиной, золотя её рыжеватые волосы. Сбоку, у грязно-зеленой стенки томился в кресле худощавый мужчина в больничной пижаме.

Елагин остановился у стола медсестры и спросил:

– Ирина Васильевна у себя?

Девушка отверзла свои уста и изрекла:

– Да.

– К ней можно зайти?

– Да.

Елагин подошёл к двери врача, постучал в неё костяшками пальцев, открыл её и вошёл в кабинет.

Докторша сидела за столом и просматривала какие-то бумаги. При его появлении она приветливо заулыбалась. Как-то слишком уж приветливо, и это насторожило его.

– Я к вам по поводу Елагиной Тамары Михайловны, ­­– сказал он, подходя к врачу.

Она указала ему на стул:

– Присаживайтесь.

Ей было не более тридцати пяти лет, но из-за своей полноты она выглядела значительно старше. Лицо – белокожее, щеки упитаны, очень упитаны, редкие с проседью кудряшки волос покрашены в соломенный цвет. Передвигалась она на своих распухших ногах не слишком-то резво, а при ходьбе по лестницам задыхалась – поговаривали, что у Ирины Васильевны был сахарный диабет и какие-то проблемы с сердцем.

– Меня беспокоит состояние моей супруги, – сказал Елагин, опускаясь на стул. – С каждым днем ей становится все хуже и хуже.

Она кивнула – не поднимая глаз. Улыбка висела на ее лице, как защитная маска у электросварщика.

– Во-первых, она почти ничего не ест.

Снова кивок головы.

– И чего я только не делаю! И творожки ей перетираю со сливками, и фруктовые пюрешки даю – но глотать ей становится все труднее. А уж о том, что в столовой готовят – и говорить нечего. Этого она вообще есть не может. Дал ей вчера выпить немного сладкого сока – так она вдруг стала так задыхаться… насилу откачали.

Опять покачивание головой. И какая-то бледная, вымученная улыбочка:

– Дело в том, что сладкие соки насыщены клейковиной, – пояснила Ирина Васильевна. – ­­А она вяжет горло. Нужно было сразу дать ей воды, чтобы промыть гортань.

– Мы так и сделали. 

Они помолчали.

– И с речью у нее проблемы тоже усугубляются.  Язык дрожит, заикается все сильней. Слова уже едва выговаривает.

– Да, – печально качнула головой Ирина Васильевна. – Неприятные симптомы… к сожаленью.

– Совсем ослабла, – продолжил Елагин, –  как с креста снятая стала. Руки – словно плети, ладонь в кулак сжать не может. Может быть, купить ей резиновый шарик, чтобы она упражнения делала?

Ирина Васильевна сдвинула плечами и кисло улыбнулась:

– Не думаю, чтобы это ей помогло.

– А что же может ей помочь? Лекарства, которые вы ей прописали, не дают результатов. У нее сильная отдышка, она то и дело заходится кашлем. Вы говорили, что ей надо почаще гулять на воздухе, чтобы вентилировать легкие. Так вот, пошли мы вчера с ней на прогулку. Прошли метров сто по Николаевскому шоссе, перешли, с горем пополам, переход – и тут ей стало так плохо, что она едва не потеряла сознание. Уж не знаю даже, как мне удалось привести ее назад.

– Не надо вам выходить за пределы больницы, – сказала Ирина Васильевна. –  Гуляйте во дворе.

– Хорошо. Но что же все-таки делать? Есть какие-то методы, чтобы помочь ей?

Улыбочка. Бледная, вымученная улыбочка.

– К сожалению, ничего утешительного я вам сказать не могу. Сегодня, по моей просьбе, её осматривали специалисты из областной больницы. И мои предположения подтвердились… 

– Какие предположения?

Ирина Васильевна виновато улыбалась, избегая смотреть ему в глаза.

– Ну… Вы знаете… на свете есть много всяких тяжелых болезней… СПИД, туберкулез… –  она тщательно подбирала слова. –  Они у всех на слуху, и их все боятся. Но почти все эти заболевания уже научились лечить – с большим или меньшим успехом… А есть такие болезни…  очень редкие, и о них мало кто знает… которые, к сожалению, пока не поддаются излечению.

– И?

– И у вашей жены как раз такой случай… к сожалению.    

– Это точно?

– На девяносто девять процентов. Чтобы сказать со стопроцентной уверенностью, необходим полный анализ. Очень дорогостоящий и очень болезненный анализ. Но это будут только дополнительные мучения для вашей жены, и, откровенно говоря, он ничего не даст. Вся симптоматика указывает на то, что помочь мы ей не в силах… к сожалению…

– Но, может быть, это у нее последствия инсульта? – сказал Иван Иванович, хватаясь за соломинку.

– Да… Симптомы, действительно, схожие, – кивнула Ирина Васильевна. – И в этом случае это было бы для нее благо. Но я наблюдала ее почти целый месяц, и пришла к выводу, что это не так. И мои коллеги это подтвердили…  к сожалению. 

– Вот как? И что же они подтвердили? Что это за болезнь такая?

– Ну, если в двух словах, то это заболевание центральной нервной системы. В коре головного мозга начинает происходить гибель двигательных нейронов. Почему это происходит, науке пока неизвестно. Строят разные версии, гипотезы, но все это пока на уровне догадок. Предполагают, что иммунная система, по каким-то причинам, дает сбой и начинает уничтожать свои же нейроны, принимая их за инородные тела. Гибель каждого такого нейрона соответствует одному подергиванию языка, как у вашей жены… или же мышцы. А наблюдаемые нами симптомы – слабость в конечностях, удушье, мышечная атрофия, судороги, нарушения речи и глотания – они характерны и для других заболеваний, и поэтому диагностика на ранних стадиях сильно осложнена. Но сейчас уже стало вполне очевидно: у вашей жены именно эта редкостная болезнь... к моему глубокому сожалению.

– И что же, выхода нет?

Он всё еще не хотел верить ее словам, надеясь на какое-то чудо. Она отрицательно покачала головой:

– Нет. К сожалению. Это у нас уже не первый такой случай… Каждый год к нам поступает два-три таких больных, и...

Она вымученно улыбнулась, и он опустил голову.

– … Мы постараемся, конечно, замедлить течение болезни, облегчить ее страдания.  Но это все, что можем для нее сделать… К моему глубокому сожалению…

Она избегала смотреть на него. Он собрался с духом и спросил:

– И сколько ей осталась?

В ее больших серых глазах застыла печаль. 

– У каждого больного эта болезнь протекает по-разному. Чаще всего, она длиться три – три с половиной года, от ее начальной стадии. Но учитывая, что у вашей жены уже не начальная стадия… И принимая во внимание ее общее состояние… я думаю… года два…

Она взглянула на поникшего Ивана Ивановича и добавила:

– Или, может быть, два с половиной…

Он промолчал.

– Да, не повезло ей… – сказала она, улыбаясь. – Такая хорошая женщина… И мы бы очень хотели ей помочь…

Он вышел из ее кабинета в таком состоянии, как будто ему ударили обухом по голове. Прошел по коридору, не замечая ничего, как бы в тумане. Сошел по лестнице вниз, на первый этаж. Купил в аптечном киоске лекарства. Поднялся опять на этаж и сел в кресло у траурной темно-зеленой стены.

Там и сидел он, уронив голову на грудь, пока не появилась Катя.  

– Она уже проснулась, – сказала девушка. – Идемте.

Он поплелся за ней.

Жена лежала на кровати, как высохшая мумия. На исхудавшем лице – ни кровинки. Увидев его, она взволнованно просипела, сильно заикаясь:

– Что, пришел! – в ее карих глазах он вдруг увидел ненависть. ­– Ничего мне от тебя не надо! Можешь уходить!

Он опустился на краешек койки и положил руку на ее иссохшую ладонь, лежавшую на белой простыне. Погладил ее, как ребенка.

– Что с тобой, Томочка? – он мягко улыбнулся.

– Ничего!

– Ну, перестань, перестань, моя хорошая.

– Оставь меня!

Женщины наблюдали за ними со своих коек с неподдельным любопытством.

– Томочка, а я принес тебе творожки, сливки, компотик – он не сладкий…

Он начал выкладывать из пакета продукты и ставить их на тумбочку.

– А еще ты просила меня принести тебе синий халатик и трусики… Вот, посмотри, этот ли халатик ты имела в виду?

Она кивнула ему: мол, этот.

– Может быть, поедим творожка? – предложил он.

Она покачала головой отрицательно.

– Ну, чуть-чуть.

Она снова дала ему знак: не хочу.

– Ну, хорошо, ­–  сказал он. – Ладно. Поедим потом, после прогулки.

Она подняла руку, показывая ему, что хочет встать. Он помог ей подняться и сесть на кровать, надел на её ноги тапочки. Она указала пальцем на полотенце, висевшее на спинке кровати. Он взял полотенце, мыло и повел ее в туалет.

Через некоторое время они уже спускались на первый этаж. Он держал ее под руку с левой руки, а правой рукой она опиралась на перила лестницы. На ней был ситцевый халатик с цветочками – тот самый, что он принес ей только что, и она двигалась с большим трудом, время от времени, останавливаясь на ступенях, чтобы отдышаться.

Наконец они спустились в вестибюль, пересекли его и, выйдя на крыльцо, сошли во двор.

Было около пяти часов, дневная жара уже спала. От пятиэтажного здания больницы падала густая тень, и в ней лежала полоса асфальта, за которой произрастали вековые деревья. 

Они дошли до ворот по асфальтовой полосе, потом повернули назад, и двинулись в обратном направлении. Приковыляли к другим воротам. Развернулись, легли на прежний курс.

– У тебя, наверное, дома много дел, – сказала она с горечью. – А ты тут возишься со мной…

– А какие у меня дела? – он удивлённо пожал плечами. – Нет у меня никаких дел. И спешить мне некуда. Мы можем гулять с тобой сколько угодно. 

Вчера он застал ее в почти таком же дурном расположении духа, но ему удалось рассеять его. И когда они расставались, она улыбалась ему и глядела на него с нежностью. Утром жена тоже держалась молодцом. Что же произошло теперь?

Вскоре она утомилась и захотела присесть.

Под сенью старой липы, неподалеку от невзрачного белёного здания, стояла лавочка.

– Посидим тут? – спросил он.

Она помотала головой: нет, и он понял, почему.

Это место вызывало у неё неприятные ассоциации – как, впрочем, и у него тоже. Вчера, после их неудачной вылазки за территорию больницы, они присели на эту скамейку. Но едва она отдышалась, как из мертвецкой (рядом находился морг) вышли две молоденькие медсестры. Они достали сигареты, закурили и начали о чем-то говорить. Ветерок веял в сторону их скамейки, девицы стояли в пяти шагах от них и дымили, как паровозы – разве что дым из ушей не валил. Жена закашлялась, схватилась за грудь и стала задыхаться, но они, как ни в чём ни бывало, продолжали курение.

И тут он не удержался и накричал на них. Из мертвецкой вышел какой-то тип с толстой помятой физиономией и в неряшливом халате – очевидно, их босс. Он наорал заодно и на босса, пригрозил ему пойти к главврачу и накатать на них жалобу.

Босс молчал, как рыба. Вид у него был сонный, флегматичный – словно у марсианина. Поторчав немного у двери, он скрылся в покойницкой. За ним ушли и медсестры. Все это они проделали, как в немом кино. 

Другие скамейки оказались заняты, тут и там сидели курящие больные. Она едва волочила ноги, когда им, наконец, удалось найти свободное местечко. Они сели на лавочку. Он обнял ее за плечи и привлек к себе.

– Томочка, – сказал он. – Держись, родная. Я люблю тебя.

В ее карих глазах он увидел невыразимую тоску.

– Ну, что с тобой, моя хорошая, моя родная?

– Ничего…

– Что-то случилось? Скажи.

Она сказала, очень сильно заикаясь:

– Эта корова толстомордая! Она ничего не понимает! Только ходит и лыбится, дура. Все её лекарства можно выбросить в помойку. Только деньги даром тратим. Сама ничего не знает, так позвала врачей из областной, и сегодня они осматривали меня…

– Так?

– А самый главный из них все покачивал головой, да цокал языком и смотрел на меня так, как будто перед ним уже покойник…

– Ну, ну… – он погладил ее по седой головке. – Не вешай голову, родная…

Она уткнулась ему носом в плечо – жалкая, беспомощная:

– Ваня, спаси меня! Я не хочу умирать!

Жена угасала, как свечка. Ела словно воробышек, жила на уколах и обезболивающих порошках. Через две недели, совершенно опустошенную, он забрал ее домой. И началась изнурительная битва, которая тянулась почти два года.

Как ему удалось выстоять в ней – он и сам этого не понимал.

Её мучили сильные боли в ногах и спине, участились судороги, и не было ни одной ночи, в течение которой они могли бы выспаться. Постоянная бессонница выматывала. Он научился делать ей уколы, массажи, компрессы, натирания всевозможными мазями, ножные ванночки. И днем и ночью водил ее в ванную по множеству раз, и там разогревал ее тело под струями горячей воды – и тогда её боли на короткое время отступали, но затем возвращались вновь, и все опять катилось по тому же накатанному инфернальному кругу. Нужно было готовить и особые жидкие кашицы, и многократно перетирать их через ситечко, и прибираться в доме, и бегать в магазины – словом, он заменял собою и сиделку, и домработницу, и медсестру. И не было ни одного дня (а случалось и ночи) когда бы он не молил Бога об ее исцелении.

И – все напрасно. Состояние ее ухудшалось. Проглатывать пищу становилось все трудней. И речь ее становилась все невнятнее и, наконец, перешла в мычание, и он стал держать наготове тетрадку и карандаш, в которой она делала для него свои записи:

«Ваня, я не хочу больше жить. Убей меня!»

Ходить она перестала приблизительно через месяц после того, как он забрал ее из больницы. Сидела в своей спаленке. Он подсаживал ее на стул, и она становилась на нём на колени, положив локти на столешницу стола, на которой он раскладывал подушечки. Это была наилучшая поза для ее страдающего тела.

Очень часто он встречал рассвет, ни сомкнув глаз, и затем падал на кровать, как подстреленная птица. Но опять раздавались ее стоны, и он отрывал тяжелую голову от подушки и, словно в фантасмагорическом сне каком-то, брел к ней – чтобы разделить ее боль.

Боль, не утихающую даже и в минуты её краткого сна.

Чтобы облегчить ее страдания, он ложился с ней в кровать, и прижимался к ее родному одряхлевшему телу и прилеплялся к её ноющим ногам. И тогда её боль каким-то непостижимым образом перетекала в его ноги.

И тогда жена погружалась в дрёму, а её боль начинала разгуливать по его костям.

Был и еще один метод, который он выдумал для облегчения ее страданий.

Чтобы обеспечить отток крови от её ног, он клал их себе плечи и сидел на кровати, стараясь не шевелиться. Постепенно боль в её ногах отступала, и жена засыпала, и он стерег её драгоценный сон в ночной тишине. Но сидеть на постели с побранными под себя ногами, было не так-то просто, и голова его наливалась чугунной тяжестью. Он клевал носом. Полчаса… Хорошо, если проходил час – и она просыпалась. И опять он массажировал её, и натирал её ноги всевозможными целебными мазями, и делал ей уколы, и всему этому не предвиделось никакого конца.

Он не знал, какие физиологические процессы протекали в ее организме – однако же мочиться жена стала очень часто, и теперь в их спальне стояло пластмассовое ведро, на которое он то и дело усаживал её. И на бедрах ее образовались пролежни, и они начали кровоточить, и он поднимал ее на руках, как малого ребенка, и перекладывал с бока на бок. И душа его страдала, видя её непрестанные мучения. И он сам стал похож на какую-то угрюмую тень…

Ах, куда же кануло то молодое время, когда он увидел ее впервые на танцах – такую красивую, стройную и юную. И с эстрады звучала джазовая музыка, и лилась беззаботная песенка:

И я иду к тебе навстречу,

И я несу тебе цветы,

Как единственной на свете

Королеве красоты.

И вот теперь эта его королева красоты лежала в их спаленке и тихо умирала.

Как-то раз ему приснился удивительный сон.

Он стоит в полутемной комнате, и за его спиной, на небольшом возвышении, возникает крест. И какая-то неведомая сила поднимает его в воздух и тянет к кресту, и чьи-то руки привязывают его ремнями к перекладинам. А перед ним стоят незнакомые люди. И к нему, с деловым видом, подходит мужчина какой-то – возможно, прораб, или же производственный мастер. (Так он, во всяком случае, подумал во сне). Мужчина смотрит на него испытующим взглядом и говорит:

– Можешь еще висеть?

– Могу, – отвечает он. 

Мужчина кивает и отходит. А он продолжает висеть распятым на кресте, а вокруг собираются люди и смотрят на него, как на некое диво. Но затем его отвязывают, и он сходит с креста.

Проснувшись, он все гадал, к чему бы это? Не то, чтобы он так уж верил сновидениям, но некоторые из них оказывались пророческими. И этот, как он предчувствовал, тоже заключал в себе некий потаённый смысл.

Этот сон приснился ему в последних числах февраля. Дни тогда стояли тусклые, короткие, безрадостные и как бы смазанные грязной тряпицей. На улицах было слякотно, дули сырые ветра, холодное небо заволакивало темными тучами, а земля лежала голая и не живая. Снег, если он и выпадал, удерживался на улицах дня два-три, а затем скукоживался и таял. Лужицы по утрам подмерзали, но днем растаивали вновь.

В такой вот подслеповатый день он оставил жену на кровати, оделся, закрыл дверь на ключ и отправился в магазин за продуктами. По дороге домой ему повстречался Коля Скороход.

В молодые годы Коля был черноволосым мачо со жгучими, глубоко посаженными темными глазами. Большой бабник и балагур, и не меньший любитель выпить. Жил он в двух шагах от его дома. С женой развелся по причине ее фригидности – так, во всяком случае, он трубил на всех углах. Единственный его сын покатился стал наркоманом и недавно повесился. Но старый моряк не унывал, шел по жизни прежним курсом: завел себе молодуху, и продолжал закладывать за воротник. Сейчас он ковылял ему навстречу, опираясь на палочку, и Елагин понял, что так просто он мимо не пройдет. И точно: уже в десяти шагах от него Николай поднял ладонь и радостно заулыбался. Они сошлись, обменялись рукопожатием, и Николай сказал, пристально вглядываясь ему в лицо:

– Ты шо, из запоя вышел, чи шо?

– Нет, – сказал Елагин.

– Не бреши. Я же вижу, что ты после хорошего бодуна.

Он смотрел на Ивана Ивановича с сочувственной улыбкой.

– Ну, признавайся! Хорошо козу поводил, га? 

– Коля, я спешу. Поговорим в другой раз.

– Погоди. Скажи мне только, ты точно не бухал?

– Нет.

– Так отчего же ты тогда такой, словно тебя из задницы вытащили, га? Раньше как кузнечик прыгал, а сейчас осунулся весь, почернел… Заболел, чи шо?

– Да.

– А шо у тебя?

– Ничего серьезного.

– Ну, так тогда знаешь, шо я тебе тогда скажу?

– Что?

– Телку тебе надо. Ха-рошую телку! И все будет нормалек!

– Спасибо за совет, Коля. Пока.

– Погоди. Еще два слова…

Понятно, ему хотелось поговорить ещё о многом: о своем геморрое, о политике, о своих жизненных принципах…

– Извини, Коля, не могу. Дела.

Придя домой, он посмотрел на себя в зеркало. То, что он увидел там, действительно было очень печально...

А потом ему приснился другой сон.

Они с женой едут на поезде, уже стемнело, и за окнами проплывают черные силуэты деревьев. Мелькнули станционные огоньки, наплывает вокзал, и поезд останавливается, и они выходят из вагона на перрон. Он прогуливается по платформе, а она куда-то исчезает, и он высматривает её в сизых сумерках и кричит: «Тома! Тома!» – но ее нигде не видать. Поезд трогается, и он вскакивает на подножку, и заходит в купе и едет один, без жены...

Это приснилось ему за два дня до её смерти, и черной тенью легло на его сердце. Сошла же она в мир иной так.

Около полуночи он растер в столовой ложке две таблетки – одну снотворную, и другую – обезболивающую. Размешал их в теплой воде, процедил несколько раз через чайное ситечко и перелил в чашку. В другую чашку налил слабый отвар из шиповника. Принес обе чашки в спальню и поставил на стул возле кровати с таким расчетом, чтобы до них можно было дотянуться рукой. Затем взял с серванта большую кружку с водой, стакан, бинт, чайную ложечку, очки, ножницы и все это разместил на том же стуле. В стакан налил немного воды.

Жена лежала на правом боку. Уже месяц, как она не притрагивалась к пище, и непонятно было, как жизнь еще теплится в ее изможденном дистрофическом теле.

С глубокой нежностью он склонился над ней и осторожно, очень осторожно, чтобы не потревожить кровоточащих ран на бедрах, усадил на краешек кровати, придвинул заранее приготовленное ведро с водой и поставил его между ее ног. Слегка приподнимая ее, приспустил ей пижамные штаны и мягко усадил на ведро. Когда она помочилась, он вновь возвратил ее на кровать. 

Он отставил ведро, надел очки и встал перед ней на одно колено. Взял чайную ложечку в правую руку, и она приоткрыла рот.

Ее язык был покрыт затвердевшим белым налётом. Гортань перекрывала тягучая слизь – она свисала с нёба, словно белесая штора.

Первым делом он снял ложечкой слизь с нёба и промыл ложку в стакане с водой. Затем стал очищать ее язык. Вскоре вода в стакане стала мутной от белесых хлопьев. Он вылил её в ведро, налил новую порцию воды в стакан и снова принялся орудовать чайной ложечкой в ее ротовой полости.

Покончив с этим, он отложил ложечку на стул, заменил воду в стакане и приступил ко второму акту своих манипуляций. Отрезал ножницами немного бинта, обмотал его вокруг указательного пальца, а свободный конец прижал к ладони. Смочив в воде обмотанный бинтом палец, он начал вычищать клейкие образования под ее языком и за зубами. Бинт он то и дело прополаскивал в воде, и ему пришлось поменять его несколько раз, пока он, наконец, не остался удовлетворенным своей работой.    

Все это время он придерживал ее одной рукой за худенькую лопатку, боясь, чтобы она не упала. Это была обычная процедура, и он выполнял её ежедневно по множеству раз. 

Далее он намеревался дать ей выпить лекарства и настой из шиповника, натереть ноги (в особенности распухшие ступни) сабельником или фастум гелем, уложить ее на кровать, вынести ведро, налить в него немного воды и опять принести его в спальню.

Затем – укол в ягодицу. (И тут следовало быть особенно собранным и осторожным!) 

Ему хотелось также прочитать молитвы за её здравие, сидя возле её кровати – но это уж как получится. Если её не будут мучить сильные боли, он непременно помолится за нее... 

Но все это была лишь прелюдия к их ночному бдению. Каково оно будет на сей раз?

Он сел рядом с ней на кровать, обнял левой рукой за плечи, прижал к своей груди и поднес стакан с растворенными порошками к ее пересохшим губам. Она была крайне слаба, голова ее покачивалась, и он придерживал ее ладонью за затылок. Затем начал медленно отводить руку назад, и когда жена оказалась в полулежащем положении, стал вливать ей лекарство в рот.

– Так… Хорошо… Еще немножечко… еще… еще… – приговаривал он. – Вот и хорошо, моя любимая… Моя девочка… Мое солнышко…

Ей удалось выпить лекарство в три приема.

Теперь следовало запить его настойкой шиповника. Он взял стакан с отваром. Голова её начала плавать на ее худенькой шее, и он подставил под неё свое предплечье. Глаза её широко открылись, стали круглыми, мутными и неподвижными. Она внимательно смотрела куда-то поверх серванта, на белёную стену, и он понял, что она видит там нечто, сокрытое от его глаз.

– Что ты там увидела, Томочка, родная? – спросил он.  

Но она уже не узнавала его и, кажется, не понимала, где находится. Он поднес стакан с настойкой к его губам. И тут и её рта вытекла маленькая струйка крови, и она испустила дух.

Так и умерла она в его объятиях – у самого его сердца.

 

6

В дверь позвонили. Звонок был длинный, настойчивый. Потом еще. И еще. Елагин прошёл в прихожую и открыл дверь. На пороге стояла Соскина и блаженно улыбалась – как видно, она уже успела принять очередную порцию допинга.

– Иван Иванович, – сказала она, – у тебя спичек нету? Хочу, блин, зажечь газ на плите – а все спички, блин, кончились. Представляешь?!

– Представляю, – сказал он.

У нее была электрическая зажигалка – и он отлично знал об этом. Так что спички ей могли понадобиться лишь для того, чтобы прикурить. А, может быть, это был просто предлог для того, чтобы поболтать с ним?

– Заходи, – сказал он и прошел на кухню.

Она последовала за ним. Он вынул из ящика кухонного стола коробок со спичками и протянул ей.

– Держи.

– Ой, спасибо! Спасибо тебе, Иван Иванович! Сейчас зажгу газ – и сразу же верну!

Глаза её блестели как у мартовской кошки. Он махнул рукой:

– Да, ладно! Забирай, у меня ещё есть.

Соскина прижала коробок к груди. Казалось, она сейчас прослезится от переполнявшего её чувства благодарности.

– Спасибо! Вот спасибо, Иван Иванович!

– А что это к тебе милиция так зачастила? – спросил Елагин. – Прямо как к себе домой уже ходить стали.

– Так это же они всё по убийству Вики копают. Уже затаскали, блин.

Он приподнял бровь:

– А ты тут каким боком пристегнута?

– А вот спроси у этих придурков! – воскликнула Соскина, округляя глаза. – Говорят, у тебя были ключи от её дома – так, может быть, это ты их Генке передала? 

– Какому Генке?

– Ну, рыжеволосый такой, конопатый, Ирки Негоды сынок. Да ты должен знать его. Он же постоянно в нашем дворе ошивается вместе с братцем своим – такой же рыжей соплей.

– А, – кивнул Иван Иванович. – Знаю. Это тот гусь, что трётся с твоей Элеонорой, не так ли?

– Ну и что? Она уже девочка взрослая, и может гулять с кем захочет. А они прицепились ко мне, пидеры позорные, говорят, мол, это ты, или Элен ему ключи дала.

– А она не давала?

Соседка сделала удивлённые глаза и перекрестилась сухими почерневшими пальцами:

– Да ты что! Вот те крест святой, она к ним и пальцем не притрагивалась.

Похоже, еще одна рюмашка ей бы сейчас не повредила.

– А откуда же эти ключи у тебя взялись?

– Ну, как же! – горячо воскликнула Соскина. –  Ведь Викин муж – мой родной дядя! Догоняешь? И когда с ним случился инсульт, Вика попросила меня, чтобы я присматривала за ним, пока она на работе. Так я ж, такая дура! Такая дура! За копейки буквально, за чисто символическую плату, буквально, ходила за ним! Чисто по-родственному, блин, ходила! И кормила, и поила, и горшки выносила! Всё, всё, блин, для него делала! И вот такая благодарность за всё моё хорошее! Вот так вот, Иван Иванович, и твори людям добро!

– Ну, – сказал Елагин, – ключи все же как-то попали к этим субчикам, не так ли? Вот милиция и бьет копытом, строит разные версии... 

Галка Пьяные Трусы выкатила зенки:

– Какие версии? Господь с тобою, Иван Иванович! Окстись! Да как дядя Толя ласты склеил – я тут же ключи Вике и вернула! Вот тебе крест святой.

Она опять перекрестилась.

– Однако до того, как ты вернула, – сказал Елагин, – с них могли сделать дубликаты – твой Юрка, например, или Элен – а потом предать их этому рыжему барбосу. Во всяком случае, такая версия уже гуляет в нашем дворе.

Галка Пьяные Трусы уперла руки в бока, пошатнулась:

– Кто это говорит? Баба Тоня? Баба Оля?

Она кипела гневом праведным.

– Неважно.

– Нет, ты скажи мне, Иван Иванович! Кто? Я сейчас же пойду – и им всем морды понабиваю!

– Угомонись, Гала.

– Нет, это же надо такое придумать! Чтобы мои дети – и были замешаны в таких делах! Но ты ведь знаешь, Иван Иванович, прекрасно знаешь моих детей! Они же и копейки чужой не подымут, не то, чтобы ключи взять! У них же – моё воспитание! А я – как ты и сам прекрасно знаешь – для хорошего человека всё сделаю, последнее с себя сниму!

На губах Елагина промелькнула едва заметная ироничная улыбка: «понятно, снимешь! – подумал он. – Особенно, если тебе налить сто грамм».

– Но я же ни в чем тебя не обвиняю, Гала, – произнёс он. – Я только говорю, что милиция должна во всем разобраться. Вот они и роют землю носом. Работа у них такая.

– Конечно! Бабуины! А ты видал, Иван Иванович, на каких лимузинах они разъезжают?

– И что?

– А то! Я вчера помидоры на рынок тянула, и у меня одно колесо отвалилось на тачке – так еле-еле её допёрла. Это как, нормально? Вот тебе, Иван Иванович, и справедливость!

– А в чем проблема, Галя? Я что-то тебя не понял. Иди работать в милицию – и тоже будешь разъезжать на лимузинах.

Она махнула на него рукой. Было видно, что его замечание ей не понравилось.

– А ты знаешь, что твой Юрка уже курить начал? – спросил Елагин.

– Так это же я ему даю, – пояснила Соскина с безмятежной улыбкой.

Елагин опешил:

– Как? Ты это что, серьезно?

– Конечно, – она удивлённо пожала плечами. – Он же мне ультиматум, блин, выдвинул: не дашь сигарету – в школу не пойду. И начал уроки прогуливать. Уж я его, блин, и матюкала, и обещала выпороть – а ему всё, блин, по барабану.

Елагин только подивился такой педагогической методике.

– А водочки ты ему не пробовала наливать за хорошие отметки?

Но она не поняла его юмора:

– Да ты шо! Чи я совсем дурная, чи шо? –  и покрутила пальцем у виска. – Вот вырастит – и пускай, блин, хоть зальется.

Он вспомнил о её бойфренде:

– А что это я твоего дружка не вижу?

– Какого дружка?

– Ну, того, с которым у тебя любовь-морковь.

– Ростика, что ли? Так я ж его попёрла.

– Что, любовь прошла, завяли помидоры?

– Да он же, сука конченная, у меня Альпиниста спёр!

– Какого Альпиниста?

– Радиоприёмник такой, советский ещё. Толик же его своими руками починил. И хотя он шипел, как змей-Горыныч, и ловил всего две станции, но дорог был, как память. Понимаешь? А этот козёл спёр его, пидер... 

И она присовокупила несколько выражений из своего богатого лексикона.

– А это точно он?

– А кто ж ещё? Эта тварь конченная ко всему лапы тянет.

 

7

Море лежало у берега – ласковое и безмятежное. Дул легкий бриз. Толик Сасс сидел у костерка, наяривал на гитаре и пел приятным баритоном:

Колокольчики-бубенчики звенят,

Рассказать одну историю хотят

Как люди женятся и как они живут

Нам об этом колокольчики споют.

 

А у хозяйки, Катерины молодой,

Муж был старый, некрасивый и худой.

Поистратил все силенки в стороне,

Не оставил ничего своей жене.

 

Раз приходит муж с работы говорит:

Дорогая, нам разлука предстоит.

Уезжаю, дорогая, на три дня,

Ты смотри уж тут, не балуй без меня.

Отблески огня падали на его широкую грудь, смуглые щеки, длинный горбатый нос и густую копну вьющихся волос, нависающих над выпуклым лбом. Стального цвета глаза были немного навыкате – явный признак еврейской крови. На нём была клетчатая рубаха и потертые джинсы, а на ногах красовались бежевые мокасины. Это был рослый, хорошо сложенный мужчина, производивший впечатление сильного хищного зверя. Передвигался он упругими кошачьим шагами, и у него был хорошо поставлен боковой удар. Он и впрямь любил поохотиться – на женщин, понятно, и по этой причине частенько попадал в различные переделки. Сейчас ему было тридцать лет, и он полагал, что это наилучший возраст для мачо, ибо именно в этой точке жизненного пути открывается самый широкий диапазон для отстрела – от семнадцатилетних курочек до солидных опытных гусынь.

Его жена, Виктория, сидела рядом с ним, прислонясь красивой кудрявой головкой к его плечу, а он с Томой и Мишей – их сыном – расположился напротив них.

Вечер стоял чудесный. В небе высветились звезды и загадочно мерцали в небесной вышине. Пламя костра завораживало, и пение Толика, игравшего на гитаре, настраивало на минорный лад:

Муж уехал, на диванчик я легла,

Долго думала, уснуть я не могла,

А как уснула, что же чую, боже мой!

Кто-то гладит между ног меня рукой…

 

Песенка, конечно, была вульгарная, и слушать её их сыну не пристало, однако же не затыкать ему уши ватой?

Невдалеке чернела машина Толика, на которой они приехали на лазурное побережье и сбоку от неё виднелись их палатки. Это происходило в начале восьмидесятых годов. В то время они ещё дружили семьями. Их жены работали инженерами-экономистами на заводе «Паллада», который строил доки – но только в разных цехах – и жизнь казалась им устойчивой и ясной, а СССР – несокрушимой могучей страной.

Славное, однако, то было времечко! Леонид Ильич Брежнев постоянно испытывал чувство глубокого удовлетворения от успехов Советского народа, а все остальные – горячо одобряли и поддерживали генеральный курс компартии. Советские хоккеисты громили шведов, чехов и канадцев, Анатолий Карпов одерживал виктории на шахматных турнирах, и трудовые коллективы вызывали друг друга на социалистические соревнования, брали встречные планы, и никто не думал, не гадал даже, что СССР может рухнуть в одночасье, как карточный домик.

Толик работал фотографом в фотоателье на улице Суворовской, однако оно было лишь ширмой, прикрывавшей основной род его деятельности и дававший ему возможность «клеить» там дамочек. Он был из тех парней, о которых пелось в кинофильме «Следствие ведут знатоки»: «Если кто-то, кое-где у нас порой, честно жить не хочет …» И с этими-то нехорошими парнями отважные, совестливые и очень умные люди в погонах и вели свой незримый бой.

Было в ходу в те времена такое словечко: фарцовка. Оно означало запрещенную в СССР спекуляцию дефицитными импортными товарами. Так вот, Анатолий Сасс начал подвизаться на этом поприще ещё со школьной скамьи.

Начинал фарцевать шариковыми ручками, затем стал «доставать» виниловые пластинкиаудиокассетыбобины. Позднее переключился на болоньевые плащи из Италии, заграничные магнитофоны, джемпера и всякие шмотки. С течением времени оброс нужными связями, стал поставлять иностранным гражданам девочек, научился так-сяк изъясняться на английском языке: Do you have anything for sale? (У вас есть что-нибудь на продажу?»)  Короче сказать, мог и чёрта с рогами достать – за соответствующую плату, понятно.

Перед западом благоговел, а к своей стране относился отрицательно: мол, не дает распрямить крылья оборотистым парням вроде него. На Западе спекулянт – это же самый уважаемый человек! Там это слово не несет в себе негативного оттенка, ибо спекулянт – это самый головастый и энергичный член общества. Он идет, как ледокол, впереди всех, нащупывает узкие места на потребительском рынке и снимает сливки. А уже за ним устремляются производственники и заполняют дефицитную нишу. Таким образом, рынок сам регулирует спрос и предложение. А у нас в СССР всё закостенело, на кремлёвском Олимпе засели одни старцы и нет никакого движения вперед. А как хотелось дохнуть свежим воздухом свободы, зажить припеваючи, как и на благословенном западе! И желалось, очень желалось Анатолию Сассу, чтобы СССР поскорее накрылся медным тазом и разлетелся, к чертовой бабушке, на мелкие куски!

И сбылась мечта деловара: незримый бой был проигран подчистую, и страна полетела в тартарары под громкие свистки об ускорении, гласности и новом мы́шлении. Люди на предприятиях оставались без зарплат, станки продавали за бесценок, новёхонький метал резали и увозили за бугор, как металлолом. Людей увольняли с производств пачками, и каждый спасался с тонущего Титаника, как только мог: кто-то торговал на базаре колбасой, иной – турецким барахлом, или газетами. Толик ухватил момент, набрал кредиты в банках за небольшие откаты, и приумножил свои доходы. А когда Паллада окончательно сплела лапти – пристроил Вику, через нужных людей, в Морском порту. Она зацепилась там, как кошка лапой за куриный окорок, и постепенно доросла до главбуха…

– Плесни-ка еще, дружище. 

Елагин потянулся к бутылю с вином и наполнил стаканы. Они дозаправились. Вино было домашнее, очень приятное, источавшее неповторимый аромат Лидии. Толик провел рукой по струнам и снова запел.

У бабушки под крышей сеновала

Хохлатка-курочка спокойно проживала.

Жила она, не ведая греха,

Пока не повстречала петуха.

Когда костерок догорел, они испекли в золе картофель и, обжигая ладони, ели его, запивая душистым вином. Потом их жены и сын ушли спать в палатки, а они с Толиком всё сидели у потухшего костра и решали вечные вопросы бытия.

Параллельно с этим они пытались разрешить и другую архиважную задачу: добраться до донышка трехлитрового бутыля. Задача эта была, прямо скажем, не из легких. Однако же мужчины и не искали легких путей.

Елагин в подобного рода делах слабаком не был, и мог поднять на грудь изрядное количество спиртного, однако же перед Толиком он снимал шляпу: этот бугай был способен «гудеть» всю ночь напролёт, а утром, как ни в чём ни бывало, отправляться на работу.

Толик наполнил стаканы и изрёк свою любимую присказку:

– Лучше быть здоровым и богатым, чем нищим и больным! Так выпьем же, Ваня, за то, чтобы у нас с тобой было всё, и чтобы нам за это не было ничего.

Они осушили стаканы, и Елагин вступил в дискуссию:

– Так не бывает, Толя. За всё в этом мире надо платить. А ты, как я вижу, хочешь без билета в рай въехать.

Толик начал оппонировать:

– Туфта всё это.

– Почему, туфта?

– А потому. Ты этот рай видел? Я – нет.

– Но это вовсе не означает, что он не существует, – стал выстраивать свою логическую цепочку Елагин. – Электричества мы с тобой тоже не видели, верно? Но попробуй, сунь палец в розетку – и тебя так шарахнет… Так что законы лучше не нарушать – ни духовые, ни физические. Себе дороже.

– Туфта всё это, – убеждённым тоном повторил Толик.

– Нет, ты аргументируй! Аргументируй! – возразил Елагин. – Почему туфта?

– А потому, что жизнь дается только один раз. Второй раз ты из материнской утробы на свет божий не вылезешь. И что там, за гробовой доской, не ведомо никому. А посему, пока молодой и здоровый, бери от жизни всё, что можешь. Вот мое кредо.

– А кем дается?

Но Сасс изящно обошёл эту ловушку:

– Папой с мамой.

– Так что же, по-твоему, Бога нет?

Губы Толика растянулись в снисходительной улыбке. Он посмотрел на Елагина так, как смотрят взрослые дяди на несмышлёного ребенка.

– А ты что, в самом деле веришь во все эти сказки?

– Но как же так! – сказал Елагин. – Ведь ты же умный человек! Что же, по-твоему, и это море, и эти звезды, – он простер руку к небесам, – и вся наша разумная жизнь на планете Земля, как и сама наша планета – всё это само собой сочинилось? Без всякой идеи, без смысла, простым хаотичным сочетанием материальных частиц? Так ведь даже часы на твоей руке не появились из слепого сочетания комбинаций из элементов таблицы Менделеева, их мастер сотворил, не так ли? А уж живой организм...

– Послушай, Ваня... – Толик качнул мясистой ладонью. – Перестань гнать пургу… Давай-ка лучше еще крякнем.

Они крякнули, и Толик загрыз вино помидором. По его толстым пальцам заструился томатный сок. Елагин поднял палец и сказал:

– Ты нигилист! Именно о таких типах, как ты, и писал Тургенев. Тебе бы лягушек резать, как Базарову, а всё духовное – по барабану. 

– Я реалист, – возразил ему Сасс. – Прагматик. И не витаю в облаках, как ты, а хожу по этой грешной земле. Мне нужно пощупать, понюхать, прежде, чем поверить во что-то. Но, допустим даже, что ты прав. Допустим, имеется некий Творец, и он создал какой-то механизм. Так ведь мы с тобой находимся внутри этой системы. Мы – маленькие колесики, и как устроены наши часики, нам неведомо. Мы крутимся в этой юдоли, пока не выработаем свой ресурс, а потом нас выбросят, и заменят другими. А чтоб узнать, как всё устроено в сем бренном мире, нам надобно выйти из замкнутой системы, увидеть её со стороны. Но мы с тобой этого сделать не можем, а если и могли бы – так еще не факт, что мы сумели бы разобраться во всех этих винтиках и шестеренках. Так какие тогда претензии к нам? Все вопросы к мастеру! К Нему, только к Нему! Он сотворил этот мир? Он. Вот и пускай за всё и отвечает.

– А твое дело, значит, сторона?

– Точно! 

Они налили еще.

– Хорошо, – сказал Елагин миролюбивым голосом и поднял ладони вверх в знак капитуляции. – Ты убедил меня. Всё в этом мире происходит по воле Творца, и без его соизволения ни один волос не падёт с нашей головы. И пока мы не выйдем за грань земного бытия – как тут всё вертится, мы знать не можем. Но ведь были же и посланники Божии. Они выходили за пределы этого мира в сферы духовные, и объясняли людям, как тут всё устроено?

– И кто же это, например? – в голосе Сасса зазвучали нотки сарказма.

– Ну, хотя бы тот же царь Давид. Слыхал о таком?

– А то… – губы Толика растянулись в нехорошей усмешке. – Льва догонял, и голыми руками ягненка из его пасти вырывал. Голиафа камнем замочил. Рембо отдыхает! А сколько он филистимлян истребил, не щадя никого, даже и скота бессловесного? Людей пилами пилил, молотил их цепями, а младенцев призывал побивать головами о стены. Это чо, Бог ему такие указания давал?

Елагин не был силён в святых писаниях и потому ушел в сторону:

–  Ладно. За царя Давида я мазу тянуть не стану. А Христос? Уж Он-то никого камнями не побивал, Он исцелял людей, воскрешал их из мёртвых. Его ты что, тоже отвергаешь?

–  И чем это для Него закончилось, припоминаешь? Те самые ребята, которых он исцелял и воскрешал из мертвых – они же первые и начали кричать потом Пилату: «Распни Его!»

– Ну, тут ты загнул, – не согласился с ним Елагин. – Кричали-то как раз те, кто Его отвергал.

– Э, нет, – Толик помахал пальцем у своего горбатого носа. – Это были именно те, кто кричал Ему сперва «Осанна!»

Спорить было бессмысленно, и Елагин сказал:

– Ладно. Как там всё было – мы знать не можем. Но ты Христа не касайся. Это – святое. Понял?

Сасс потянулся к нему со стаканом в руке и сказал:

– А ты знаешь, в чём состоит главная идея Библии?

Зрачки его хитро блестели.

– Ну, скажи. 

– Ну, слушай. Придёт Машиах, и миром станет править каста избранных господ. Им будет принадлежать всё, а остальным – фига с маслом. И я живу как раз по этой заповеди: «Пусть у меня будет всё, и мне за это ничего не будет». А ты, если, желаешь, снимай с себя последнюю рубашку, и отдавай её ближнему своему. Флаг тебе в руки!

Елагин чувствовал, что между ними лежит некая незримая грань, и стереть её невозможно никакими доводами рассудка, ибо лежит она в ином плане бытия – метафизическом. 

Как давно всё это происходило... Кажется, в какой-то другой жизни…

Они пили душистое вино под звездным небом, калякали за жизнь, воображая себя большими умниками, а на самом деле, не понимая в ней ничего.

 

8

Носов подъехал к дому №17, заглушил мотор машины, вышел из неё и направился к подъеду, похожему на корешок раскрытой книги. Потом поднялся лифтом на седьмой этаж и позвонил в квартиру № 72. Дверь отворилась. Перед ним стоял человек пенсионного возраста, среднего роста, подтянутый, с печальными умными глазами и благообразным лицом. Он был в трикотажных брюках и старомодной клетчатой рубахе-безрукавке, очевидно, сохранившейся у него еще с советских времён.

– Иван Иванович? – спросил Носов.

– Да.

– Я из милиции, – он показал ему свое удостоверение.  –  Мне хотелось бы побеседовать с вами.

– О чем?

– Может быть, вы позволите войти?

– Да. Проходите.

Елагин посторонился, и Носов вошел в прихожую. Иван Иванович провёл его на кухню и предложил:

– Присаживайтесь.

Носов сел на стул с никелированными гнутыми спинками.

– Так о чём вы хотели поговорить?

– Вы слышали уже, наверное, об убийстве женщины, Виктории Сасс?

– Да.

– Так вот, я к вам по этому вопросу.

– Ну, а я-то тут каким боком? – подивился Елагин. – И к тому же, я слышал, что преступники задержаны?

– Верно. Но есть некоторые неясные моменты, которые нам необходимо прояснить. Любая информация на эту тему была бы для нас крайне важна.

Елагин посмотрел на Носова с интересом и улыбнулся. Он сел на стул за столик напротив него и спросил:

– А с чего вы взяли, что я обладаю такой информацией?

– Сейчас поясню. Ваша соседка, Галина Соскина, ухаживала за больным мужем убитой и какое-то время у неё были ключи от её дома. У преступников же были найдены дубликаты этих ключей. Как они к ним попали, не ясно. Вы же живете с Соскиными на одной площадке, и наверняка составили себе какое-то представление об этом семействе. И, быть может, сумеете помочь нам разобраться с этим. Так вот, как, по-вашему мнению, мог эти ключи им передать её сын?

Елагин подумал немного и ответил:

– Юрка? Не думаю. Он, конечно, не ангел, и водился с этими бесами, но все же малец не плохой. Нет, не думаю, что он мог бы пойти на такое. Хотя, конечно, ручаться головой я за него бы не стал.

– А Элеонора?

– О! Это уже теплее. 

– Почему вы так думаете?

– Да мутная она какая-то. Лживая. Как говорили в наши времена, морально неустойчивая. И, к тому же, ходила в подругах этого рыжего босяка. Так что она больше подходит на эту роль, чем её брат, как мне кажется. Но это – только моё мнение, ничем не подкреплённое. Вы можете плюнуть на него и растереть.

Носов подумал, что их мнения сходятся и продолжил:

– А, быть может, есть еще кто-то, кто не попал в поле нашего зрения?

Елагину вспомнился бойфренд Соскиной, и её недавние слова о том, что он спёр у неё радиоприемник, и что «эта тварь конченная ко всему лапы тянет».

– Да… Пожалуй, – сказал Елагин. – Пожалуй, что так… Есть один тип.  Возможно, он-то вам как раз и нужен.

– И кто это?

– Да терся тут один у Соскиной… Похоже, не совсем чист на руку. Не удивлюсь, если окажется, что он уже сидел.

– А как его зовут?

– Соскина называла его Ростиком. Так что, скорее всего, Ростислав.

– А где он живёт, вы не знаете?

– Нет. Но, наверное, где-то рядом. По его виду не скажешь, что он залетает сюда издалека.

– И каков он из себя?

– Ну, длинный такой, как глиста. Хлипкий. Лысый. Лет тридцати. Голова яйцевидная, как у инопланетянина из какого-то кинофильма, сейчас уже не припомню, из какого именно. И очень труслив. Похоже, что наркоман.

– А кто бы мог нам подсказать, где найти этого пришельца?

– Соскина.

– А кроме неё?

– Караваева Ольга Викторовна. Или Гопак Антонина Гавриловна. Обращайтесь к ним, это наше справочное бюро.

Носов выяснил, в каких квартирах живут нужные ему женщины и поднялся со стула.

– Спасибо. Вы очень нам помогли.

Елагину импонировал этот стройный, ясноглазый человек, и он решил его предостеречь:

– Но только учтите, всё, что вы узнаете от них, нужно делить на пополам. Фантазия у них – дай Бог каждому!

– Хорошо, буду иметь это в виду.

– И ещё одно. То, что вы скажете им, будет предано самой широкой огласке. Возможно, даже опубликовано в центральной прессе.

Носов улыбнулся.

– Понятно.

Вскоре он уже стоял перед дверью Караваевой. На его звонок вышла утомлённая жизнью пожилая женщина. Фигура у неё была расплывшаяся, как студень, а лицо пожелтевшее и дряблое, словно у старой эскимоски. В тусклых глазах залегла усталость и пустота. Носов представился ей и попросил разрешения войти. Она провела его на кухню, предложила чаю, но он отказался.

– Мы разыскиваем одного человека и опрашиваем жильцов вашего дома, – начал Носов, усевшись на стул и приветливо улыбаясь. – Возможно, кто-то видел его, или что-то знает о нём.

– А что он сделал?  

– У нас есть основания полагать, что он совершил кражу. И мы хотели бы побеседовать с ним. Его зовут Ростик. Он долговязый, лысый, череп яйцевидный, как у инопланетянина. Лет, где-то, тридцати.

– А! – На лице Караваевой появилось радостное оживление и глаза наполнились жизнью. – Раиса! Так это же хахаль Соскиной! – и со злорадством присовокупила. – Доигрался, бойфренд!

Павел удивился, что в лексиконе этой женщины имеются такие дивные слова, но виду не подал.

– А почему вы назвали его Раисой?

– Так это ему на зоне такую кличку дали, – охотно пояснила Караваева. – Он же петух и наркоман. И еще и на десять лет моложе Галки. В общем, та ещё парочка!  

– В каком смысле – петух? – Павел постарался изобразить на своём лице недоумение.

– А то вы не знаете! – она насмешливо улыбнулась. – Тот самый, которых зеки используют вместо женщин. Они же его там опустили. Заставляли губы красить, носить женские чулки с резинками и кружевные трусики.

– А за что он сидел?

– За воровство.

– Вы знаете, где он проживает?

– Естественно. Знаете, Подпольную?

– Да.

– Так вот, как подниметесь к ней по Корабельному спуску – первый двор налево, он у них там общий, и его дом второй с правой стороны.

Похоже, она действительно могла выдать справку по любому вопросу.

– А Фамилию его вы знаете?

– Да. Руснаков, Ростислав Игоревич, – доложила Караваева.

– Холост?

– Естественно. Кто же за эту глисту пойдёт?

– А кем он работает?

– Никем. Сидит на шее у Катьки.

– А Катька – это кто такая?

– Мать его. Вот уж счастье ей досталось на её голову…

– И когда вы видели его в последний раз?

– Да уже, наверное, с неделю, как глаз не показывал… – и подпустила шпильку. – Галка, наверное, уже истосковалась вся, бедняжка…

Памятуя о том, что их беседа наверняка получит широкий общественный резонанс, Носов решил поставить на этом точку. Он поднялся со стула:

– Спасибо, Ольга Викторовна. Вы нам очень помогли…

Беседа с Антониной Гавриловной Гопак внесла ещё несколько дополнительных штрихов в общую картину, но ничего существенного уже не добавила.

Носов сел в машину и поехал в управление. Он решил ознакомится с делом Руснакова.

 

9

…На выходные Елагин забрал жену домой из больницы. Утром, после бессонной ночи, поднял ее с постели и вырвал из тетради два листка бумаги –для себя и для нее. Сели в разных комнатах, стали записывать свои грехи. У него их накопилось – видимо-невидимо.

С трудом доковыляли до церкви. Народу было – негде яблоку упасть. Душно. Жена едва держалась на ногах. Желающие омыться от грехов, выстроились в очередь у стены храма. Дойдя до её края, заворачивали за угол, в правое крыло, где стояло два аналоя, за которыми принимали исповедь священники.

Батюшки работали как стахановцы. И, тем не менее, очередь продвигалась медленно – некоторые бабульки в таких подробностях живописали свои прегрешения, как будто они явились на прием к психоаналитику.

Стало понятно, что жене очереди не выстоять, и он попросил пропустить ее вперед. Просьбу уважили. Он подвел жену к отцу Николаю – человеку среднего роста, лет за шестьдесят, с острыми глазами, небольшой бородкой и редкими волосами, собранными в хвостик. Елагин объяснил ему тихим голосом, что у жены затруднения с речью, и говорить членораздельно она не может, однако выписала свои грехи на листок. Передал её писания батюшке. Тот кивнул, шпаргалку принял. Жена поцеловала крест и Евангелие, коснулась лбом аналоя, отец Николай накрыл ее голову епитрахилью, достал очки из кармашка, развернул листок и погрузился в чтение. Елагин отступил в сторону, дабы не мешать священнодействию. Отец Николай читал медленно (до болезни у жены и был очень красивый каллиграфический почерк, сейчас разобрать ее каракули было не так-то легко). Дочитав, батюшка произнес: «Господи, помилуй», снял епитрахиль с ее головы, и Иван Иванович увидел раскрасневшееся лицо жены и слезы в её любимых карих глазах.

– Я… я такая грешница… – сказала жена, волнуясь и заикаясь. – Неужели Бог мне простит?

В ее позе было неподдельное смирение, и она как бы светилась вся изнутри.

– Бог милостив, – сказал отец Николай.

Супруга припала к его руке.

Иван Иванович подошел к ней, взял ее под локоть и отвел на скамеечку у стены, на которой сидело несколько старушек. Затем встал в очередь, занятую им раньше. Она состояла, главным образом, из женщин. Не потому ли, что у мужчины не нуждались в отпущении грехов?

Служба шла своим чередом. С хор лилось боголепное пение. На амвон вышел рослый плечистый священник в синей рясе и, покачивая приподнятой ладонью, запел могучим, как у оперного певца, баритоном: «Верую во единого Бога Отца, Вседержителя…»

Елагин волновался, словно мальчишка. Он перебирал в памяти все свои беззакония: прелюбодеяния, гнев, пьянство, матерщина, злословие… Что еще?

Грехов было так много, что он боялся что-то упустить. Несколько раз – хотя ему и неловко было это делать – он доставал листок из верхнего кармашка рубахи и, как ученик перед экзаменом, заглядывал в него, пытаясь освежить в памяти свои прегрешения. Но когда он подошел к батюшке, все разом вылетело из его головы.

Он как-то суетливо и неуклюже поцеловал крест и Евангелие, опустил голову на косую доску аналоя. Отец Николай привычным движением накрыл её покрывалом:

 – Как ваше имя?

Почему-то говорить стало тяжело. Помедлив, он произнес сдавленным голосом:

– Раб Божий Иван…

– К исповеди готовились?

– Да.

– Каноны читали?

– Да.

Голос у священника был строгий, как у учителя в классе.

Нависла тягостная пауза. Батюшка ожидал от него слов покаяния, а он глупо и безнадежно молчал.

– В чем каетесь? – подтолкнул отец Николай.

– Ну-у… – проблеял он поникшим голосом, – в изменах своей жене…

– Господи, помилуй!

– Еще в сквернословии…

– Господи, помилуй!

Было ужасно стыдно. Некоторые дела его были столь омерзительны, что казалось совершенно немыслимым говорить о них вслух. И все-таки он прошел этот мучительный путь до конца.

– Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Казалось, само небо ужасалось его гнусным делам, и эти слова отца Николая бухали в его сердце набатным колоколом.

Минуты за две Иван Иванович вычерпал всю грязь своей души до самого донышка. Отец Николай медлил: не осталось ли в сердце этого закоренелого грешника еще какой-нибудь червоточинки?    

– Это всё, – подвел черту Елагин. – Вернее, всё то, что я помню.

– И вы раскаиваетесь в своих грехах?

– Ну, да, конечно, – сказал Елагин. ­– И обещаю Богу больше не грешить.

Батюшка снял епитрахиль с его головы.

– Причащаться будете?

– Да.

Отец Николай отпустил ему грехи, благословил. Иван Иванович поцеловал его в манжету рясы, но сделал это так торопливо и неуклюже, что священник строго произнес:

– Не суетитесь. Все надо делать степенно, благочинно.

Иван Иванович кивнул в знак согласия и вильнул в сторону, освобождая место для других грешников. Сердце стучало, как паровой молот, и голова плыла, словно в тумане, но на душе стало легче. Он обошел колонну, на которой висели иконы святых угодников, и постоял немного, успокаиваясь. Рядом молились христиане, а с амвона звучал густой тягучий голос:

– Ещё молимся тебе, Господу Богу нашему…

– …Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Иван Иванович понимал, что исповедь у него вышла сумбурная, скомканная, и, тем не менее, в нем поднимались волны какой-то необъяснимой радости.

А с хоров лилось чудесное пение – наверное, и птицы в весеннем лесу не могли бы петь столь слаженно и красиво. Он подошел к жене и улыбнулся ей, как мальчик. Она кивнула ему вопрошающе, и он ответил на ее безмолвный вопрос:

– Всё! Отстрелялся.

Он встал неподалеку от нее. В силу своего невежества, Иван Иванович не разумел всех тонкостей божественной литургии, но, тем не менее, на душе было хорошо. А когда запели «благословен, грядый, во имя господне», он вдруг ощутил – и причем, ощутил зримо, осязаемо – присутствие самого Христа, в великой славе грядущего на облаках небесных в самом его сердце…

Он вдохнул горячий воздух храма, и из его очей потекли слезы, и он украдкой вытер их платком – ибо несолидно было плакать пенсионеру, с уже поседевшей головой...

Приближалась евхаристия. Одни прихожане потянулись к амвону, выстраивались в очередь для вкушения тела и крови Господней. Другие двинулись в обратном направлении, разбрелись по храму. Образовались очереди к иконе пречистой божьей матери, Николаю угоднику и иным святым. Притомившиеся старушки расселись на скамьях у стен притвора. Под высоким расписным куполом, на золотистых чашах, теплились желтые язычки свечей. Из-за иконостаса доносилось монотонное моление: «Ум, душу и сердце освяти, Спасе, и тело мое, и сподоби неосужденно, Владыко, к страшным Тайнам приступити…»    

Вышли священнослужители, началось таинство причащения. Благочинной группой стояли причастники, скрестив ладони на груди. Первыми к чаше двинулись молодые мамы с детьми на руках, потом пошли мужчины, но и тут некоторые оборотистые дамочки умудрились просочиться вперед. Иван Иванович решил выждать, пока очередь рассосется. И, когда в ней осталось человек пять или шесть, он поднял жену за локоть и повел к батюшкам. Она двигалась с трудом, и лицо её было бледным, как стенка. Внезапно она покачнулась, закрыла глаза и всплеснула рукой. Он удержал её, но её ладонь непроизвольно задела плечо какой-то старушки в черном. Та обернулась, словно ужаленная змеёй.

Много повидал на своем веку всякого народца Иван Иванович – но такой звериной ненависти, какую он увидел в глазах этой бабы, он еще не видывал никогда.

Она сложила пальцы щепоткой, брызнула ими на жену и злобно выкрикнула:

– Забери назад!

Бог оградил: находясь в полуобморочном состоянии, жена этой церковной крысы не увидела.

 

10

Ростислав Руснаков был человеком сложной судьбы. И эти сложности он создавал себе сам.

С малых лет в нём проявилось склонность простирать руку свою на добро ближнего своего. В школьные годы он шарил в портфелях своих одноклассников, причём как мужеского, так и женского пола, тырил у них по мелочам всякую всячину: ручки, учебники, линейки, готовальни. Несколько раз был пойман с поличным, бит за то жестоко, однако наука не пошла ему впрок. Был он долговяз, хил и трусоват, в занятиях спортом уличён не был, учился со скрипом – едва-едва переползал из класса в класс, ибо был ленив и туп, как киевский мэр. Был он единственным отпрыском у матери, и та лелеяла и холила своё неразумное чадо, однако жили они бедно, и ничего, кроме любви своей материнской, она ему дать не могла.    

Окончив восьмилетку, Ростик направил свои стопы в профтехучилище, а после его окончания получил распределение на завод Карданных Валов. С его появлением в бытовках у рабочих стали пропадать из шкафчиков деньги. В день зарплаты старые рабочие устроили засаду, подловили Ростика на горячем и набили ему морду. Он каялся, канючил, ползал на коленях и клятвенно заверял, что осознал свой грех, исправится и больше воровать не будет. Но, увы, рецидив повторился. Ему, конечно, снова начистили рыло, однако же на этот раз вызвали милицию и сей эпизод его биографии был зафиксирован органами внутренних дел по всей форме. На горизонте замаячила тюрьма.

Спас призыв в армию.

Руснаков попал в стройбат, где был – увы и ах! – пойман в краже денег у своего сослуживца, за что Ростика избили до полусмерти, потом снова попался на краже, последовала новая раздача плюшек и командование, от греха подальше, задвинуло сего Анику-воина в хозвзвод, где он и подвизался в качестве свинопаса до самого дембеля.

Таковы были основные этапы его славного пути.

Дальше всё пошло-поехало по накатанной колее – работа маляром в одной строительной конторе по протеже матери, кража краски, облицовочной плитки и прочих строительных материалов, пьянки, прогулы, загулы, покаяния, клятвенные обещания исправиться, встать на путь истинный, никогда уже больше не пить и не воровать, и новые залёты, работа грузчиком в овощном магазине, кража денег из кассы и, наконец, закономерный итог всей этой эпопеи – тюрьма.

Срок ему, впрочем, отмерили небольшой – всего-то годик.  Однако же за это время ему пришлось пройти такие испытания… Зона топтала, ломала, корежила его, и подчас он был вынужден терпеть такое…

Ну, да те времена, слава Богу, прошли, канули в лету, и теперь он начал подумывать даже о том, чтобы и впрямь заделаться законопослушным гражданином, да вот беда: кроме алкоголя он как-то незаметно подсел ещё и на наркотики. А, чтобы нести сей тяжкий крест, требовалось лаве! И, причём, лаве немалое! Так что, хочешь не хочешь – а приходилось изворачиваться, изыскивать средства на дурь, пиво, сигареты и прочие насущные потребности, совершенно необходимые для свободного человека в свободной цивилизованной стране. И не всегда ведь это удавалось проворачивать законными путями. Но… такова жизнь… Таковы суровые реальности будней...

Да и кто сейчас не тырит, если разобраться по-чесноку?

Депутаты? Чиновники? Да сам президент гребёт так – аж гай шумит! И ничего, всё сходит с рук. Еще и речухи праведные задвигает. А дураки их слушают. И какой из всего этого следует вывод? Воровать можно. И даже нужно. Поскольку воруют все. Просто надо действовать с головой.

Как-то раз, у своей зазнобы, Галки-Пьяные трусы, Ростик приметил на столе ключи. Он выведал у пьяненькой подруги, любившей почесать языком, что ключи эти – от дома её знакомой, Виктории Сасс, что Вика эта замужем за её родным дядей, а дядя лежит после инсульта в параличе, и она, Галка Пьяные трусы, по доброте своей душевной, присматривает за ним, пока Виктория на работе. А Виктория эта, мол, большая шишка в мор порту, катается на шикарной иномарке, и хата у неё – словно у прокурора, разве что птичьего молока нет. 

Получив эту информацию, Русаков как-то безотчетно, еще и сам даже толком не осознавая, для чего, спер у неё ключи от дома Виктории Сасс, сделал с них дубликат у одного чувака, а затем вернул их на место.   

Он еще не знал, как будет действовать. Но надеялся, что случай может подвернуться, и уж тогда он не упустит своего.  

И точно, вскоре Галкин дядя сплёл лапти. Ростик вместе с Соскиной явился на его похороны. Покойник лежал в гробу, установленном на двух скамьях посреди двора. Руснаков цепким взглядом обозрел двор, вход в дом, оценил массивность двери – такую без ключа не возьмешь. Можно ли будет уйти через заборы в том случае, если запахнет жареным? Проблематично… Он не стал ехать на кладбище и не явился на поминки – решил не светиться, хотя, видит Бог, выпить хотелось ужасно.

На другой день его долговязая фигура снова замаячила у дома Виктории Сасс, и он окончательно убедился в том, что в светлое время сюда соваться стремно. Переулок небольшой, каких-то два десятка хат, здесь все друг друга знают, как облупленных, и новый чувак тут – всё равно, что лось на поляне. Засекут при входе, или выходе во двор, как пить дать, засекут, и срисуют ментам его портрет, а то и просто тормознут. И что тогда? К тому же на воротах красовалась табличка, извещавшая фартовых парней вроде него, что дом находится под охраной, а на фасаде, словно дуля перед носом, торчал глазок видеокамеры.

Нет, лезть сюда средь бела – ищите дураков! Но и ночной налёт – это не его профиль. И ещё одна немаловажная деталь: собака. Она же загавкает, сволочь, как тот народный депутат…

Долгими вечерами, лежа на продавленном тюфяке в своей коморке, Ростик усиленно размышлял о том, как обтяпать это дельце и не погореть. И, наконец, план начал вызревать.

Терпение. Главное в этом деле, как говорил один советский разведчик – терпение. Бабье лето уже на исходе, не сегодня-завтра задуют ветра, польют дожди. Вот тогда-то он и вступит в игру. Он наденет плащ, поднимет воротник, нахлобучит на лоб кепи с длинным козырьком, а лицо, у самого дома, укроет платком, как американские бандиты в гангстерских кинофильмах. Во время дождя вряд ли кто-то сунется на улицу, да и в камере наружного наблюдения его фигура окажется смазанной. Собаке надо будет кинуть кусок мяса – и она заткнётся. Как и народный депутат. Взять с собой большую сумку, даже две сумки…

Только действовать надо по уму, учесть все мелочи... Ведь именно на мелочах ребята вроде него чаще всего и горят.

Он решил прорепетировать свой трюк, дабы потом, когда дойдёт до дела, не допустить никакой ошибки. Он прихватил с собой и ключи для пущей психологической убедительности, и даже кепку надел. Учение – мать умения, так, кажется, говорил Суворов!

Солнце уже клонилось к закату, и от домов и деревьев пролегли длинные тени. Ростик шёл по улице Нижней. Воздух был наполнен свежестью и чистотой, и в природе царили покой и умиротворение. На самокатах и маленьких велосипедах носилась детвора, девочки чертили классики, разносились писклявые возгласы. Какой-то карапуз шагал посреди улицы, крутил вокруг себя палку, привязанную к веревке, и вещал: «Летательная тарелка! Летательная тарелка!» Когда Руснаков проходил мимо этой мелюзги, ему в лоб едва не врезался пластмассовый самолет, пушенный рукой какого-то юного авиатора. Родители этих чад сидели группами тут и там у своих домов и вели неспешные беседы. Все наслаждались последними деньками золотой осени, и пока он шагал к дому Виктории Сасс, за ним следило множество глаз.

Их не будет, когда польют дожди и задуют ветра. И это будет его время.

Он – человек дождя, осенних туманов и сумерек. И он будет ждать своего часа столько, сколько потребуется, и уж тогда…

Он находился в трех минутах ходьбы до дома Виктории Сасс, когда в его планы вмешался женский фактор.

Да, женский фактор!

Сколько фартовых ребят, начиная с Адама, сгорело на женщинах! Несть им числа. И теперь эта история повторилась с ним...

И ведь вышло-то все из-за такой чепухи, что и яйца выеденного не стоит!  

На днях он заглянул к своей зазнобе на огонёк, они выпили, как полагается, и Галка-пьяные трусы выпала в осадок. Она валялась на топчане, в задранной юбке, и он мог любоваться её тонкими грязными ногами, сколько душе угодно, но они не особо-то прельщали его. Голова его плавала в парах алкоголя и травки, дарующих минуты блаженного покоя. И тут на кухне грюкнула посуда. Он тяжело поднялся из-за стола и, пошатываясь, двинулся на звук.  

У плиты, спиной к нему, стояла Элеонора. Она жарила яичницу. На ней была короткая юбочка, обтягивающая её округлую аппетитную попу. Сквозь тонкую бежевую майку были видны бретельки её лифчика; её голова на тонкой нежной шее была склонена над сковородой. Он подкрался к ней, облапил её за грудь потными ладонями, и привлек к себе. Она вывернулась, оттолкнула его, и метнув на него злобный взгляд, закричала.

– Да ты чо, козёл, совсем уже крышей поехал? – и покрутила пальцем у виска.

– Да шо ты ломаешься, – пьяно прогундосил Ростислав. – Шо ты целочку из себя строишь…

Он раздвинул руки для нежных объятий.

–  Ну, Элен, девочка моя, не будь же такой пионеркой…

Она схватила со стола половник:

– Только подойди, мразь!

Однако это не остановило Казанову. Он сделал шаг, и она, как и предупреждала, огрела его. Метила она ему, разумеется, по башке, однако же он вовремя выставил блок из скрещенных рук, и удар пришелся по ним.

Карате – классная вещь!

Но алкоголь вкупе с наркотическими средствами лишили Ростика необходимой в этом боевом искусстве подвижности. Элен заскочила ему за спину и протянула его половником по хребту. Потом поддала коленом под зад:   

– А ну, пошел отсюда, пидер штопанный.

На его спину посыпались удары. Толкая Ростика под зад коленом и охаживая половником, Элен вытолкала бойфренда матери из их квартиры.

На этом инцидент, казалось, был исчерпан.

И вот из переулка, в который намеревался свернуть Руснаков, вышли братья Негоды, и с ними шагала Элен. Сердце Ростислава упало в пятки.

Увидев его, Генка рыкнул:

– Стоять!

Ростик застыл, как вкопанный, вытянув руки по швам. Троица приближалась к нему неспешной разболтанной походкой.

– Ну-с, куда путь держим, Раиса? – грозно осведомился Генка.

– Да вот, – заикаясь от страха, пролепетал Ростик. – Вышел погулять… Подышать воздухом…

Генка ухмыльнулся и презрительно кивнул на него своим спутникам:

– Слышь? Погулять он вышел… Ах ты, сука! – и он нанёс ему удар под дых. Ростик изогнулся пополам, хватаясь за живот. Кулак у Негоды, казалось, был отлит из чугуна, и вошел в хилые телеса Ростика, словно в кисель.

– За что? – прохрипел Ростик, распрямляясь.

– За что? А ты не знаешь, падла? – и Негода заехал ему в челюсть. – Ты чего это, пидер позорный, протягиваешь лапы к моей Элен? Что, на девочек молоденьких потянуло?

В руке у него возник нож. Он приставил его к горлу Ростика, пошевелил лезвием. У Руснакова не возникло никаких сомнений в том, что этот отморозок способен прирезать его. Колени у Ростика Руснакова обмякли, стали подгибаться, а в животе похолодело.

– Ну-ка, Потап, обшманай его, – распорядился Генка.

Брат обшарил карманы Ростика, вынул из них ключи и тощий потертый кошелек.    

– Ну, молись, пидер, – сказал Генка, гадко улыбаясь. – Сейчас я буду резать тебя на лоскуты.

– Н…не… надо, – попросил Ростик.

– А, боишься, гад! Тогда проси у прощения у Элен.

Он отвел нож в сторону. Ростик сложил ладони на груди и забубнил:

– Элен… Дорогая… Прости, пожалуйста… Был пьян, не знал, что делал… Бес попутал. И сам не понимаю даже, как всё это получилось. Хочешь, плюнь мне в рожу, я это заслужил…

– Не так, не так, – сказал Генка помахивая пальцем. – На колени перед ней вставай, падла!

Ростик опустился на колени.

– Элен, прости, пожалуйста… – вновь заканючил он. – Больше я к тебе и пальцем никогда не коснусь. Мамой клянусь!

– Та-ак… А теперь целуй ей босоножки.

Ростик облобызал пыльную обувь Элен.

– А это что за ключи? – спросила та, обращаясь к Потапу. – Ну-ка, дай их мне.

Потап протянул ей ключи, и Элен стала рассматривать их. Потом сказала:

– Где ты взял их, пидер штопанный?

Ростик хранил молчание.

– Это же ключи от дома тети Виты, – сказала она Генке.

Негода задумчиво посмотрел на коленопреклонённого Руснакова.

– Ну-ка, поднимайся, чмо, и отвечай, где ты взял эти ключи? – приказал он.

Руснаков поднялся на ноги:

– Ну?

Ростик пошевелил плечами и не издал ни звука.  

– Стырил?

Он молчал.

– Что, решил подломить хату этой тётки, а?

Не получив ответа, Генка взял ключи у Элен и опустил их в свой карман.

– Ладно, разберемся… А ты свободен! – Он дал ему пинка под зад.

Таким образом был сорван этот план.

А потом до Ростика дошли слухи, что Виктория Сасс убита, и что братьев Негода и ещё какого-то шкета замели менты.

Тут уж Руснаков струхнул конкретно.

Они же наверняка расколются, сдадут его, да еще и за собой потянут, как соучастника. Ведь у него уже есть одна ходка, на него теперь всё и навешают. И опять – зона, даже и к бабке не ходи.

11

Иван Иванович Елагин вырос в правоверной советской семье, и все ступени атеистического оболванивания были пройдены им, как и всеми его сверстниками. Едва ли ни с пеленок ему начали проповедовать, что материя первична, а сознание вторично, что жизнь на Земле возникла случайным образом из мертвой материи и что человек – это всего лишь продвинутая обезьяна, у которой в процессе эволюции отпал хвост.

Нет ни Бога, ни загробной жизни. Все это выдумки жирных попов. Миром управляют законы природы, а народами – законы экономики. Следует только перенаправить прибавочную стоимость, которая оседает в карманах жадных капиталистов, в карманы трудящихся масс – и все заживут счастливо. Ибо главная цель жизни – это всё более полное удовлетворение материальных потребностей трудового народа. И когда наступит всеобщее изобилие – тогда-то и настанет рай на земле.

Так вещали коммунисты.

Экономические отношения – это базис. (Товар – деньги – товар!) Все остальное: религия, литература, искусство – побрякушки, надстройки. Вера в Бога – пустой анахронизм. Она возникла на заре человечества у примитивных народов единственно из страха перед слепыми стихиями природы. А потом жрецы стали использовать её для того, чтобы дурачить темный народ и держать его в узде своего повиновения.

С этой-то марксистко-ленинской кашей в голове Елагин и вошел во взрослую жизнь.

Жил по заповедям Ильича. Был правоверным октябренком, затем пионером, комсомольцем и ничем не выделялся из общей безбожной среды. По молодости лет выкидывал такие коленца...

Он вспоминал то золотое времечко, когда был еще молоденьким курсантом мореходки. Тогда он впервые увидел Тому на танцах в клубе моряков. И в его памяти вспыли их первые встречи, и их нежность друг к другу, и тот майский вечер, когда он, подвыпив с приятелями, вдруг загорелся страстным желанием увидеть её, и пришел к её общежитию, но на вахте отказались её вызывать, потому что время было уже позднее, и тогда он начал бузить. И вахтерша, наконец, капитулировала, и пошла к Томе и сказала ей:

– Иди. Там пришел твой парень. Да поспеши, пока он нам тут все общежитие не разнес.

И потом, когда они уже поженились, он продолжал свои концерты. 

Как-то раз они ехали в троллейбусе летним вечером и он, разобидевшись на нее из-за какого-то пустячка, взял, да и подсел к какой-то размалеванной девице, и опустил ей руку на оголенное плечо и начал любезничать с нею.

– Ваня, нам уже выходить, – сказала ему Тома на их остановке. 

– Отойдите от меня, женщина, –  ответил он ей развязным тоном. – Кто вы такая?

Она пыталась облагоразумить его:

– Ваня, вставай, пошли домой…

– Да чо тебе надо? Чо ты вяжешься ко мне?

Какая-то тетка встала грудью на его защиту:

– Стыдно, девушка! Стыдно! Такая молодая – и к парню пристает! Совсем уже совесть потеряла.

И жена вынуждена была сойти на остановке одна, а он поехал с этой кралей.

Сколько подобных коников он выкинул за свою глупую жизнь? И сколько мук ей пришлось вынести от него, сколько слёз пролила она, терпя его выходки?

Один раз он допек её так, что она запеленала их грудного сына, и среди ночи выскочила из дома и, прижимая его к груди, побежала с ним, куда глаза глядят.

Тогда, впрочем, у него достало масла в голове догнать её и воротить домой. Скрепя сердце, он загнал своих ядовитых змей в их поганые норы – и повинился! Но они ведь никуда не подевались. Они оставались жить в его душе и при каждом удобном случае восставали и жалили его.

Ах, если бы можно было воротить всё назад, и прожить жизнь заново, с белого листа!

И теперь, на склоне лет, ему всё живее, всё настойчивей стали припоминаться все те гадости, которые он совершал, и за которые ему было теперь стыдно.

В памяти вплывали его многочисленные «сестрички» – как он их называл. Все те похотливые самочки, с которыми он…

Сколько же их было у него на счету?

Многие имена уже стерлись из его памяти. Этих куколок было столько, что он завел для них специальную записную книжку. Что-то вроде приходно-расходной книги, в которую он заносил их имена, телефоны и адреса, но потом он эту книжку посеял, и это явилось для него как бы неким знамением свыше: пора прощаться с вольной жизнью, бросать якорь на берегу.

Стрелки часов, казалось, застыли на циферблате и время остановилось…

Вон, на том стуле, что стоит у кухонного стола, обычно сидела его Томочка. Это было её любимое место, и никто не смел посягнуть на него, потому что на тумбочке, в противоположном углу кухоньки, стоял телевизор, и с этой точки ей удобнее всего было смотреть свои телесериалы.

Ныне телевизор молчал, глядя в пространство серым оцепенелым оком... Телефон молчал месяцами. Да и кто бы мог ему позвонить?

Дети разлетелись, свили свои гнёзда, и живут отдельно от него. Старые приятели сошли в могилы, или же забились в свои норы, и стали такими же отшельниками, как и он. Родители покоятся в гробах. И уже подкрадывается старость, и всякие хвори, и его силы иссякают… Так зачем ему тогда, скажите на милость, нужно это всё более полное удовлетворение материальных потребностей, если его любимые сошли в могилы, и его самого того и гляди вынесут ногами вперед?

Поздним вечером он лежал в своей кровати, и его сердце точил червь сомнения.

А, может быть, и правы коммунисты? Нет ни Бога, ни загробного мира, и жизнь человеческая – всего лишь пшик. И все его мысли, чувства, желания – всё это летучий пар, который развеется после его смерти. И впереди – лишь чёрная яма, только чёрная яма и больше ничего…

Вот, он просил Бога об исцелении своей Томочки. И что же?  Сколько молитв он вознёс, сколько записок в церкви подал Ему! И Божью матерь он тоже упрашивал, и всех святых… Пусто.

А ведь Бог – это самая Любовь, само милосердие. Так отчего же Он не помиловал их?

А какие мерзости, какие беззакония творятся в его несчастной стране? Настоящий разгул бесовщины, фашизм в чистом виде. Вокруг ложь, насилие, разврат. И что?

Елагин задремал, и в вязкой тягучей дрёме ему привиделся Толик Сасс. Он был одет в чёрный балахон, и его голову закрывал капюшон, и от зловещей фигуры его веяло чем-то мертвенным, холодным. В руке Сасс держал свиток. Он развернул его над головой Елагина и тот стал задыхаться: свиток был из какой-то желтой промасленной бумаги и не пропускал к нему небесных лучей. Сознание Ивана Ивановича помутилось, и он стал стекать в бездну. 

Внезапно он вынырнул из этого омута. Открыл глаза. Сердце колотилось так, словно он пробежал стометровку. Что за наваждение!

«Господи, помилуй! Господи, помилуй!»

За стеной грянула музыка:

«Жениха хотела – вот и залетела! Ла, ла, ла, ла, ла!»

Это орал магнитофон за стеной у Соскиных.

Послышалась отборная матерщина: Галка Пьяные Трусы крыла свою дочь так, что... Иван Иванович включил ночник, посмотрел на часы: первый час ночи…

Через некоторое время соседи угомонились, и он уснул.

Он проснулся, словно от толчка, и сел на кровать. Комната была залита серым светом, и сквозь тюль в проемах окон струился блеклый свет.

Елагин встал с кровати, подошёл к окну и отдернул штору. За ним он увидел Тому. Она прильнула лицом к оконному стеклу и смотрела на него любящими карими очами.

Он понял, что она хочет быть с ним, но им мешало это стекло… Потом он каким-то образом опять очутился на кровати, в своем физическом теле, и ощутил мерное дыхание своей груди.

Утром он проснулся с умиротворённым нежным чувством, и некоторое время лежал на постели, боясь расплескать его. Потом встал, умылся. Вышел на балкон.

По тротуару, разболтанно вихляя бедрами, шагала Элеонора Соскина. Юбчонка у неё едва прикрывала трусы, и на плече сидел татуированный паук.

Начинался еще один день, новый день, дарованный ему Богом.

12

– Руснаков, откройте!

В дверь заколотили.

– Откройте, милиция! Мы знаем, что вы дома! Открывайте немедленно, или мы будем ломать!

В окне шевельнулась занавеска. Звягинцев крикнул:

– Слышь, ты, гусь лапчатый, лучше открывай по-хорошему! А не то я тут сейчас всё разнесу!

Дверь отворилась. Перед ними стоял трепещущий Ростик. Визитеры вошли в небольшой полутемный чуланчик, пригнув голову под низкой притолокой и тесня Ростика вглубь хаты. Затем прошли в небольшую, скудно обставленную комнатёнку.

– Ну, что, Руснаков, допрыгался? – сказал Звягинцев, неприятно улыбаясь. – Собирайся. Поехали.

– Куда?

– На кудыкину гору.

– Вот что, Руснаков, сейчас я тебе всё популярно объясню, – вступил в игру Носов. – Твои подельники задержаны, и дали на тебя показания. Ты – организатор и идейный вдохновитель всего этого дела. Ты был сожителем Соскиной, ты спёр у неё ключи от дома Виктории Сасс и сделал с них дубликаты. Ты же передал их Генке Негоде и объяснил ему, где и чем можно поживиться. Не за просто так, конечно, а за свою долю.

– Растёшь, растёшь, Раиса! – похвалил Звягинцев. – Раньше был простым вором, а теперь – убийство! Будешь среди братвы большой человек!

– Давай, собирайся, – сказал Носов. – Карета уже подана. В зоне тебя заждались.

– И не забудь прихватить с собой кружевные трусики, – напомнил Звягинцев.

Они блефовали, и это сработало. Ростик упал на колени:

–Не губите, граждане начальники! Не губите! Всё, всё, как есть скажу!

– Ну? – холодно произнёс Звягинцев.

– Брешут они всё, брешут, граждане начальники, не давал я им этих ключей, мамой клянусь! Они сами, сами у меня их отобрали!

– А ну-ка встань, – сказал Носов. – И давай всё по порядку. Кто они?

Ростик поднялся с колен и стал докладывать:

– Братья Негода и эта сука.

– Какая сука?

– Элеонора.

– Как это было?

– Ну, они на меня наехали. Перестрели на улице и наехали, гады.

– За что?

– Да эта сука, блядь конченная, наплела Генке, будто бы я приставал к ней. Ну, Генка и раздухарился. А потом они обшманали меня и нашли у меня эти ключи.

– А как они к тебе попали?

– Ну-у… Я взял их у Галки и сделал с них дубликат.

– Зачем?

– Да так, на всякий случай… А вдруг, думаю, Галина их потеряет. Вот и будет у неё тогда запасной комплект.

– Слышишь, ты, сказочник, – сказал Звягинцев. – Мы же не в детском саду, чтобы слушать твои байки. А ты – не дед Панас. Так что давай, кончай водить муму.

– Ты же двигаешься, не так ли? – спросил Носов. – Только честно!

– Ну, малёхо, – признал Ростислав.

– О! А на дурь бабки нужны! А ты ведь не работаешь нигде, на шее у мамки сидишь. Вот у тебя и возникло намерение пошарить в Викиной хате. Так?

Ростик уже давно продумал линию своей защиты.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Не отрицаю. Но, во-первых, я ключей не крал, я просто позаимствовал их, а потом вернул на место. И, во-вторых, использовать их я не успел. А за намерения не судят, статьи такой нет в уголовном кодексе. Так что я перед законом чист, как голубь.

– Слышь, ты, голубь мира, – сказал Звягинцев. – Харе втирать. Ты что же, и в самом деле считаешь, что мы не сможем пристегнуть тебя к этому делу? Так я докажу тебе, что это не так.

– Веришь нам? – спросил Носов.

– Верю, – сказал Ростик.

– Тогда кончай валять дурака, и отвечай на вопросы, как на исповеди перед Господом Богом. Если, конечно, рассчитываешь получить отпущение грехов. Откуда Генка прознал, что это ключи от дома Виктории Сасс?

– Так Элен же ему и натрепала. Она как увидела эти ключи, так сразу же и признала их.

– Допустим. А где ты был во время убийства?

– Спал.

– Кто может это подтвердить?

– Мамка.

– Кто ещё?

– Ну, в тот вечер соседи могли видеть меня во дворе...

– Ладно, мы проверим это, – пообещал Носов. – А сейчас подъём, труба зовёт. Изложишь всё это на бумаге.

Через некоторое время, необходимое на то, чтобы доставить Руснакова в отделение милиции, он сидел в кабинете Носова и писал свои показания за одним из столов. В кабинет вошла Ильина. Сегодня она была как никогда обаятельна и мила. Она кивнула на Ростика и спросила у своих подчиненных:

– Что тут у вас?

– Да вот, доставили гражданина Руснакова Ростислава Игоревича, ранее судимого, – доложил Носов. – Он сожительствовал с гражданкой Соскиной Галиной Викторовной и, параллельно с этим, пытался склонить к интимным отношениям её дочь. Сделал дубликаты ключей от дома Виктории Сасс с намерением почистить её квартиру, однако привести в исполнение свой замысел не успел. Младшая Соскина пожаловалась на его домогательства своему приятелю, Геннадию Негоде, тот перестрел его на улице со своим братцем и Элен, начистил ему рыло, обшарил карманы и нашел в них ключи. Сейчас гражданин Руснаков пишет обо всём этом признательные показания. Верно я излагаю, Ростислав Игоревич?

– Верно, – сказал Ростислав Игоревич, отрываясь от своей писанины.

Ильина обвела своих подчиненных улыбчивым взглядом и удовлетворенно произнесла:

– О! Значит, можете, когда захотите?

 

Прочитано 757 раз Последнее изменение 19 июль/ 2020
Николай Довгай

Живу в Херсоне. Член Межрегионального Союза Писателей Украины. Автор этого сайта.

Моя страница на facebook                                 Моя страница vk 
Группа "ПУТНИК" на facebook                          Публичная страница "ПУТНИК" vk

Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.
Другие материалы в этой категории: « Телефонный звонок

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить