Сказки для взрослых https://putnik.org Wed, 18 Oct 2017 09:33:30 +0000 Joomla! - Open Source Content Management ru-ru Звезда https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/11-zvezda https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/11-zvezda

 

1

Уж и не знаю, как это вышло, но только между супругами Свечкиными снова вспыхнула ссора.

О Вениамине Свечкине ничего худого не скажем – мужчина он положительный: с мягким дынеобразным животиком, непьющий, некурящий и одаренный несомненным музыкальным талантом.

Но в тот вечер чаша его терпения переполнилась.

(У натур творческих, знаете ли, чаша терпения вообще переполняется довольно легко). Вот потому-то он и метался по комнате, как барс, пугая своим свирепым видом трехлетнего сына и кричал жене, что она – змея, мегера, и что это из-за нее он так ничего и не достиг в жизни.

 Екатерина Свечкина, конечно, в долгу не осталась. Она, конечно, тоже ответила мужу, что он прекрасно видел, на ком женился. И, если она ему не пара – пусть пойдет, поищет себе партию получше. Да только вряд ли, не без сарказма замечала супруга, на всем белом свете найдется еще одна такая же безропотная страдалица, как она.

Слова эти весьма не понравились Вениамину. Тем более, что произнесены они были уж очень заносчивым тоном. Поэтому он подлетел к жене, оглашая родные пенаты протяжным рыком, и с ненавистью потряс кулаками у ее лица. Сиреною завыл ребенок. Нимало не смутившись, Екатерина Свечкина окатила мужа холодным презрительным взглядом. Точно наткнувшись на невидимую стену, несчастный супруг кинулся прочь от супруги, в горячке схватил стул и хватил им об пол с такой силой, что тот разломался на части. Вопль, который издал Свечкин, круша мебель, был поистине ужасен. Не довольствуясь битьем стульев, молодой человек подлетел к стене и с яростью забарабанил по ней кулаками. Жена, ради которой и разыгрывался весь этот спектакль, посоветовала ему постучать по стенке головой. Эта идея очень понравилась Вениамину. С леденящим душу воплем, он подбежал к шифоньеру и врезался в него лбом, после чего еще и вырвал из своей рыжей шевелюры небольшой клок волос.

– За что, боже, за что? – зарыдал он, царапая ногтями грудь.

С трясущимся от злобы лицом, он вновь повернулся к шифоньеру, и попытался открыть дверцу, но, словно назло, заело замок. Он уперся коленом в кривую, как лыжа, дверцу и стал раздраженно крутить туда-сюда ключ в разболтанном замке. Нет, ничего не выходило!

Вениамин повернулся к шифоньеру спиной и запальчиво поднял ногу, намереваясь лягнуть строптивую дверцу. И тут она сама, словно по мановению волшебной палочки, скрипнула и отворилась.

Свечкин выполнил безукоризненный разворот кругом.

Он выдрал из шкафа вешалку с гроздью рубах и, едва не кусая их от злости, швырнул на кровать. Полуприсев, резко спустил до колен спортивные брюки, демонстрируя своему семейству трусы в белый горошек и… заскакал, завертелся злым бесом на одной ноге, остервенело, дрыгая другой, в тщетной попытке стянуть с нее невесть как закрутившуюся штанину.

Каким образом удалось Вениамину удержаться в вертикальном положении и не свалиться на пол, запутавшись в собственных штанах – это остается для нас неразрешимой загадкой.

Кружась волчком в неистовом гопаке, он все-таки сорвал с себя брюки, скомкал их и запустил ими в дальний угол комнаты. Рванул на груди свою домашнюю рубаху – да так, что пуговки посыпались на пол. От плеча, как голубя, метнул ее к потолку.

Проиграть эту сценку еще раз с таким же накалом страстей, с той же экспрессией он, конечно, уже бы не сумел – даже и за очень большие деньги.

И вот Вениамин Свечкин уже стоит (еще пока без брюк) в своей выходной малиновой рубахе, пытаясь застегнуть пуговки непослушными пальцами. Подбородок – гордо выпячен, волосы вздыблены, в мрачно сощуренных глазах пляшут злобные огоньки.

Его жена подобна изваянию. На ней – измятый аляповатый халат (а для кого, скажите, наряжаться?) Зубы стиснуты, как у боксера на ринге. Ни один мускул не дрогнет на ее жестком эмансипированном лице.

И совершенно неважно уже для родителей, что рядом горько плачет малыш в мокрых колготках. Обе стороны слишком увлечены своей ссорой. Оба противника слеплены из теста одной закваски; глупо надеяться, что кто-то из них одержит победу, и вместе с тем совершенно ясно, что молодые супруги будут вести битву до "победного конца".

Но вот пуговки на рубахе многострадального мужа уже застегнуты. Вот он уже напяливает на себя и брюки!

Ни минуты! Нет, ни минуты более не намерен он оставаться в ЭТОМ доме! Уж лучше камень на шею – и… в реку!

Просунув голову в узкий ворот толстого шерстяного свитера, Вениамин выскакивает в чуланчик.

На вешалке, вперемежку с разнообразной одеждой, висят какие-то дурацкие пакеты, сумки, авоськи и даже, невесть как попавшие сюда, носки. На полу – россыпь обуви всевозможных калибров, так что, споткнувшись о какой-нибудь идиотский женский сапог, мирно соседствующий с кокетливыми босоножками (а ведь на дворе уже ноябрь!) немудрено и шею свернуть.

Пробившись сквозь толщу тряпья к своему пальто, Вениамин срывает его с крючка с такой поспешностью, словно в доме полыхает пожар. Он набрасывает на шею теплый шарф и нахлобучивает на лоб шапку, предоставляя жене возможность оставаться в другой комнате, с вздернутым кверху носом, сколько ей будет угодно, и в тоже время, надеясь, в глубине своего сердца, что она все-таки кинется вслед за ним (как это и подобало бы любой добропорядочной супруге) и станет удерживать его у порога родного дома. Этого, однако, не происходит. Что ж, отлично! Этим она только лишний раз доказала, что ни капельки не любит его!

Задыхаясь под толстым ворохом теплых одежд, Вениамин Свечкин гневно расшвыривает всякие там женские сапожки и прочую дребедень, желчно браня жену за то, что его теплых, на толстой платформе, ботинок, как водится, на стеллаже нет.

Но вот ботинки нашлись!

Вот они уже на ногах несчастного супруга!

С пылающими от гнева щеками, обиженный на весь белый свет, Вениамин выскакивает из дома. Прощальным аккордом хлопает дверь.

 

2

В это время тетя Маня дышала свежим воздухом у кирпичной арки ворот.

Увидев Свечкина, она приветливо закивала ему головой, сложив на животе сухонькие узловатые руки и изобразив на востреньком личике одну из своих медовых улыбочек. Тетя Маня, конечно, рассчитывала что и Вениамин, как благовоспитанный молодой человек, ответит ей тем же. Однако Свечкин, в распахнутом пальто, с болтающимися концами шарфа, пронесся мимо соседки, словно комета, порождая в ее голове множество всевозможных догадок.

Оказавшись за воротами, молодой человек зашагал по грязному, кривому переулку таким бодрым и уверенным шагом, как будто бы он и впрямь знал, куда идет.

– Бог ты мой! – со слезами на щеках, мысленно восклицал Свечкин, и его губы вздрагивали от обиды. – За что? До каких пор?

Неужели он и впрямь осужден, всю жизнь, нести этот крест?

О такой ли жизни он мечтал? К тому ли стремился? А ведь какие открывались горизонты! Ах, каких чудесных вершин он мог бы достичь, на каких великолепных орбитах мог бы вращаться, если бы только… не женился на этой мегере! «Нет, решено,– горячо думал Свечкин. – Развод! Завтра же подаю на развод!»

Узкий переулок круто уводил вверх и, взбодренный ссорой, Свечкин взлетал по нему, с легкостью горного козла. Наконец, дорога выровнялась, и около углового дома, с бурой выцветшей штукатуркой, он остановился перевести дух.

Старый, унылый дом… Здорово, приятель! Бывшая некогда розовой (как щечки младенца) твоя штукатурка осыпалась, и как бы покрылась морщинами. Двери твои покосились, прогнили, рамы сняты, и в оконных проемах болтается целлофановая пленка. Она тоскливо хлопает на ветру, и дом чем-то напоминает Свечкину слепого калеку – такого же несчастного, как и сам он, бедолагу. В этом доме уже не слышно музыки, смеха – тут никто не живет и, по всей видимости, он предназначен на слом.

Погруженный в свои невеселые думы, Вениамин машинально расправил шарф на груди. Потом застегнул пуговки на пальто – ведь ссора ссорой (сколько их еще будет!) а ноябрьский воздух довольно-таки свеж, и совсем нетрудно было подхватить простуду.

Вскоре горло несчастного мужа уже было бережно укутано шарфом. Пальто застегнуто все пуговицы. Толстые подошвы теплых ботинок надежно предохраняли его ноги от осенней слякоти. Итак, можно было смело двигаться вперед, предаваясь горестным размышлениям о своей злосчастной судьбе.

Вениамин тяжко вздохнул и… поднял взор к небесам.

3

В хмуром небе ярко вспыхнула желтая точка. Она начала падать, волоча за собой косматый золотистый шлейф. Прочертив уклонную искрящуюся дугу, звезда с шипеньем скрылось за крышей дома.

Подстрекаемый любопытством, молодой человек поспешно обогнул дом. В шагах тридцати от себя он увидел девушку. Она шла по тротуару, освещаемая зыбким светом уличных фонарей. Песочное, с золотистыми блестками, пальто незнакомки украшал кружевной воротник. Длинный серебристый шарф свисал с плеча, покачиваясь в такт шагам у тонкой талии. На голове девушки была лыжная шапочка. Во всем ее облике – в фигуре, в походке – Свечкину чудилось что-то до боли знакомое. Казалось, он уже видел ее в каких-то грезах, в каких-то далеких мальчишеских снах.

Если бы минуту назад кто-то сказал нашему герою, что в течение одного лишь мгновенья его душевное состояние может столь радикально измениться – он принял бы это за злую шутку – столь важной казалась ему его ссора с женой, и столь глубокий, как он полагал, она оставила в нем след. И вот, представьте же себе, все вдруг переменилось!

Чернела, в дрожащем свете уличных фонарей, грязь мостовых, но и самая грязь заблестела теперь как-то по-особенному. Шумел, в макушках деревьев, сырой ветер – но и в шуме ветра Вениамину слышалась чарующая музыка. Редкие прохожие несли на своих лицах печать великой тайны. На все, на все смотрел теперь Свечкин совсем иными глазами.

Между тем девушка шла, нигде не задерживаясь и, по-видимому, преследуя какую-то цель. Она как бы плыла по тихим улочкам нашего городка. Капли моросящего дождя, шум ветра, мокрые жухлые листья в грязи мостовых, дома, деревья – все реалии этого мира уплывали, отступали, как бы растворяясь в ночи, и вскоре перед очарованным взором Свечкина не осталось ничего, кроме силуэта незнакомки.

Долго ли пребывал он в таком состоянии? Этого Свечкин не знал.

Но вот снова стали различимы уличные звуки, и контуры внешнего мира проступили из расплывчатого пространства. В лицо Свечкину пахнуло сырым ветерком. Он осмотрелся и с удивлением обнаружил, что стоит в каком-то неизвестном месте.

Улица, на которой очутился Вениамин, казалась как бы склеенной из двух разнородных частей. На одной стороне возвышалось прекрасное белокаменное сооружение. Окна верхних этажей были освещены, и в них мерцал неяркий пульсирующий свет. Из окон лилась торжественная музыка, а за гардинами мелькали чьи-то тени. Широкая мраморная лестница уводила к парадному входу. Неподалеку от темных резных дверей поблескивало бронзовое дерево, и из хрустальных разноцветных шаров, висевших на причудливо изогнутых ветвях, струился мягкий свет, роняя блики на дуб и мрамор. Шагах в пятидесяти от входа блестел бассейн, тут и там воздух с шумом прорезали сверкающие струи фонтанов, и между ними важно плавали лебеди, а вдоль тротуара, в красивых каменных вазах, благоухали цветы.

С другой стороны улочки, в сумраке промозглого вечера, чернели витрины магазина «Овощи-фрукты». К нему примыкала ветхая сапожная мастерская. К ней угрюмо прислонился винный магазинчик, счастливо вынесший все бури крикливых антиалкогольных компаний.

И тут Свечкина осенило!

Раньше точно такие же домики теснились и по другую сторону улицы, но затем они были снесены, а на их месте развернулось бурное строительство.

Рыли котлован экскаваторы, сверкала сварка, щедро лился в опалубки бетон. Затем строительство заглохло. Участок обнесли забором. Со временем – а его прошло немало – забор покосился, а вокруг котлована каждое лето буйно разрастались кусты паслена и конопли.

Соседство заброшенной стройки с винным магазином оказалось сущей «Меккой» для выпивох близлежащих кварталов. Еще вчера, относя в починку сапоги жены, Вениамин своими собственными глазами видел этих людей, деловито шныряющих в гнилые бреши забора. С места их «паломничества» лилась лихая матерщина, визгливо похохатывали какие-то девицы – и все это было так буднично, так привычно… Жизнь улочки Советской (теперь ему припомнилось и ее название) текла своим чередом.

И вот теперь не было ни черного забора, ни пьяных рож! А на месте котлована появился белокаменный дворец, с бассейном и белыми лебедями!

Между тем незнакомка взошла на крыльцо. Она дотронулась узкой ладонью в серебристой перчатке до дверной ручки, и… оглянулась. Ясный, манящий взгляд ее чистых глаз обжег Свечкина. Сердце его сжалось и точно перевернулось в груди. Он глубоко вздохнул и застыл на месте.

Девушка открыла дверь и вошла во дворец…

Не было ни шума ветра, ни капель дождя. Была лишь пустота, и щемящая тоска о чем-то светлом, озарившем его душу нездешним ласковым светом.

Свет уходил – Свечкин вдруг ясно осознал это. И тогда он взошел на крыльцо.

Оказавшись у дубовой двери, наш герой замер, не решаясь войти внутрь, ибо в нем шевельнулась робкая мысль: «А имеет ли он право войти в эту белокаменную обитель? Ведь в ней, должно быть, обретаются существа высшего порядка?»

Он переступил с ноги на ногу.

Он понимал, что теряет драгоценное время и что, если не поспешить – он уже вряд ли увидит эту девушку.

Что делать? Что делать?! В груди молодого человека боролись противоречивые чувства. И тут, во второй раз за этот вечер, он поднял взор к небесам.

Небо было ясным, как стеклышко. В горней вышине, гигантской рекою, уходила в пучины вселенной жемчужная россыпь Млечного пути.

Когда Вениамин опустил взгляд, в нем уже созрело решение: да, он войдет в эти белокаменные чертоги! Да, он отыщет свою незнакомку! Он… Э, да чего там загадывать наперед!

Вениамин потянул на себя бронзовую ручку, в виде львиной головы. Дверь отворилась, и Свечкин попал в залитый мягким розовым светом холл.

Больше всего в этот миг, он опасался наткнуться на швейцара, в униформе. Но никто не преградил Вениамину путь, никто не потребовал пропуск и не спросил: «Вам куда, гражданин?»

«Чудеса!» – поежился Свечкин. И тут из полутемного коридора донеслись легкие, удаляющиеся шаги.

С гулко колотящимся сердцем, пошел Свечкин по коридору. Когда коридор окончился, и он увидел две двери. На одной висела табличка с надписью: «Для тех, кто умен». На другой ничего не было.

Призадумался Свечкин… А, и впрямь, умен ли он?

«Э, да какой там умен! – подумал Вениамин. – Был бы умен – играл бы сейчас в столичной филармонии!» И, толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Знакомые шаги застучали где-то впереди, отзываясь в сердце молодого человека чарующей музыкой. Свечкин поспешил за девушкой, но шаги внезапно оборвались, и вот перед ним – еще две двери. На одной висит табличка: «Для тех, кто смел».

«Э, нет! Не зная броду – не суйся в воду»,– благоразумно рассудил Свечкин и, открыв дверь без надписи, попал в следующий коридор.

И снова – легкие воздушные шаги, и две двери в конце тусклого коридора. И – снова две таблички. И теперь ему предстоит решить новый вопрос: Добр ли он?

Ну, то, что не изверг и не садист – это понятно: пока еще никого не зарезал и не удавил. А вот что он сделал в своей жизни доброго?

Ну, на супруге своей женился… Это раз... Хотя, впрочем, это скорее безрассудный поступок, чем не добрый… Ладно, что еще? Ага! Котенка как-то на улице подобрал, такого тощего, облезлого… Молоком его кто поил? Свечкин! А коврик, чтобы ему спать помягче было, кто подстилал? Опять-таки Вениамин Свечкин! А потом этом котик вырос и превратился в толстого вороватого котяру!   

Впрочем, кот – это еще не показатель. А вот если бы он, допустим, выиграл по лотерее сто тысяч? И вызвали бы его в компетентные органы, и сказали бы ему там так. А зачем это вам, гражданин Свечкин, такая прорва деньжищ? Пожертвуйте-ка их на детские садики. Совершите, дескать, акт милосердия. А не то мы вам башку-то оторвем.

«А, с какой это стати, я должен отдавать свои кровные деньги? – взволнованно подумал Вениамин. – Мне, может быть, единственный раз в жизни так пофартило – и тут в карман норовят залезть. Ну, да ладно бы еще, кабы эти деньги и впрямь на детишек пошли. А то ж знаю я вас, бродяг! Все растащите, профукаете! Нет, не получите ни шиша!»

И, рассержено толкнув дверь без надписи, вышел в новый коридор.

Прямо лабиринт какой-то, обозлился Свечкин. Навесили тут разных таблиц! Смел ли ты? Добр ли? Умен? Да он себе отродясь таких вопросов не задавал! Живет, как все. Как и вся наша великая могучая страна.

И, дойдя до конца коридора, вновь увидел две двери. На одной – табличка: «для тех, кто красив». Тут Вениамин и раздумывать не стал – стразу толкнул дверь без надписи.

И вышел на улицу.

4

Сеял холодный дождь. Свинцовое небо, казалось, придавило землю. К остановке подрулил заплеванный грязью автобус. Свечкин глянул: как раз его номер! Подняв воротник пальто, он затрусил к автобусу и, ухватившись за поручни, стал решительно продираться внутрь. Ему кое-как удалось втиснуться, и двери со скрежетом сдвинулись, вминая Вениамина в людские тела. Кто-то наступил ему на ногу, чей-то локоть задел Свечкина за нос. И, как ни странно, в этой толчее он почувствовал себя, словно рыба в воде. Вениамин высвободил придавленную чьим-то телом руку, энергично дрыгнул ногой, поправил шляпу, съехавшую на левый глаз, и зычно закричал: «Передняя площадка! Продвигайтесь вперед! У вас же там "лебединое озеро" танцевать можно!»

•••

Ночью между супругами Свечкиными произошло бурное примирение: на скрипучем супружеском ложе, молодые люди были как никогда счастливы и нежны.

А на следующий день, забирая из починки сапоги жены, Вениамин не увидел уже ни прекрасного дворца, ни белоснежных лебедей.

Снова чернел перед ним покосившийся забор. И серые двуногие существа шныряли в его гнилые бреши – неумные, недобрые, несмелые.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Sat, 06 May 2017 15:16:41 +0000
Правила игры https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/12-pravila-igry https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/12-pravila-igry

 

Король стоял за цепью пехотинцев, вооруженных копьями и широкими мечами. С левой руки от него стояла его королева. Храбрецы-офицеры в блестящих доспехах располагались по бокам царственной четы. Между офицерами и ладьями, застывшими на флангах, находились крылатые кони. 

Черные занимали свои позиции на другом конце доски. 

Падишах горделиво попирал черными сапогами белое поле возле черноокой и гибкой как лоза, красавицы-шахини; смелые офицеры, крылатые кони и могучие ладьи казались черными отражениями белых войск. Свирепые янычары с круглыми щитами и кривыми ятаганами прикрывали войско спереди. Силы армий были равны. 

Внезапно перед белым королем засеребрилось облачко, и из него возник колдун. Он деловито доложил обстановку. 

Ворожба по внутренностям животных дала противоречивые результаты. В священном ручье кудесник увидел колеблющиеся весы, но в чью сторону они склонились, осталось неясным, так как их почти сразу заволокло густым потоком крови. В пламени костра перед впавшим в транс колдуном возник сияющий образ белой королевы, и вещая птица шепнула волшебнику, что король одержит победу, если пойдет на величайшую из жертв.

Одним словом, ведун предоставил обычный набор ни к чему не обязывающих прорицаний. Последнее было особенно туманным. Что именно имела в виду вещая птица? Какая из величайших жертв могла открыть королю путь к победе?

Уж не лукавил ли колдун?

Белый король не слишком-то доверял ясновидцам. Он больше полагался на силу своего разума и отвагу воинов, чем на басни пророков и колдунов. Да и какой прок от всех этих прорицаний? Так или эдак – битвы не миновать, смотри хоть в воду, хоть в огонь.

Окончив доклад, маг отвесил королю почтительный поклон, подогнул ногу, как гусь лапу, завертелся волчком  – и исчез. Это тоже было частью ритуала. Колдун обожал разные театральные эффекты, и король, хорошо понимая влияние колдуна на моральный дух войска, вынужден был это терпеть.

Лишь только исчез колдун – в густом темно-синем небе появились дикие гуси. Гусей было очень много, и они летели над самым полем, вытянув длинные худые шеи и едва не задевая концы копий. Когда птицы пролетели, в дальнем конце доски, у самой его кромки, всплыл сияющий золотистый шар.

Король поднял руку со скипетром.

– С нами Бог! – провозгласил король.

Загремели барабаны, затрубили горны. Шар налился ядовитым багровым светом и беззвучно лопнул, разбрызгивая снопы малиновых искр. Из лагеря белых, бряцая доспехами, выдвинулся пехотинец.

Крикливо заблеяли карнаи в лагере черных.

– Аллах акбар! – провозгласил падишах.

Он стоял под черным знаменем с изображением трехглавого пеликана. В черной чалме, увенчанной темным, как глаз дракона, алмазом, в расшитом узорами черном блестящем халате, падишах казался воплощением хитрости и коварства.

Рукой, унизанной драгоценными перстнями, падишах взял из золотой чаши маслину и отправил ее в рот.

Так начиналось это сражение.

И вот теперь король белых бежал от войска падишаха.

Над его головой кипели молнии, и мокрый розовый снег, словно застывшая кровь погибших воинов, сыпал с затянутых мутной пеленой небес. Положение было безвыходным. Прорицание колдуна сбывалось. Ключ от победы находился в руках короля, но он не пожелал воспользоваться им!

Поначалу битва протекала в равной борьбе. Оба полководца были дальновидными стратегами; и тот и другой знали множество военных хитростей. Но свои замыслы короли хранили под покровом глубочайшей секретности, маскируя их невинными и даже как будто лишенными смысла, на первый поверхностный взгляд, ходами. Но – на войне как на войне: тут и там происходили локальные стычки; иной раз, ради далеко идущих целей, приходилось жертвовать тем или иным солдатом. Текла кровь. В боевые операции втягивались все новые и новые резервы. Сражение принимало все более ожесточенный характер – для того, чтобы выиграть битву, кому-то приходилось умирать…

К 33 ходу положение на поле брани стало критическим.

Казалось, силы армий равны; и позиции как белых, так и черных, были вполне надежны. Но уже ясно было и то, что это кажущееся спокойствие готово в любую секунду взорваться и обернуться для одной из сторон непоправимой катастрофой.

Так и произошло.

Сумерки над полем боя сгустились, и небо заволокло тучами; шел бурый холодный дождь; в природе царило гнетущее напряжение. По всей видимости, и где-то там, в зловещей небесной вышине, шла жестокая  сеча не на жизнь, а на смерть.

Но король не чувствовал ни ветра, ни дождя; казалось, он вышел из потока бытия; ни единой мысли не витало в его иссушенном мозгу: все варианты, как думалось ему, были им уже давно перебраны, все мельчайшие нюансы борьбы рассмотрены, и никакое решение не могло удовлетворить его.

И вот он ясно увидел во всей своей парадоксальной красоте этот необыкновенный ход!

Есть в подобных прозрениях некая музыка, даже, в своем роде, симфония.

Все фигуры белых вдруг разом зазвучали грозной мелодией победы, и все стало до боли ясным, обрело свой глубинный смысл. И пусть, пусть гибнут воины – и свои и чужие – пусть истребляют друг друга, ступая по лужам крови – что из того? На войне как на войне.

Но уже веяли в сердце короля иные звуки. Волны неисчерпаемой любви, нежности и света пробивались из каких-то непостижимых горних миров. И испытанное в жестоких сечах сердце короля сжалось с такой нежностью, с такой щемящей тоской, для выражения которых не найти слов на человеческом языке.

После битвы «прозрели» и многие другие. Нашлось немалое число мудрецов, по косточкам разобравшим это сражение и, с математической точностью, как дважды два – четыре, доказавших, что если бы король на тридцать третьем ходу принес в жертву прекрасную королеву – он одержал бы блестящую победу.

Бедные, бедные люди!

Что могли знать они, все эти жалкие аналитики, все эти интеллектуалы, о любви короля к прекрасной королеве? Кто дал им право судить его?

Лишь одна королева своим вещим сердцем поняла, что творилось в душе ее возлюбленного супруга.

– О, мой король,– нежным, как журчание весеннего ручейка, голосом, произнесла она. – Гони прочь думы обо мне. Будь тверд и поступай так, как угодно богу.

– А как угодно богу? – с горечью вымолвил король. – Послать мою любимую королеву на верную смерть?

– Мой милый, царственный супруг,– с глубокой нежностью сказала прекрасная королева. – Не ты ли учил нас, что все мы созданы для войны. В этом – смысл нашего бытия. Ибо лишь на войне оттачивается ум, крепнет воля и мужество, совершенствуется все сущее. Без войны же все глохнет и замирает.

– Так, значит, божья воля – это кровавая бойня? Это мучения и смерть? И, как венец всего, твоя бессмысленная гибель? – гневно воскликнул король.

– О, не бессмысленная! – ответила королева. – Посмотри, как мудро устроен наш мир. Крылатые кони способны летать над нашими головами; гвардейцам дано двигаться только вперед; благородные офицеры скользят по диагоналям, а могучие ладьи таранят оборону противника с открытых вертикалей. Я же способна разить, как молния, со всех сторон. Все мы созданы  разными, у каждого свои пути в этом мире, но все мы рождены для войны! Ты же поставлен повелевать нами. И если для победы над черным войском тебе нужна моя жизнь – возьми ее.

– Мне не нужна победа,– сказал король.

– О, мой король! Опомнись! Что ты говоришь? Ведь боги так злопамятны и жестоки! А мы – лишь жалкие игрушки в их руках. Мы можем жить и чувствовать, лишь повинуясь их воле. Смирись же и не ропщи. Прими с благодарностью превратности судьбы. И помни: на этой доске не может быть двух владык. Один должен победить, а другой умереть. Таковы правила игры.

– Я знаю правила игры,– сказал король.

– Любимый мой! – молвила королева. – Увы, но мы не рождены для счастья мирной жизни. Отбрось сомнения, позволь мне умереть! Ведь чем величественней, чем драгоценней жертва – тем ярче слава короля и красивее зрелище для богов!

И прекрасная королева посмотрела на короля таким кротким, ясным и любящим взглядом.

– О, жестокие боги! – вскричал разгневанный король. – Вы придумали нас для своей забавы! Вы наслаждаетесь, видя, как мы истребляем друг друга! Зачем вы дали нам способность мыслить и любить? За все сокровища вселенной я не отдам вам на заклание мою королеву!

И вот теперь он бежал по полю боя, преследуемый черным войском, как заяц. Он видел, как гибли его лучшие воины, и  падишах уже торжествовал. И распыленное, раздробленное войско белых уже ничем не могло помочь своему несчастному королю.

– О, позор мне! Позор! – вскричал в отчаянии король. – Почему, почему я не послушал твоих слов, о, моя прекрасная королева! Лучше бы тебе погибнуть, чем быть свидетельницей моего униженья!

И ответила прекрасная королева:

– О, мой отважный супруг! Придет час – и все мы будем сметены с этой доски неведомой рукой; и тогда все мы – и черные, и белые,– будем лежать вместе, пока нас не расставят для новой битвы. Но сегодня ты доказал, что ты – не пустая деревяшка. Ты пожертвовал всем ради своей любви. Ибо единственное, ради чего стоит жить, сражаться и умирать на этом свете – это любовь.

Черный падишах лишь сумрачно усмехнулся, слушая все эти «бабьи бредни».

– Так говорят лишь поэта, а не воины,– презрительно заметил он шахине.

Он взял маслину и отправил ее в рот.

– Пора кончать с этими болтунами,– сказала шахиня, но в глубине своего сердца она позавидовала белой королеве.

Падишах дал знак воину и тот, подойдя к королю, вонзил в его сердце кривой ятаган.

Король упал, и его белая мантия обагрилась кровью. Шагнув к королю, падишах горделиво поставив черный сапог на тело поверженного врага и выплюнул косточку.

Бедный, бедный падишах!

{gallery}chess{/gallery}

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Sat, 06 May 2017 15:37:21 +0000
Трансмутация, начало https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/125-transmutatsiya-nachalo https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/125-transmutatsiya-nachalo

 kenuuru

1

Начальник матрацного участка, Иван Иванович Добрынин, оглядел спину Варвары Петровны и мелодичным, как у оперного певца, голоском, позвал:

– Варвара Петровна!

Уборщица обернулась.

– Добрый день,– приветливо склоняя голову набок, сказал Иван Иванович.

– Здрасьте,– сухим, отнюдь не ласковым тоном ответствовала Варвара Петровна.

Они стояли в полутемном коридоре, из которого можно было попасть в цех пошива матрасов, а также в зеленый уголок, кабинет самого Добрынина, и в комнаты мастеров.

– Варвара Петровна, а у меня к вам есть одна просьбочка,– немножко заискивающим и в тоже время интригующим баритоном, произнес Добрынин. – Нужно будет прибрать в моем кабинете, ну и, хотя бы немножечко, привести в божеский вид бытовки и туалет.

– Платите – буду убирать,– хмуро брякнула Варвара Петровна, и Иван Иванович густо покраснел. Варвара Петровна отвернулась и заелозила шваброй по выложенному кафелем полу.

– Варвара Петровна! – окликнул уборщицу Иван Иванович.

Уборщица не обернулась, однако оклик Добрынина, по-видимому, придал ей новый трудовой импульс: она стала драить полы с удвоенным рвением. Начальник впился ей в спину пристальным взглядом.

– Варвара Петровна! – потеряв всякое терпение, взвился, уже с трубными раскатами в голосе, Добрынин.

Уборщица окунула тряпку в ведро, старательно прополоскала ее и отжала. Сделала она это довольно-таки энергично. Отнеслась к делу, что называется, с огоньком. Затем обернулась к начальнику.

– Ну, что Варвара Петровна? Что Варвара Петровна? – спросила она патетическим тоном, держа тряпку в покрасневшей от грубой работы руке. – Вы тетю Дусю сократили?

– Сократили,– признал Иван Иванович, виновато потупясь.

– Так что же вы теперь хотите?

– Ну вы же знаете, какая сейчас ситуация на заводе! – сказал Иван Иванович убежденным тоном. – Идет очередной эксперимент!

– Вы можете экспериментировать, сколько вам влезет – а я задаром работать не буду,– отрезала уборщица.

– Но вы же грамотная женщина… – польстил ей начальник.

– И что же?

– И, безусловно, знаете, какая сейчас сложная международная обстановка…

– И что с того?

Добрынин укоризненно погрозил ей пальцем, лукаво прищуривая глаз и чувствуя себя при этом круглым дураком.

– Ай-яй! Да вы, я вижу, неправильно понимаете политику партии и правительства!

– Так я ж уборщица, а не комиссар,– резонно ответила ему на этот упрек Варвара Петровна. – Мое дело метлой мести, а языком пускай метут другие.

Сердито насупившись, Добрынин сдвинул плечами и молча проследовал в свой кабинет. Здесь он уселся за письменный стол, упер локти в столешницу и сомкнул кисти рук таким образом, что их раздвинутые пальцы образовали нечто, напоминающее лепестки раскрывшегося цветка. В центр этой рукотворной чаши Иван Иванович водрузил свой подбородок. Хмурым, раздосадованным взглядом начальник матрацного цеха уставился на дверь.

Словно подчиняясь его магнетическому взору, дверь приоткрылась и в нее осторожно протиснулся главный кутюрье матрацного цеха Валерий Павлович Рябоконь. Двигаясь как-то бочком, плавными танцующими шажочками, подобно фигуристу на льду, он приблизился к столу начальника. В руке кутюрье держал сложенный вдвое листок. Не тратя лишних слов на объяснения, Рябоконь положил листок на стол. Начальник скосил на бумажку неприязненный взгляд, не отрывая подбородка от ладоней. Какое-то время Добрынин сидел, не шелохнувшись, строго поджав губы и глядя на листок бумаги такими глазами, словно ему на стол положили лягушку. Главный кутюрье по-кошачьи мягко переступил с ноги на ногу. Во время этой сценки не было обронено ни слова.

Наконец Добрынин оторвал голову от трудовых дланей, тяжко, очень тяжко вздохнул и с апатичным выражением лица извлек очки из нагрудного кармана своей рабочей куртки. Надев очки, Добрынин как-то брезгливо перекосил губы набок, подцепил листок двумя пальцами – средним и указательным – развернул документ и с весьма глубокомысленным видом углубился в его изучение.

Прочитав написанное, Добрынин поднял на Валерия Павловича строгий взгляд своих умных серых глаз. Кутюрье переступил с ноги на ногу, мрачными, колкими глазками глядя в пол.

Иван Иванович принялся вычитывать документ сызнова, хотя его текст был предельно ясен и умещался всего в несколько строк, написанных крупным нервным почерком:

Пану-товарищу-начальнику матрацного цеха Добрынину И.И. от гл. кутюрье Рябоконь В.П.

Заявление

Прошу уволить меня с занимаемой должности по собственному желанию в связи с тем, что все вокруг посходили с ума.

Ниже стояла дата и подпись.

Окончив вычитывать документ во второй раз, Добрынин снял очки, сунул их в боковой кармашек куртки и молчаливо воззрился на своего подчиненного.

Кутюрье с неугасающим интересом рассматривал шнурки своих туфель. Лицо его покрылось легким румянцем, а дыхание участилось, что свидетельствовало о крайней степени возбуждения. По-прежнему, не было сказано ни слова, словно все это происходит в каком-то немом кино.

Иван Иванович озабоченно забарабанил пальцами по столу.

– Ну, так что там? Что-то не ясно? – прервал затянувшееся молчание кутюрье.

– Да нет… Все, вроде, ясно… – продолжая выбивать ритмичную дробь, сказал Добрынин.

– Так в чем же дело? Подписывай заявление, и делу конец.

Добрынин с отеческой полуулыбкой оглядел своего подчиненного.

– Послушай, Валерий Павлович,– сказал Иван Иванович мягким, располагающим к откровенной и задушевной беседе тоном,– позволь задать тебе один ма-аленький вопрос?

Кутюрье хмуро сдвинул плечами, что было истолковано его начальником, как знак согласия.

– Скажи, пожалуйста, ты когда, уже наконец, перестанешь дурью маяться, а? — осведомился начальник. — Ведь ты же взрослый человек, у тебя уже и внук в школу ходит. В каком классе учится твой сорванец?

– Во втором.

– Вот видишь… Уже внук во втором классе! А ты до сих пор ведешь себя, как мальчишка…

– А что? Разве я не прав? – вспыхнул Рябоконь. – Или, может быть, ты станешь отрицать, что все вокруг спятили?

Добрынин глубоко вздохнул. Отрицать столь очевидный факт он, разумеется, не мог. Но и признавать его он тоже не имел права – должность не позволяла. Его пальцы продолжали постукивать по столу.

– Так ты согласен со мной, или нет? – напирал Валерий Павлович.

– В чем?

– В том, что все вокруг – сумасшедшие?

– И что дальше?

– А то, что коль скоро я работаю с дебилами, то мне должны платить соответствующую компенсацию… Я правильно рассуждаю? Вон у меня сосед по даче работает санитаром в дурдоме – так им там платят и гробовые, и надбавки, и всяческие премиальные. А ведь у них только пациенты больные на голову, а так все здоровенькие!

– Ну, хорошо. И что ты предлагаешь?

– А то и предлагаю! – взвился Рябоконь. – То и предлагаю!

Он сорвал с головы кепку и яростно шмякнул ею о пол.

– Я – инженер судостроитель, а не хрен с квасом! – гневным баритоном загремел главный кутюрье. – Можешь ты это понять? А из меня какого-то клоуна сделали! И что это за должность такая, прости господи! Главный кутюрье матрацного цеха! Они там что,– он энергично потыкал пальцем в потолок, – совсем уже крышей поехали?

– Так ты же сам об этом пишешь,– ласково улыбнулся начальник, постукивая костяшками пальцев по лежащему на столе листку. – Разве не так?

– Нет, ты объясни мне, с какой это радости я, корабел, должен моделировать бюстгальтеры, трусики, и прочую дребедень из отходов матрацного производства? – напирал Валерий Павлович.

– Ну, время легендарное такое, – пояснил Добрынин с тонкой иронической улыбкой. – Понимаешь? Идет очередная буря в унитазе…

– Ах, вот оно что! – зашумел Рябоконь. – А я-то думаю, отчего это вдруг повсюду сразу повсплывало столько гэ!

У порога раздался тонкий насмешливый голосок:

– Что за шум, а драки нету? Опять Валерий Павлович буянит?

В кабинет вальяжною походкой ввалился орденоносец, овеянный трудовой славой мастер пружинного участка Леонид Васильевич Лось. Следом за ним вошло еще несколько человек в рабочих куртках.

– Да,– сказал Добрынин. – Опять пришел ко мне правду-матку искать.

– Так ведь достали уже! – вскричал Валерий Павлович, размахивая руками. – Достали! Сил моих больше нет!

Лось иронически улыбнулся. Он неспешно приблизился к столу и уселся на одном из стульев. Это был маленький щуплый человечек, с фигурой тринадцатилетнего подростка хотя ему уже давно перевалило за пятый десяток.

– Двадцать пять лет на заводе работаю – а такого бардака еще не видел! – кипятился Рябоконь. – Похоже, нами управляют полные идиоты! То есть абсолютно, без всяких надежд на выздоровление!

Лось сложил узкие болезненные губы в зеленую змеиную ухмылочку и как-то по особенному противно приквакнул, покачивая маленькой, как у макаки, головой:

– То ли еще будет? То ли еще будет… Ой–ей–ей!

– Да что? Что может быть еще? – вспылил Рябоконь. – Завод раскурочили, суда – уже почти готовые! – порезали в металлолом и вывезли буржуям за бугор! «Товарища» бросили на произвол судьбы! Теперь вот выводим страусовые яйца и шьем чехлы для матрасов! Полнейший бред! Абсурд! Может быть, давайте еще начнем, по указанию великого товарища Чена, задом наперед ходить?!

Расселись на стульях и остальные участники действа – всего около десяти человек.

– А что? Идея неплохая,– загудел начальник участка правых перчаток, Николай Харитонович Перетятько. – По-моему, еще пока никто не додумался до такого эксперимента?

Он тоже был одним из флагманов производства, но в отличие от флагмана Лося, в облике которого преобладали сухие, резкие черты трудного подростка, флагман Перетятько радовал взоры собравшихся своими округлыми формами.

Добрынин постучал ладонью по столу, как учитель в классе.

– Ну, все, все. Угомонились.

Главным его недостатком, как руководителя нового типа, являлась совершенно недопустимая, в условиях жесточайшей классовой борьбы, мягкотелость. Или, по весьма меткому выражению одного из великих учителей Дэн-бен-этизма, идиотская мягкотелость. От Добрынина или, как его за глаза называли, Добрыни – если посмотреть на дело здраво, непредвзято, по Чен-Пэн-Деновски,– за версту несло какой-то гнилой интеллигентщиной. Он не только не умел нахамить, обложить своих подчиненных многоярусным лагерным матом, но даже и грохнуть-то кулаком по столу эдак по-свойски, по-рабочекрестьянски, не умел.

– А что? Прикажут – и будем ходить, – не обращая внимания на мягкотелого начальника, сказал Лось, небрежно закидывая ногу на ногу. – Или ты уже забыл, в какой стране мы живем?

Он прикрыл свое колено красиво расписанной – словно пасхальное яичко – каской:

– Вон Сероштан – выводит страусовые яйца, и ничего,– с каким-то даже мазохистским наслаждением вновь забубнил Лось,– Вначале тоже все кричал, что он, видите ли, без кораблей и дня прожить не может. А партия сказала: «Надо, Федя, надо!» – и он ответил четко, по нашенскому: «Зер гуд!»

Марья Ивановна, по прозвищу Железная Леди, спросила:

– А, правда, что «Серые штаны» в Австралию по обмену опытом посылают?

Прозвище Железная Леди она получила благодаря тому, что в стародавние времена, когда реки еще текли киселем, а их завод строил корабли, она была начальником ПРБ и имела непосредственное отношение к металлу.

Навряд ли,– сказал Иван Иванович. – А вот Чудаков, говорят, поедет.

– Так он же в Японии,– подивилась Марья Ивановна.

– Ну и что? Вернется с Японии и сразу же улетит в Австралию. Сколько тут мотнуться? Кстати, Валерий Павлович,– обратился он к кутюрье,– ты не забыл, что участок разведения страусов и кенгуру вызвал нас на драматическое соревнование? Надо будет составить сводку, сколько мы там сшили чехлов и сравнить с их яйцами.

– С чьими яйцами? – на всякий случай уточнил кутюрье. – Со страусовыми – или кенгуру?

– Пока со страусовыми,– сказал начальник. – А дальше – жизнь покажет. И желательно вычертить диаграмму роста матрасов, лифчиков и кенгуру.

– Обязательно! – вдохновенно вскричал Рябоконь.– Обязательно! Всенепременно! Давно, давно уже мечтаю вычертить такую диаграмму!

– Ну, и чудненько,– сказал Добрынин. – Считай, что твоя заветная мечта сбылась.

– Благодарю-с! Сердечно благодарю за оказанное мне высокое доверие! – Рябоконь взял под козырек. – Будь сделано! Зер гуд!

– Ну, надо, понимаешь, Федя, надо,– сказал начальник, прижимая ладонь к груди. – Я понимаю, что все это бред сивой кобылы, но ты уж составь, мил друг, им эту галиматью, иначе меня Роман Степанович живьем съест.

Вот эти самые «пожалуйста», да всякие там интеллигентские «будьте добры» и губили авторитет Ивана Ивановича на самом корню.

– Да, вот еще что,– сказал Добрынин, морща лоб. – Совсем чуть было не позабыл… На послезавтра назначен стихийный митинг… Будем играть в демократию на отдельно взятом участке. Так что надо будет там критикнуть меня за всякие там мои упущения и недостатки. Да эдак пожестче, позубастей, чтоб перья летели… И чтобы Буянов остался доволен.

– За что же критиковать-то, гос-споди? – вздохнула Марья Иванова.

– Да мало ль за что? Ну, хотя бы за то, что у меня брови рыжие.

– Так ведь они же у вас черные,– сказала Железная леди.

– Ну, тогда за то, что черные.

– Ладно. Сделаем,– лениво обнадежил Лось.

– И переговорите с Марьей Авдотьевной и Полиной Никитичной. Пусть выступят, как маяки производства, и хорошенько потопчут меня ногами, невзирая на ранги. А я им за это из своего фонда премию выпишу.

– Так, может быть, пригласить из психушки буйно помешанных? – внес предложение Рябоконь. – Я могу договориться.

– Не надо. У нас и своих хватает,– сказал Добрынин. – И глядите, парни, чтоб все было разыграно как по нотам. Ведь это, как учил нас великий товарищ Дэн, вопрос – архиважный. Так что вы уж, будьте добры, не подкачайте. Организуйте дело настоящим образом: побольше крику, шуму, гаму – ну, не мне вас учить, в духе нашего боевого легендарного времени. Пускай все видят, что в матрасном цехе тоже не лыком шиты, что демократия у нас тут прямо так и бурлит!

– Как буря в унитазе,– вставил Рябоконь.

– А белый дом критиковать можно? – уточнил Левченко, начальник участка левых перчаток, извечный соперник участка правых перчаток по демократическому соревнованию.

– Можно,– разрешил Добрынин. – Но только осторожно… Еще вопросы?

– Иван Иванович,– сказала Марья Ивановна. – А почему нигде света нет? И телефоны не работают?

– Да вы что, Марья Ивановна, совсем от жизни отстали? – подивился Добрынин. – Мы же сегодня работаем по методу этого, как его, ели-моталки…

– Лимонова, – подсказал Перетятько.

– Во! Точно! Так вот, Марья Ивановна, пора бы вам уже знать, что мы включились в соревнование по методу Лимонова. Об этом же еще позавчера объявлено было. Поэтому работаем без света и телефонов, как во время ядерной войны. Причем производительность – пусть не намного, но должна обязательно поползти вверх.

– За счет чего, интересно? – наивно спросила Марья Ивановна.

– За счет более рационального использования внутренних резервов,– сказал Добрынин.

– Голову отбить бы этому умнику Лимонову,– мечтательно вздохнул Рябоконь. – И какая только мать его родила?

– Живем, как во время чумы. – змеино улыбнулся Лось. – Ни света, ни телефонной связи, в туалетах уже неделю не убирают…

– Да. Почему перестали убирать туалеты и бытовки? – спросила не в меру любознательная Марья Ивановна. – Уж было, было,– но такого еще никогда не было.

– А потому, что Варвара Петровна не желает работать за того парня,– сказал Добрынин.

– За какого еще парня? – Марья Ивановна удивленно округлила свои простодушные голубые глаза. У нее было очень доброе лицо, и совершенно бесхитростный характер.

– Ну, за того, что пал на полях сражений,– пояснил Иван Иванович.

– С кем? С зеленым змием? – желчно ухмыльнулся Лось.

– При чем тут поля сражений? – сказала Железная леди, недоуменно поводя округлыми плечами.

– А притом, что месяц назад наш завод подхватил почин брянских железнодорожников: работать за себя и за того парня, что погиб во время прусско-японской войны. Они там начали водить локомотивы без машинистов, а мы откликнулись и, в свою очередь, сократили тетю Дусю и Павла Корчагина. Еще вопросы?

– Не поняла. Как это – Павла Корчагина? Они там что, совсем з глузду з’їхали? Ведь это же литературный герой?

– Ну, и что? Эка важность! Оформили его на штатную единицу уборщицы – и все дела? А зарплату стали перечислять на специальный счет в фонд мира. А когда подхватили почин – взяли, да и сократили для галочки. Литературный герой, он как раз тем и хорош, что не пойдет жаловаться в профком.

– Бред собачий,– сказала Марья Ивановна.

– Э, не скажите,– не согласился Добрынин. – Кто-то на этой афере здорово руки погрел.

– Иван Иванович, да что ж это такое? – возмутилась Железная леди. – И когда же, наконец, прекратится этот бардак? Или нами управляют одни дегенераты? И почему, скажите на милость, мы все молчим?

– Как молчим? – пожал плечами Добрынин. – Вот послезавтра будет стихийный митинг, можете там выступить, резануть правду-матку в глаза, в соответствии с последними резолюциями партии и правительства. Сейчас это, наоборот, всемерно поощряется.

– Нет, Иван Иванович, серьезно. Пора уже поставить вопрос ребром.

– Перед кем?

– Ну, хотя бы перед тем же Чудаковым.

– Так он же в Японии.

– Тогда перед Буяновым.

– Это что, шутка такая? Тогда давайте посмеемся вместе.

– И что же делать? Так и сидеть, сложа руки и дожидаться, когда совсем грязью зарастем? Ведь вы же наш начальник! Пойдите в Сонное царство, стукните там, своим мозолистым, рабочекрестьянским кулаком, по столу! Да так, чтоб с них там перья полетели! Пускай вернут нам нашу единицу!

– Я не Иван-царевич,– сказал Добрынин.

– А если поцеловать Лаптеву? – внес предложение главный Кутюрье. – Вдруг она проснется?

– Пусть с нею Пяткин целуется,– сказал начальник. – А меня увольте.

– А это еще кто такой? – спросила Железная леди.

– А! Сидит там у них в углу один старый дутый чайник,– сказал Рябоконь. – Уже весь мхом зарос – а все свистит, пыжится… А толку с него – нуль.

– И сколько ж их там, у Буянова, штаны протирает? – спросил Лось.

– Ну, считай,– сказал Рябоконь, загибая на руках пальцы.– В группе «Центр» – четыре бездельника, да в экспериментальном бюро – три. Плюс шесть дармоедов в отделе новаций и трансформаций. Уже чертова дюжина! Плюс четыре трутня в «Инициативной группе». Да два зама по всевозможным починам. И сам Буянов. Короче, если всех сосчитать, наберется целый батальон с окладами боевых генералов.

– И премии, небось, получают регулярно! – предположила Марья Ивановна.

– А как же иначе! – желчно засипел Лось, покачивая своей премудрой обезьяньей головой. – Они ведь трудятся в поте лица на благо своего многострадального народа! А родину как любят! Ой–ей–ей!

– А вот если бы и мы так родину любили, а! – воскликнул Рябоконь, сжимая у груди кепку. – Глядишь, и нам бы Буянов премию выписал! А что? Вон у меня сосед по даче, он санитаром в дурдоме работает – так у них там всем демократам, которые родину любят, выдают усиленные пайки. И даже дают увольнительные в город. А, иной раз, и по телевидению показывают. А один – самый буйный – так тот намерен баллотироваться в президенты!

Добрынин постучал по столу:

– Ну, все. Все. Отвели душу – и будет… Демократия – она, конечно, вещь полезная, но тоже должна меру иметь.

Он взглянул на Лося:

– Леонид Васильевич, так, сколько у тебя на сегодняшний день изготовлено пружин?

2

Людмила Ивановна Лаптева, с тяжелым вздохом, утерла пальчиками лоб и пожаловалась своим коллегам:

–Уфф! Уморилась! Сидишь, пишешь, пишешь целый день, как проклятая, и никто тебе даже спасибо не скажет. Уже чувствую, скоро руки отвалятся –, а я все пишу, пишу… Уже хотя бы мне орден за это, какой-нибудь, дали, что ли? Или премии вместо 25 тугриков 250 отвалили? Ведь надо же как-то отметить мой ударный труд?

– По-моему, тебе уже памятник ставить надо,– сказал Квашин, с трудом подавляя зевок. – Кто-кто, а уж ты заслужила.

Он закурил.

– А я даже и на бюст согласная,– усмехнулась Людмила Ивановна. – Но памятник, конечно, было бы лучше. Вы представляете, парни, у нас в скверике, отлитая из бронзы, стою я! А рядом со мной – Роман Степанович!

– И еще Чернобривцева,– подсказал Квашин. – По-моему, втроем вы составили бы классную композицию.

– Ну, уж нет! – не согласилась Лаптева. – Ей на тридцать третьего брякабря медаль за отвагу дали, а мне – шиш с маслом! А теперь ей еще и памятник? Где ж справедливость, люди! По-моему, это для нее слишком жирно будет. Правильно я говорю, Роман Степанович?

Она перевела дух, и обвела мужчин лихим взглядом.

– Вот не везет мне парни, и все. Ни памятников мне не ставят, ни орденов не дают, ни даже премии порядочной не выписывают… Вот почему на свете такая несправедливость, а? Другой, глядишь, какой нибудь пьяница, или дурак дураком (быстрый, иронический взгляд в сторону Романа Степановича), а ему счастье так прямо в руки прет: или машину по лотерее выиграет, или наследство от дядюшки из Буэнос-Айреса получит. А тут – ни шиша! Вот если бы ты, Квашин, от бабушки из Амстердама по завещанию миллион получил, что бы ты сделал?

– Отдал бы государству на детсадики,– зевнул Квашин.

– О! Значит, совесть в тебе еще есть! А Роман Степанович, я так думаю, накупил бы шампанского, набрал бы в лодку молодых девиц и айда бы с ними в плавни шашлыки жарить!

Она взмахнула шариковой ручкой, как дирижер палочкой.

– Роман Степанович, а вы хоть знаете, как нужно жарить шашлыки? Не знаете? Ну, ладно, так и быть, слушайте… Идете на базар и покупаете там мясо белого кенгуру. Лучше всего, конечно, брать магаданского, но на худой конец, можно и Северодвинского. Ага. Только идти нужно с какой-нибудь женщиной, а то вам непременно вместо кенгуру какого-то барашка всучат… Потом берете специальный кухонный нож, знаете, с таким длинным-предлинным, как у кинжала, лезвием и вырезаете мякоть из задней ноги. Затем нарезаете мясо кубиками и начинаете мариновать: солите, посыпаете перцем, тертым луком, добавляете немножко лимонного соку, и складываете все это в эмалированное ведро, а потом поливаете белым вином. И обязательно накрываете крышкой, чтобы коты не влезли и не утащили ваше мясо, как это случилось у Чернобривцевой в ночь перед рождеством на хуторе близ Диканьки. Ага! И оставляете все это в прохладном месте на 5–6 часов. Мясо начинает выпускать из себя сок, он перемешивается с разными специями и, главное, с белым вином, и все это томится, томится… А-а, пальчики оближешь! Затем нанизываете мясо на шпажку вперемежку с дольками лука, посыпаете сверху петрушкой, раскладываете на шашлычнице и начинаете жарить над слабым огнем. Причем у мужчин, в особенности у таких, как Квашин и Веня Веточкин, мясо почти всегда обугливается, и они потом жуют перегоревшие сухожилия с таким видом, словно ничего вкуснее на свете нет.

Нос Романа Степановича воинственно высовывается из-за бумажных Монбланов на его столе. На носу старого труженика поблескивают маленькие круглые очки в толстой оправе. Он окатывает Лаптеву строгим взглядом.

– Черт знает что, понимаешь, такое… – ворчит Роман Степанович. – Вам что, понимаешь, делать нечего?

Людмила Ивановна Лаптева, – уже немолодая, но активно молодящаяся женщина в бусах, кольцах, серьгах, с взлохмаченной прической – отвечает ему беззаботной улыбкой.

– На работу, понимаешь, приходите в обрез, только чтобы на проходной не записали,– продолжает Роман Степанович, загибая дрожащие пальцы с каким-то даже зверским выражением на тусклом измятом лице. – В рабочее время, понимаешь, болтаете…

– Петрушкой посыпаете, Роман Степанович, петрушкой! Ха–ха–ха! А то вам не скажи, так вы опилками посыпать начнете! Ведь вы же до сих пор думаете, что булки на деревьях растут!

– Вы где, па-ним-ешь, находитесь?! – Пяткин поднимает скрюченный палец.

Глаза его пылают трудовым энтузиазмом. Он приставляет ребро ладони к дряблому кадыку:

– У меня, понимаешь, работы по горло, некогда, брат ты мой, в гору взглянуть –, а она сидит, баланду травит!

– Роман Степанович, а у вас нос в чернилах!

– Что-о?

Нос у Романа Степановича и впрямь испачкан чернилами, поскольку он пока еще не отвык от скверной школьной привычки теребить его грязными пальцами. И, если учесть его пенсионный возраст, уже вряд ли отвыкнет.

Пальчики Людмилы Ивановны деловито запорхали по клавиатуре счетно-вычислительной машинки:

– Ну, все, все, некогда мне с вами баланду травить! Пятью восемь сорок восемь, семью девять – сто тридцать шесть… Ну, что вы на меня уставились, Роман Степанович? Что, женщин никогда не видели, что ли? Работайте, Роман Степанович, работайте, не прохлаждайтесь! Нечего на меня глазеть. Мы с вами тут не в ресторане, мы на трудовом фронте, на линии огня! Тут работать надо. Ага. Грудью амбразуру закрывать! Зубами землю грызть, как Балабасов. За себя, и за ту тетю. И еще за ее дядю… И за дедушку с бабушкой, с их внуками и племянниками… Уфф! Уморилась! Так на чем я остановилась, парни? Вечно Пяткин с мысли собьёт.

– На шашлыках,– напомнил Квашин.

– А, точно! Так вот, люди! Как вы считаете, чем лучше всего шашлыки запивать? Водкой – или вином?

– Конечно, водкой,– компетентно заявляет Квашин.

– Да? И Веня Веточкин тоже так считает. А Роман Степанович доказывает, что с вином. Вот не пойму я его, никак, парни. Ну, что за человек такой? Вот всем нравятся шашлыки с водкой, а ему, видите ли, шампанское подавай!

Легким движением руки Людмила Ивановна выдвигает верхний ящик стола, достает краснобокое яблоко и с аппетитом вонзиет в него свои зубы:

А, по-моему, сейчас шампанское уже не то… Хрум-хрум… Белое еще туда-сюда, а красное никуда не годится. Я недавно взяла бутылку – а оно – Брр! Такая гадость! Я его туда – а оно мне обратно. Я его туда – а оно мне обратно. Ну, не могу пить, и все. Пришлось Соболевскую, хрум-хрум, с Чернобривцевой в гости звать. Так мы его втроем пили-пили, пили-пили – и так и не допили. А Соболевская мне и говорит: «Надо было Романа Степановича в гости позвать. Он такой, что ему хоть чего налей – все выпьет». Хрум-хрум. А Чернобривцева и говорит: «Да ты что! Не вздумай! Он как выпьет – так и начнет к тебе приставать». Хрум–хрум. А потом жена пойдет жаловаться в профком, и все окна тебе повыбивает. А я дама молодая, холостая, так прикинула, парни, хрум-хрум… а зачем, думаю, мне это нужно? Еще будет промеж нами чего – или нет, это по воде вилами писано – а люди, хрум – к-хе! – языками трепать начнут. Ведь знаете, парни, какие сейчас люди? Языки без костей, что хотят, то и мелют. Вон недавно был такой случай. Еду я, значит, в автобусе, и на остановке какой-то дед – между прочим, на Романа Степановича как две капли нашатырного спирта похож,– спрыгнул на ходу со ступеньки, упал и ударился темечком об бордюр. Ну, полежал маленько, дедок, встал, отряхнулся и дальше пошел. Все, слава богу, хорошо – только голова при каждом шаге из стороны в сторону болтается. Ага. Входит другие пассажиры, а одна женщина и говорит: «Ой, что сейчас было! Только что один человек из трамвая выпал и головой прямо под колесо попал! Мозги – всмятку, прямо так во все стороны и брызнули! Хорошо еще, хоть скорая вовремя подоспела и его забрала.» Ну, что за люди такие? Хрум-хрум… А? Ну, зачем языками трепать? Вот этого я никак не пойму – хоть режьте меня на части и посыпайте сверху петрушкой. Вот если я чего-то своими собственными глазами не видела – то ни в жисть этого не скажу. Вот, например, позавчера Роман Степанович в парке имени Дыр Быр Чена с какой-то молодухой, тайком от жены и внуков, гулял и угощал ее мороженным за 37 копеек – об этом я молчу, как рыба, хотя Соболевская его там видела, а уж это такая подруга, что мне никогда не соврет.

3

Зоя Сергеевна Вовк пессимистично взмахнула пухлой ладошкой и объявила:

– Все, Буянова уже не будет, можно расходиться. Говорят, он уехал на семинар, по внедрению передового опыта бани №37.

Она стояла у оббитых кожей дверей кабинета начальника ОНиТ вместе с небольшой группой товарищей общей численностью около дюжины человек. Все ожидали неуловимого Буянова, который, по всем прогнозам, должен был появиться с минуты на минуту. Однако минуты текли, а Буянов так и не появлялся, и в среде ожидающих поползли пессимистические слухи.

– Говорят, Чернобривцева видела, как он уехал с Беспамятным на Чудаковской машине! – нагнетала Зоя Сергеевна. – Это уж точно с концами, и к бабушке ходить не надо!

– Да! Пора сматывать удочки,– сказал Лизогуб, начальник участка губных гармошек.

Незадолго до этого, он получил информацию из первых рук – от Людмилы Ивановны Лаптевой, работавшей под непосредственным руководством Буянова. По ее словам, полчаса назад Буянова увезла в стоматологическую поликлинику скорая помощь, чтобы вырвать там больной зуб.

– Все! Кина не будет! – вздыхали у двери. – Главный киношник заболел!

И вот, когда надежды, казалось, уже растаяли, в коридоре появился невысокий, подвижный мужчина с зачесанными назад густыми вьющимися волосами, припорошенными блестками седины. На нем был отлично скроенный темно-синий костюм и галстук в золотистый горошек. Мужчина шел с низко опущенной головой, заложив руки за спину – шел резким, пружинистым шагом, погруженный в какие то глубокие думы.

В наступившей тишине мягко поскрипывали дорогие кожаные туфли…

Дойдя до своего кабинета, человек в безупречном костюме достал из кармана пиджака связку ключей и открыл дверь. Он поднял голову и застыл на пороге.

У него было красивое смуглое лицо с живыми жгучими глазами – тщательно выбритое, холеное и ухоженное, как у кинозвезды. Под изящным, с небольшой горбинкой носом свисали черные кисточки длинных казацких усов, великолепно обрисовывая тонкие чувственные губы. От всего его облика веяло силой и спокойной уверенностью в себе.

Хозяин кабинета окинул пронзительным взором свой большой полированный стол с кипами всевозможных служебных документов, и из его груди вырвался едва уловимый вздох сожаления – по всей видимости, его не слишком-то прельщала перспектива занятий текущими рутинными делами. «Но… Надо. Надо!» – так, должно быть, сказал себе этот мужественный человек и решительно переступил порог своего кабинета.

За ним, словно хвост за кометой, втянулся шлейф подстерегавших его товарищей.

Всем было известно, что с Буяновым следует вести дела быстро, в его же стиле, без идиотских проволочек, пока он никуда не улизнул. Ибо в любой момент может раздаться срочный звонок, возникнуть какое-то важное непредвиденное обстоятельство – и… ищи ветра в поле!

Обойдя стол, начальник ОНиТ решительно бросил свое ухоженное тело в удобное мягкое кресло, за которым находилось большое окно с очень красивыми нежно-розовыми гардинами. Двери его кабинета при этом остались открытыми настежь, как это и всегда бывало, когда он брался за работу. И, как всегда, прежде чем взяться за дело, Буянов закурил сигарету от маленькой изящной зажигалки. Воспользовавшись этим моментом, Зоя Сергеевна протянула ему на подпись свой документ. Буянов разогнал дым у своего носа и протянул к документу руку:

– Что это? – глубоким, звучным голосом осведомился начальник ОНиТ, надевая очки.

– Ведомость на премии по демократическому соревнованию,– пояснила Зоя Сергеевна.

– А,– внушительно произнес Буянов, и углубился в чтение. – Так, так…

Зазвенел белый телефон

– Слушаю,– сказал Буянов, приложив трубку к уху. – А? Как так не хочет? Ну и что, что убрали за совмещение? Я-то тут при чем?

Он откинулся на спинку кресла, выслушивая объяснения.

– Ну, так пусть тогда идет и садится в мое кресло, а я пойду наматывать проволоку,– решил вопрос Буянов. – Какие шутки? Ах, вот как… А я тебе говорю, что это входит в его должностные обязанности!

Он швырнул трубку на рычаги.

– Цирк – да и только! – усмехнулся Буянов, разводя руками. – Ну, прямо как дети малые…

Усмехнулся, с понимающим видом, и Виктор Аркадьевич Лизогуб – широкоплечий, крепкий, как скала, мужчина, начальник участка губных горошек.

– Ну да! Кто ж пойдет в твое кресло? – грубоватым тоном польстил он. – У них там лафа… А тут за весь завод думать надо,– и мягко перешел к интересующей его теме. – Михаил Григорьевич, так, когда же мы, наконец, уже разберемся с этими злополучными токарями?

– С какими токарями? – оживился Буянов. – Ну-ка, напомни мне, о чем там шла речь?

– Ну, как же,– сказал Лизогуб, старясь не волновать Буянова. – Эти ребята числятся у нас токарями пятого разряда, а на самом деле один, якобы, занимается профсоюзной деятельностью, второй где-то танцует, а третий вообще футболист.

– Так, так… И что?

Зазвонил белый телефон.

– Слушаю,– сказал Буянов, подняв трубку. – Какие приписки? А! Ну да, да… Работа в этом направлении ведется. Создана компетентная комиссия во главе с Квашиным, мы разбираемся… Минуточку!

Это восклицание вырывалось у Буянова в связи с тем, что зазвонил красный телефон.

– Да, знаю, знаю,– сказал Михаил Григорьевич, держа красную трубку у правого уха, а белую трубку – у левого. – Я понимаю, что Рязанский метод на контроле… Ну, а Аксайский с Магаданским мы уже давным-давно внедрили…

– Так в какой, ты говоришь, команде он играет? – поинтересовался Буянов, пока ему что-то говорили в красную трубку.

– В «Кристалле»,– сказал Лизогуб.

Зоя Сергеевна начала закипать. Эта дебелая, нагловатая женщина отличалась весьма скверным характером, но мысль о том, что в ведомости на премию стоит и ее фамилия, заставила ее взять себя в руки.

– Ага… Так, значит, говоришь, в «Кристалле»… – кивнул Буянов и твердо, очень внушительно произнес в красную трубку. – Да, да, конечно, школа передовых приемов и методов труда работает еще не так, как мы б того хотели… А что касается до бани № 37, то ею, в порядке обмена опытом, занимается Квашин.

И в белую трубку:

– Одну минутку!

Зазвонил желтый телефон. Михаил Григорьевич сгреб белую и красную трубки левой рукой и сочным, уверенным баритоном, заговорил в желтую трубку:

– Буянов слушает. А! Ну, так какие тут могут быть вопросы? Сейчас я все проясню и скажу тебе это с абсолютной точностью!

Он положил белую и красную трубки на рычаги, а желтую бросил на стол и нажал какую-то кнопку на пульте.

– Михаил Григорьевич,– быстро вклинился в разговор Добрынин. – Давайте уже будем решать что-то с моими уборщицам.

– А что там решать? – удивился Буянов. – Что, разве есть какие-то проблемы?

– Ну, как же, у нас ведь по штатному расписанию две единицы,– пояснил Добрынин,– и когда мы подхватили Брянский почин – то сократили тетю Дусю и Павла Корчагина. Ну, Корчагин-то – Бог с ним – нам не особо и нужен, а вот без тети Дуси мы никак не можем обойтись.

Бесшумно, словно призрак замка Моррисвиль, возник в дверном проеме Роман Степанович. На нем – старенький поношенный костюмчик. Измятые брюки пузырятся на коле¬нях. На пиджаке, в том месте, где должно находиться сердце, красуется чернильное пятно.

– Так, так… – Буянов, нахмурившись, помассировал свой красивый лоб и вдруг, не читая, размашисто завизировал лежавшую перед ним ведомость на премию.

Зоя Сергеевна в полупоклоне подхватила ее и попятилась к выходу.

– Роман Степанович, вы что-то хотели? – заметил своего подчиненного Буянов.

Пяткин – человек военный. Во всяком случае, до выхода на пенсию служил в армии. А посему и действует четко, по военному: стоит, прижав рукой к животу какую-то пухлую папку и вытянув вторую руку по шву, слегка подавшись вперед.

– Не могу знать,– докладывает Роман Степанович, подрагивая от возбуждения, и, кажется, едва удерживаясь от того, чтобы не козырнуть. – Вы меня только что вызвали.

– Вот как? – с удивлением бормочет Буянов. – А зачем?

Роман Степанович позволяет себе легонько сдвинуть плечами и вновь застывает в выжидательной позе.

– Ну, ладно, идите, идите, работайте,– Буянов делает небрежную отмашку рукой.

Получив распоряжение, Пяткин незамедлительно приступает к его исполнению: быстро, четко, без идиотских проволочек, он поворачивается кругом и решительно выходит за дверь.

– Так, значит, он играет в «Кристалле?» – возвращается к футбольной тематике Буянов. – И где, в нападении, в защите?

– В нападении,– сказал Лизогуб. – По левому краю.

– Ага. И много забил голов?

– Да порядком… Говорят, его даже в Киевское «Динамо» забрать хотели, а оттуда уже прямая дорога в сборную.

Буянов откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову.

– А чего ж его не взяли?

– Так он же пьет сверх всякой меры.

– А-а! Это долговязый, рыжеволосый такой, бегает по полю, словно балерина?

– Возможно. Я его, честно говоря, и сам еще ни разу не видел. Он же бывает на заводе только в дни получки.

– А второй, выходит, танцует? – уточнил Буянов.

– Танцует…

Тут внимание Михаила Григорьевича привлекла желтая трубка, беззвучно лежавшая на столе. Он протянул к ней руку и приложил ее к уху. Тишина… Буянов помедлил секунду – и принял быстрое решение: положил трубку на рычаги. Зазвонил белый телефон:

– Да-а… Буянов на проводе!

Ему что-то сказали. Он ернически улыбнулся, покачивая головой.

– Нет! – прервал собеседника Буянов. – Сейчас я не могу обсуждать все аспекты этой, безусловно, важной, новации. Тут нужна серьезная экономическая проработка. К тому же у меня люди.

Он положил трубку. Добрынин сказал:

– Михаил Григорьевич, так как же быть с моей уборщицей? Надо принимать решение.

– Гмм… Сейчас я еще пока не готов ответить на этот, безусловно, важный, вопрос.

– А когда будете готовы?

Буянов задумался, почесывая щеку…

– Ладно, давай сделаем так. Подходи после обеда к Роману Степановичу, а я тем временем, дам ему задание провентилировать твою проблему. Обмозгуйте с ним, как сделать так, чтобы и гуси были целы, и волки сыты – а потом заходите со своими предложениями.

Он отдернул обшлаг рукава, взглянул на часы:

– Все! Я опаздываю!

По кабинету прошелестел разноголосый ропот:

– Михаил Григорьевич, ну как же так! Мы ж столько ждали…

Буянов резко поднялся с кресла.

– Все! Меня срочно вызывают к Беспамятному! Приходите после обеда, к трем часам – буду на месте… А твоего токаря я видел в полуфинальном матче с «Ротором»,– сказал он Лизогубу очень довольным тоном. – И здорово же он, чертяка, крутит с угловых сухие листы!

ПРБ — Планово-распределительное бюро
ОНиТ — Отдел Новаций и Трансформаций

Продолжение 1

Продолжение 1 на сайте ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ

{gallery}transmut{/gallery}

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Sat, 30 Sep 2017 17:03:33 +0000
Трансмутация, продолжение 1 https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/127-transmutatsiya-prodolzhenie-1 https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/127-transmutatsiya-prodolzhenie-1

 olena

4

Вениамин Веточкин устало брел по каменистой равнине. На нем был легкий космический скафандр, утяжеленный свинцовыми ботинками, так как сила гравитации на планете Эпсилон 37 была почти в полтора раза меньше земной. За поясом у Веточкина торчал лазерный бластер, а на шлеме подрагивали высокие и чуткие, как у кузнечика, усики антенн.

У края горизонта пылало багровое светило (одна из звезд третьей величены в созвездии Гончих псов) и его длинные протуберанцы протягивали свои огненные щупальца к высоким шарообразным облакам, похожих на огромные светящиеся пузыри. Под ногами у Веточкина похрустывало нечто, напоминавшее земной гравий.

До наступления сумерек оставалось не больше двух эпсилонских часов, что равнялось приблизительно трем с половиною земных, и за это время Вениамину было необходимо, во что бы то ни стало, найти Алёну Киселеву. Последний раз радиомаяк Алёны был зафиксирован в этом квадрате вчера ночью, когда их разведывательный фрегат «Водолей» появился на орбите над долиною Ведьм. Но лишь только их штурман, Влад Квашин, взял пеленг, радиомаяк умолк, и больше от Алёны не было ни слуху, ни духу.

Между тем «Водолей» стремительно удалялся от зловещей долины, и командиром корабля, Михаилом Буяновым, было принято решение: десантировать на планету в одноместной капсуле Вениамина Веточкина для розыска Олёны.

Это решение далось Буянову нелегко: он понимал, что весь груз ответственности в случае гибели молодого шкипера ляжет на его плечи. Ах, если бы он только мог покинуть корабль и отправиться на поиски дочери своего лучшего друга лично! Но... такого права ему никто не давал!

С суровым, вдруг сразу осунувшимся лицом, Буянов положил на плечо Вени Веточкина тяжелую шершавую ладонь.

– Береги себя, сынок – сказал командир хриплым, осевшим голосом, и Вениамину вдруг почудилось, что в его твердых, как легированная сталь, глазах на мгновение блеснула скупая слеза.

Но, впрочем, командир «Водолея» тут же овладел собой:

– Действуй осмотрительно. Не надо лишнего героизма! Помни, ты должен вернуться живым... Ну, ни пуха!

– К черту,– Веня постучал рукой в железной перчатке по металлической переборке корабля.

Как и все на «Водолее», он прекрасно понимал, что на этой планете может случиться всякое. Вот уже второй экипаж косморазведчиков исчезал тут при невыясненных обстоя­тельст­вах. Поначалу все шло вроде бы гладко: разведчики брали пробы, на корабли поступали сообщения о флоре и фауне планеты, но затем начинало твориться нечто странное – приходило несколько невразумительных фраз, и связь прерывалась.

«Алёна, где ты! Где ты, Алёнушка, отзовись!» – мысленно восклицал Веточкин, шагая по суровой неприветливой планете.

Вновь и вновь перед его мысленным взором возникал образ этой милой, застенчивой девушки, а в ушах звенел ее божественный смех.

Она должна быть где-то рядом – именно из этих мест в последний раз прозвучал ее маяк!

Но вокруг простиралось лишь безжизненное каменистое плато.

Через два часа сгустятся сумерки и, возможно, поднимется песчаная буря, и тогда... О том, что может произойти тогда, Веточкин старался не думать.

Он шел на запад, все дальше и дальше на запад, в ту сторону, где садилось огромное эпсилонское солнце, и на его пути все чаше вздымались почти прямоугольной формы глыбы камней, отшлифованных бесчисленными ветрами. Некоторые достигали человеческого роста, иные были высотою с двухэтажное здание. Порою Веточкину чудилось, что где-то вдали, за каменистыми отрогами, мелькают какие-то неясные тени, что там клубятся, растекаясь и меняя формы, какие-то воздушные, загадочные существа...

Впрочем, Вениамин Веточкин старался не поддаваться эмоциям. Возможно, это был просто обман чувств, нечто схожее с земными галлюцинациями, когда ты бредешь по безводной пустыне и тебе видятся прекрасные оазисы; быть может, это были какие-то загадочные атмосферные явления на еще не изученной планете... Как знать...

Внезапно чуткие антенны Веточкина уловили странный писк. Он осторожно приблизился к одному из каменных отрогов и выглянул из-за него.

Внизу, под отвесными плитами плоскогорья, отражаясь в лучах закатного солнца, лежало оранжевое море. Кое-где, между изрезанными, наподобие фьордов, каньонами с водой, тянулись узкие полоски золотистого песка, и в некотором отдалении Веточкин увидел каких-то странных существ. Было в их облике нечто муравьиное: узкие, длинные, как бы вышедшие из личинок тельца... тонкие лапки рук и ног... продолговатые полупрозрачные крылышки за спинами, приплюснутые дынеобразные головы с круглыми, выпуклыми глазами – головы, увенчанные двумя вертикальными усиками, изгибавшимися под тяжестью янтарных бусинок, произрастав­ших на их концах. Было их пятеро, и они о чем-то оживленно переговаривались, вернее, перепискивались – у Вениамина не возникло ни малейших сомнений в том, что перед ним находятся разумные существа.

Одно из этих существ – в короткой юбочке, с тремя парами округлых, не лишенных известного шарма, грудей, – без сомнения, было особью женского пола. Тела же мужских индивидуумов были мохнатыми, как у шмелей, и имели довольно оригинальную раскраску: широкие, охристые полосы чередовались с белыми,– как будто на берег вышли моряки в каких-то невообразимых карнавальных тельняшках. Одежда же этих эпсилонских «моряков» состояла лишь из зеленых подштанников.

Неподалеку от этой диковинной группы лежал на песке некий предмет, поначалу принятый Виниамином за обыкновенный камень – гладкий голыш бурого цвета, по форме напоминающий страусиное, или, быть может, крокодилье яйцо. На голыше играл золотой луч света, отражаясь от его поверхности. Над морем плавали круглобокие полупрозрачные облака.

Странный ландшафт,– подумалось Вениамину. – И странные обитатели...

Впрочем, почему же странные? – мелькнула новая мысль. – Разве творец обязан был создавать все миры по единому шаблону? И кому вообще дано право судить о том, что странно в его мирах, а что – нет? Уж, во всяком случае, не его смертным творениям. Ведь даже на нашей Земле, всего каких-то несколько миллионов лет назад, жизнь так разительно отличалась от нынешней, что, попади мы сейчас каким-либо образом в ту эпоху, она показалась бы нам похожей на сказку.

Нет, нет, это не они странные, не они! Эти создания тут хозяева, аборигены! Скорее, странными чужаками в этом дивном мире являемся мы, люди, с нашими неуклюжими скафандрами, с нашими примитивными суждениями об иных мирах!

А как хорошо было бы сорвать с себя и этот скафандр, и эти окостенелые мысли, превратится в таких вот легкокрылых существ, способных летать, жить беззаботно, красиво...

Веточкин протянул руки к шлему, поддавшись без­отчетному и совершенно нерациональному порыву сбросить его на каменистое плато, и вдохнуть полной грудью воздух загадочного Эпсилона. И ... замер от неожиданности.

«Голыш» на его глазах шевельнулся, треснул и раскололся! Из скорлупы неуклюже выбралось на свет божий живое существо.

Вениамин понял, что предмет, принятый им за камень, был не чем иным, как яйцом. Итак, он присутствовал при рождении новой жизни!

Эпсилонцы тоже не оставили это знаменательное событие без внимания. Мать радостно подпрыгнула, вспорхнула и, легко подлетев к малышу, прижала его к себе. Мужчины проявили куда большую сдержанность: они ограничились тем, что молча наблюдали за этой трогательной сценкой.

Впрочем, терять время, созерцая эту идиллическую картинку, Вениамин не мог себе позволить,– просто не имел такого права. Он осмотрелся, ориентируясь на местности.

Море лежало на юге, в то время как сигналы Алёны шля с запада, оттуда, куда закатывалось багровое солнце. Но – как знать, не изменила ли Алёна Киселева за это время своих координат?

Веточкин закусил губу и слегка нахмурил тонкий, красиво вылепленный лоб, напряженно обдумывая, что же ему предпринять в сложившейся непростой ситуации: продолжать двигаться строго на запад, в сторону заходящего солнца, или же все-таки попробовать спуститься вниз, к местным «мужикам», и попытаться выудить у них хоть какую-то информацию об Алёне Кисилевой?

Все же шкипер «Водолея» принял решение двигаться в прежнем направлении и оказался прав. Не прошел он и двух десятков шагов – как в динамиках его шлемофона раздались знакомые сигналы – вновь заработал радиомаяк Алёны!

Сигналы были слабыми, нечеткими и, едва прозвучав, тут же оборвались, но для Веточкина они прозвучали волшебной музыкой. Позабыв обо всем на свете, Вениамин устремился вперед. «Алёна, держись! – мысленно восклицал отважный шкипер. – Держись! Я иду!»

Он споткнулся, упал, но тут же вскочил и поспешно – насколько это позволял ему скафандр – помчался по каменистому плато. Огромные камни громоздились тут и там, и на их гранях причудливо играли солнечные блики. Казалось, они светились изнутри каким-то непостижимым образом, разбрасывая вокруг себя оранжевые, яхонтовые, изумрудные ореолы. В одном месте две громадные глыбы переплелись, как змеи, высоко над его головой, образуя нечто похожее на арку – словно вход в какое-то святилище. Вершину «арки» венчала диковинная получеловеческая, полузвериная голова в оправе из львиной гривы волос – нечто схожее с земным сфинксом. Два красных глаза – очевидно, сделанные из драгоценных камней – горели на ней, словно живые.

Вениамин Веточкин отважно двинулся вперед. Он смело ступил в темный туннель и включил фонарь на своем шлемофоне. Острый луч света прорезал чернильную тьму, и над его головой захлопали крыльями какие-то отвратительные твари. Из углов этой каменной кишки послышалось зловещее шипение, и в нескольких местах вспыхнули зеленые огоньки чьих-то немигающих глаз. Вениамин решительно опустил руку на рукоять своего бластера и ускорил шаги. Впрочем, пустить в ход оружие ему так и не довелось. Пройдя несколько шагов, он увидел свет в конце туннеля, а еще спустя некоторое время каменный свод над его головой разомкнулся, и бесстрашный шкипер оказался на открытом пространстве.

Вениамин остановился, и зорким взглядом окинул открывшуюся панораму.

Перед ним, наподобие огромной шахматной доски, расстилалось гладкое мраморное поле, расчерченное на белые и красноватые квадраты с вкраплениями и прожилками различных цветов. В центре этой, если можно так выразиться, гигантской «доски», виднелись какие-то неясные фигуры. Жгучее солнце к этому времени уже на одну треть погрузилось за линию горизонта, и в его огненных лучах над загадочными фигурами реяли некие полупрозрачные искрящиеся существа.

В шлемофоне вновь слабо всхлипнул радиомаяк Алёны! Беззащитная девушка взывала к нему о помощи!

Вениамин прикрыл веки, и ему вдруг почудилось, что где-то рядом тихо зашелестел голос Буянова:

– Не надо лишнего героизма, сынок! Помни, ты должен вернуться живым...

Казалось, командир «Водолея», с прозорливостью ясновидящего, наблюдал за своим шкипером из глубин вселенной, стараясь уберечь его от беды. Веточкин отмахнулся от Голоса и, с беспечностью юности, шагнул в клеточку – размерами она была не меньше десяти шагов.

Он поднял левую ногу в тяжелом ботинке, намереваясь сделать следующий шаг и, неожиданно для себя, взмыл вверх. В ушах его засвистел ветер. (Ларингофоны работали нормаль­но!) Он стремительно пролетел над одной, второй, третьей клеткой, на какое-то мгновение завис в воздухе, резко сместился влево, на 90 градусов и затем, целый и невредимый, плавно спустился на красное поле.

Он перевел дух, поразмыслил секунду-другую и поднял правую ногу. Произошло то же самое, с той лишь разницей, что теперь его завернуло на правую клетку. Так, прыгая, словно конь по шахматной доске, он приблизился к ее центру и достиг круглой лужайки, поросшей зеленой травой.

На лужайке стояла Алёна. На Алене сияла корона. Вокруг Алёны плясали зеленые человечки.

Девушка находилась как бы в неком трансе, и над ней кружили, время от времени, перекрещиваясь, бесплотные разжиженные существа, высекая фейерверки разноцветных искр. Зеленые человечки, подвывая, хлопали в ладоши. Все это походило на некий обряд инициации, или посвящения – казалось, здесь разыгрывалась загадочная мистерия, смысла которой Вениамин понять не мог.

К счастью для шкипера «Водолея», до сих пор ему удавалось оставаться незамеченным. Но что произойдет, если он пересечет магический круг? В таком случае его присутствие, с весьма большой долей вероятности, будет обнаружено. Разумеется, в планы отважного космонавта это не входило.

Вениамин решил действовать.

Он нажал на груди специальную красную кнопку. Заработал генератор низких частот, рассеивая его образ в пространстве. Теперь Веточкин стал совершенно невидим для обитателей Эпсилона и мог пробраться на заколдованный луг.

Двигаясь бесшумно, Вениамин Веточкин прокрался к девушке и затаил дыхание. Пока все шло гладко. Он находился уже так близко от Алёнушки, что мог коснуться ее руки.

Между тем прелестная девушка, в простом белом платьице, красиво очерчивающем ее стройную округлую фигуру, застыла на небольшом возвышении. Матовая кожа царевны (ибо девушка, судя по всему, являлась повелительницей этих зеленых существ) оставалась свежей и гладкой. Однако Вениамин заметил, что по открытым частям ее тела и по лицу шли едва заметные спиралевидные полосы бледно-зеленого цвета, а кончики ушей были заострены и вздернуты вверх.

Очевидно, шел какой-то непонятный, таинственный процесс перестройки ее организма. Не была ли это некая фантастическая мутация? Или, быть может, девушка подпала под власть враждебных, злых чар?

Как бы там ни было, нельзя было терять ни секунды!

– Спокойно, Алёнушка. Держись! – шепнул молодой шкипер «Водолея» в заостренное ухо девушки. – Это я, Веня Веточкин.

С этими словами он подхватил Олёну Киселеву на руки и кинулся прочь.

Он прорвал цепь пляшущих человечков, сея в их рядах мистический ужас. Над его головой блеснуло ослепительное зарево и что-то бессильно заскрежетало в сверкающей высоте.

Отважным львом, летел Веточкин по зеленой лужайке, прижимая к груди свою драгоценную ношу. Вскоре он оказался за пределами волшебного круга. Прыгая конем по мраморной доске, он достиг входа в каменный чертог и... остановился как вкопанный.

Из черного зева арки, тяжело переваливаясь на зеленых косолапых ногах, вышло ужасное рогатое существо. Величи­ною оно было в одноэтажный дом. У монстра были злобные красные глаза и короткие лапы с огромными кулаками, которые он прижимал, подобно боксеру, к широкой мохнатой груди. Спину чудища покрывал заостренный чешуйчатый панцирь, а по земле волочился длинный могучий хвост. Было в этом страшилище нечто от древней рептилии – казалось, то ожил один из земных ящеров давно минувших эпох.

Очевидно, монстр почуял Веню Веточкина. Он запрокинул вверх свою свирепую морду и, потрясая огромными кулаками, огласил окрестности долины Ведьм леденящим душу воплем.

Вениамин опустил Алёну Киселеву на землю и прижал к своей бесстрашной груди. Он отключил питание генератора низких частот и вновь стал видимым – отважный шкипер предпочитал вступить в смертельную схватку с чудовищем с открытым забралом.

Монстр увидел Веню Веточкина, и его глаза кровожадно сверкнули.

Страшно взревев, он сделал по направлению к шкиперу «Водолея» несколько тяжелых, не сулящих ничего доброго, шагов. Веточкин молниеносно выхватил из-за пояса бластер и направил его в грудь монстру– промахнуться в эту гору мяса с такого близкого расстояния стрелок его класса, разумеется, не мог.

Между тем Алёнушка уже успела придти в себя и смотрела на ужасного великана ясными, широко открытыми, глазами – с какой-то затаенной, мучительной жалостью.

Веточкин уже собрался было нажать на спусковой крючок – как вдруг девушка бросилась вперед и закрыла собой от выстрела отвратительного ящера.

– Не стреляй! – воскликнула она высоким звенящим голосом, капризно топнув ногой. – Он не причинит нам никакого вреда! Я тебе потом все объясню!

Веточкин послушно опустил оружие.

Алёнушка кинулась к ящеру. Она подбежала к нему и нежно обняла его шершавую зеленую ногу. Руки монстра бессильно обвисли, грудь судорожно всколыхнулась. Он издал нечто похожее на жалобный всхлип.

– Капитан, отпусти нас,– умоляющим тоном произнесла девушка, глядя на ящера снизу вверх. – Неужели ты хочешь, чтобы мы тоже остались на этой проклятой планете и навсегда превратились в диковинных существ? Смотри: это же Веня Веточкин с «Водолея»! Вспомни, его командир, Михаил Буянов, был твоим лучшим другом! Сколько раз выручал он тебя во всяких переплетах! К тому же за нами гонится твоя команда, направляемая чуждыми силами. Скоро она будет тут! Заклинаю тебя, капитан, во имя нашей прекрасной матери-Земли, во имя твоей дружбы с Михаилом Буяновым, позволь нам уйти!

Монстр взревел и отступил в сторону.

– Скорее! – рявкнула Алёна. – Бежим!

Молодые люди вбежали в зловещий зев коридора.

– Спасибо, капитан! – закричала Алёнушка из гулких мембран каменной кишки.

Оглянувшись, Вениамин увидел, как к туннелю бегут зеленые человечки, а им навстречу, грузно переваливаясь с ноги на ногу, шагает огромный рогатый монстр.

Пройти коридор в обратном направлении беглецам удалось без приключений. Вскоре они уже были на каменистом плато, усеянном громадными валунами.

– Что все это значит? – недоуменно спросил шкипер у Алёнушки. – Объясни мне, пожалуйста. Неужто это чудище – и есть твой капитан? А зеленые человечки – его команда?

– Да, ты не ошибся,– грустно молвила Алёнушка.– Всё так и есть...

– Но как такое могло случиться? Как? – в изумлении воскликнул Веточкин. – Я просто не могу в это поверить!

Девушка вздохнула.

Действительно, поверить в это было довольно нелегко.

Планета Эпсилон №37 обладала феноменальными, по земным меркам, свойствами. Она была способна изменять свою флору, фауну, и даже самих разумных существ под воздействием мыслеформ.

Как протекал этот процесс, никто толком не знал. Известно было только, что поначалу у кого-либо из космонавтов вдруг возникала какая-то нелепая, с первого взгляда, причуда, некое тайное желание, мысль. Затем «новация» быстро переда­валась, подобно вирусному заболеванию, другим космонавтам, и ею заражались все остальные. Причем косморазведчики были твердо убеждены, что это – именно их задушевные мысли, их самые сокровенные идеи, желания. На самом же деле все обстояло как раз наоборот: мыслеформы навевали в сознание людям невидимые бесплотные существа.

Особенно опасно было спать. Пока человек бодрствовал – он еще мог как-то уберечься от вредоносным внушений, но лишь только он засыпал, сразу же становился легкой добычей бесплотных аборигенов.

Семя чуждой мысли, брошенной в незащищенную душу, давало свою завязь, и вскоре в ней произрастал ядовитый цветок. После этого процесс трансформации переходил уже на физический уровень и шел ускоренными темпами.

Начиналась мутация человеческих органов. Теперь бесплотные существа уже не считали нужным скрывать свое существование и, ликуя, реяли над головами своих жертв.

Рассказ Алёнушки поверг молодого шкипера в шоковое состояние.

– Но зачем? Зачем им это нужно? – вскричал Веточкин.

Девушка неопределенно повела плечами. Тому было несколько причин: во-первых, как пояснила Оленька, таким образом жители Эпсилона реализовывали свое стремление к творчеству, формируя подходящую – по их представлениям – среду обитания, а во-вторых (что было не менее, а, может быть и более важным) пополняли жизненную силу за счет психических излучений порабощенных ими существ. Сверх того, им доставляло удовольствие владычествовать над своими пленниками. Разумеется, были у эпсилонцев и иные резоны, но полностью проникнуть во все их замыслы пока не удалось никому.

– Н-да,– задумчиво молвил Веточкин, покусывая рыжий ус. – Чем скорее мы унесем ноги с этой чертовой планеты – тем лучше. Кстати, тебе известно что-нибудь о муравьино­подбных крылатых людях?

– С мохнатыми, словно у шмелей, туловищами? – уточнила Алёна.

– Да.

– В зеленых подштанниках?

– Точно!

– Это экипаж «Протея»... Они были первопроходцами.

– А женщина? Женщина? У нее недавно вылупился из яйца ребенок!

– А–а... Значит, все-таки родила... Это жена бортмеханика, биолог Зоя Скворцова.

Какое-то время они шагали молча.

– Но почему? Почему, в одном случае – крылатые люди, во втором – зеленые человечки, а в третьем – этот реликтовый монстр? – не удержался от вопроса Веточкин.

Алёнка оценила его деликатность. Веточкин был слишком хорошо воспитан, чтобы не сказать: а в четвертом – принцесса со смешными вздернутыми ушами!

– По-видимому, они учитывают наклонности людей,– сказала девушка. – Таким образом, им легче проникать в их подсознание.

– Но капитан «Омеги», насколько мне известно, был человек культурный, тонкий! – возразил Веточкин – Ходили даже слухи, что он пописывал стишки!

– Все верно,– признала Олёна. – И, вместе с тем, это был очень мужественный и ответственный человек. Когда он понял, что над его экипажем нависла угроза мутации – в его сознании молнией вспыхнула мысль: он должен защитить своих товарищей любой ценой!

Они шагали по диковинной планете, взявшись за руки, как дети, и под их ногами певуче похрустывал оранжевый гравий.

Когда они добрались до капсулы, солнце уже погрузилось за линию горизонта, и его бледно-желтые лучи тянулись к лиловым пузырям облаков на бархатисто-синем фоне неба, словно чьи-то тонкие руки, молящие о пощаде.

Разместится в одноместной капсуле, двум космо­разведчикам было не просто, и потому шкиперу «Водолея» пришлось принять непростое решение: он обнял Алёнушку Киселеву и прижал ее к своей груди. Веточкин отдавал себя отчет в том, что это сопряжено с опасностью превратится в какого-нибудь мутанта. Например, в рыжего котеночка, мурлыкающего у ее ног. Но... иного выхода он не видел.

Было заполночь, когда в темном небе появилась быстро движущаяся серебристая точка, и в динамиках капсулы раздался надтреснутый, нервный голос Буянова:

– Я – «Водолей!» Я – «Водолей!» «Кентавр», где Вы? Что с Вами? Доложите обстановку!

На «Водолей» полетели позывные Веточкина, и Буянов услышал твердый, суровый голос своего шкипера:

– Я – «Кентавр». Я – «Кентавр». Докладываю обстановку. Задание выполнено! Алёнушка Киселева спасена! Возвращаюсь на «Водолей». Прошу обеспечить стыковку.

Сквозь шорох и треск радиопомех, в ларингофоны ворвался веселый голос Лаптевой:

– Веня, ты где? На Луну улетел, что ли?

– Нет,– оцепенело пробормотал Веточкин. – Я в созвездие Гончих Псов.

Он мотнул головой, сбрасывая наваждение. В капсуле сидели еще какие-то люди. Ба! Да это же Квашин, Пяткин и Лаптева! Почти без пауз звенел веселый голос:

– А я-то думала, ты на Луне... А ты, оказывается, улетел совсем в другую галактику. Ну, и как там у них? Уже внедрили банный метод, или все еще топчутся на месте?

 

5

Успешно завершив свою миссию в чрезвычайно опасной экспедиции на планете Эпсилон 37 в созвездии Гончих псов, отважный шкипер решил слегка размять ноги и с этой целью поднялся со стула. В намерения молодого космо­разведчика входило: проследовать около 20 метров по каменной кишке коридора вплоть до входной двери и, если не произойдет ничего экстраординарного (например, не появится какой-нибудь монстр с зеленым хвостом) выйти из Сонного царства. Тут перед Веточкиным открывалось два маршрута. Во-первых, можно было проследовать строго на запад, вдоль сквера, и затем, держа путь на юг, зайти в цех разведения страусов и кенгуру. Оттуда, двигаясь на восход солнца, попадешь к заводским воротам. Неплохо также было заглянуть в стоящий чуть на отшибе от основной трассы участок губных гармошек, где ударно трудились (за себя и за того парня) профсоюзный деятель, танцор и футболист. В каждом из указанных пунктов открывалась возможность зайти в туалет, а также испить газированной водицы из автомата.

Можно было также пойти и в другом направлении – на северо-восток. Но куда не пойди – все равно опишешь замкнутую петлю, и уйдет на это не более десяти-пятнадцати минут, так как двигаться следует споро, решительно, с весьма деловым и озабоченным видом, словно спешишь по какому-то экстренному делу.

Можно, впрочем, заложить два, или даже три витка по проторенной орбите, развив при этом крейсерскую скорость с зажатой под мышкой оранжевой бутафорской папкой, но в таком случае возникает опасность примелькаться, зарябить в глазах, у какого-нибудь начальника, что крайне нежелательно.

Итак, Вениамин Веточкин поднялся со стула и первым долгом протянул руку к оранжевой папке, сосредоточенно сдвинув густые черные брови – маскировка, прежде всего! Но не успела рука косморазведчика дотянуться до реквизита, как заскрипел озабоченный голос Романа Степановича:

– Веня, а ты, часом, на второй этаж не идешь?

– А что?

– Да вот, понимаешь, нужно срочные бумаги в машбюро занести. А у меня,– ладонь взметнулась к горлу, глазки округлились,– времени в обрез! Ты как, не подкинешь?

Веточкин сделал вид, что размышляет, может ли он выкроить несколько минут в своем чрезвычайно насыщенном графике. Затем взглянул на часы и великодушно – где наша не пропадала! – согласился:

– Ладно, давайте. Только если у них возникнут вопросы по тексту – я пас.

С этой существенной оговоркой Вениамин принял из рук Романа Степановича рыхлую стопку серых листов, исписанных корявым почерком. При передаче рукописи, руки Пяткина нервно вздрагивали, а глаза светились такой надеждой, словно он вверял Веточкину некий бесценный труд, плод долгих исканий, раздумий и бессонных вдохновений, а может быть, и итог всей своей непростой жизни. Веточкин ответил Пяткину взглядом, в котором читалось: «Будьте спокойны, Роман Степанович, Ваше бессмертное творение не канет в Лету!»

В пути все, слава Богу, обошлось без инцидентов – ни в коридоре первого этажа, ни на лестничной клетке, на рукопись Романа Степановича никто не покусился. С бестселлером под мышкой, Веточкин отворил дверь в машбюро и вошел в просторное помещение.

При его появлении, все машинистки – молодые, цветущие женщины – заметно оживились. Все как-то вдруг разом подобрались, расправили плечи, и заулыбались – словно по ним пропустили невидимый ток. Веточкин, почувствовав дурманящий прилив нежных женственных флюидов, покраснел, потупил взор, и его сердце забилось гулкими нервными толчками.

Женский коллектив, в котором волею судеб оказался Веточкин, работал по методу профессора Мендельсона – быть может, поэтому звук клавиш печатных машинок звучал в ушах шкипера такой чудесной музыкой.

Суть метода Мендельсона (если таковая вообще существовала) заключалась в том, что документы в печать следовало отдавать, не кому попало, но именно специальному куратору, Вере Андреевне Ланговой. Вера Андреевна распределяла поступающую к ней документацию среди машинисток, осуществляла общий надзор за выполнением заданий и выдавала первичную информацию для дальнейшей обработки Антонине Степановне Медведевой. Антонина Степановна, в свою очередь, путем сложнейших матема­тических вычислений, с привлечением индекса Мендельсона, констант Зельмановича, и формулы 2П4S – одним словом, вычислений настолько загадочных и туманных, что разобраться в них было бы, пожалуй, не по плечу и доктору математических наук (но зато, как это ни странно, по плечу Антонине Степановне) – так вот, эта прекрасная голубоглазая дама анализировала, систематизировала, интегрировала – словом, производила какие-то почти мистические священнодействия и выдавала итог.

После этого, становилось совершенно ясным, кто с кем соревнуется, кто находится на каком месте, так сказать, в турнирной таблице, у кого выше индексы Барклай де Толи, константы Мендельсона и баллы Зельмановича. Короче говоря, все было почти как в шахматных бюллетенях о рейтингах, с той лишь разницей, что в результате разгадывания этих головоломок у непосвященных начинались колики в животе и сильные головные боли. Известны были случаи – хотя и крайне редкие – когда особо дотошным аналитикам, ценою неимоверного напряжения сил, все-таки удавалось разгадать смысл «шарад Мендельсона», после чего у двух из них начались приступы падучей, а родственники остальных, не поднимая лишнего шума, обратились за помощью к психиатрам и другим узким специалистам. Поговаривали также (но это уж, разумеется, выдумки чистейшей воды) будто у начальника стандартизации Аарона Израилевича Слуцкого в результате глубокого осмысления всех аспектов этой, «безусловно, важной новации» выросла вторая голова (так как одной ему было для этого явно недостаточно) и что его, будто бы, забрали в засекреченный институт для изучения редкого феномена какие-то люди в пятнистой униформе.

Иными словами, спекуляций, кривотолков с целью затормозить прогрессивное, передовое, и вновь вернуться к старым добрым временам, когда реки текли киселем, а завод выпускал корабли, было предостаточно.

Отсюда возникала острейшая необходимость в агитации и популяризации среди широких народных масс этих сложнейших изысканий, что прекрасно достигалось рисованием разнообразных графиков и диаграмм в художественной мастерской. Эти-то графики и диаграммы были развешаны в машбюро на стенах с таким расчетом, чтобы каждый, даже самый отсталый гражданин, мог ими любоваться, словно картинами Сальвадора Дали или Пикассо. Как говаривал главный заводской демократ, Моисей Абрамович Чудаков, после своей поездки на Мадагаскар, перед срочным вояжем на Золотые пески, все должно было быть абсолютно прозрачно. Каких-то секретов, тайн мадридского двора, от своих работников у заводской администрации не должно быть никаких.

Вениамин Веточкин, хотя и не вникал в суть метода слишком углубленно из опасений за свое неокрепшее здоровье, все же был осведомлен, что согласно передовой новации, опус Романа Степановича следовало, в первую очередь, передать Вере Андреевне Ланговой для регистрации, дегустации, получения серийного номера, индификационного кода и прочей галиматьи. А уже затем, она должна запустить его в производство, согласно сетевому графику, с разбивкой отдельных страниц между различными исполнителями. Тем не менее, в каждой системе, какой бы сложной она ни казалась на первый взгляд, при наличии определенных качеств, можно было найти прорехи.

Шкипер «Водолея» этими качествами обладал с избытком. Он улыбнулся женскому коллективу своей открытой мальчишеской улыбкой и сказал:

– Здрасьте!

Женщины тотчас прекратили работу, заулыбались, послышались радостные восклицания:

– Ой, кто к нам пришел! Веничка! Светик ты наш!

– А мы уж тут все извелись! И что ж ты к нам так редко заглядываешь?

Все как-то сразу настроились на игривую, шутливую волну, давая понять, что Веточкин тут свой, всегда желанный гость.

– Дела, дела... – пробормотал Веточкин, хмуря брови. – Некогда в гору взглянуть...

– Ну да, ну да... – замурлыкали женщины. – Бедненький ты наш... Весь в делах, весь в заботах! Совсем уж этот Буянов тебя замордовал!

Вениамин Веточкин, к удовольствию всего женского коллектива, смущенно потупился и покраснел. Однако пасовать, идти на попятную было не в правилах отважного шкипера «Водолея».

Решительно ломая все графики, параграфы, индексы, идентификационные коды вкупе с константами Мендельсона и баллами Зельмановича, Веточкин направил свои стопы прямиком к Леночке Кисилевой. Ни Вера Андреевна Ланговая, ни Антонина Степановна Медведева при этом не проронили ни слова, а лишь переглянулись с понимающими улыбочками двух заговорщиц.

Единственным человеком, который, как казалось, не обращал ни малейшего внимания на всеобщее оживление, царившее в машбюро, была сама Леночка Киселева. Ее нежные пальчики без устали порхали над клавиатурой пишущей машинки «Ортекс», выстукивая настоящую симфонию любви.

Веточкин остановился возле ее стола, чувствуя на себе многочисленные взгляды заинтригованных женщин.

– К-хе, к-хе,– сказал Вениамин. – Лена... Тут вот Роман Степанович просил передать тебе срочную работу...

– Да? – тонюсеньким, нежным голоском проворковала Леночка, протягивая руку к бестселлеру.

Ей почему-то совсем не пришло на ум, что рукопись Пяткина Вениамину следует вручить, прежде всего, Ланговой, – так велела бездушная система Мендельсона,– и только после этого, в порядке строгой очередности, «срочная работа» могла попасть на рабочий стол к кому-либо из исполнительниц.

– Ну, и что там у него на этот раз? – Леночка положила бумаги Пяткина поверх той работы, которую она выполняла. – Так... Кодекс демо... ... кро… крата... судо... судо... кого?

Она взглянула на Вениамина своими ясными глазками. Сердце у Вениамина шевельнулось, словно малое дитя. Молодой человек, зардевшись, склониться над рукописью, чтобы получше рассмотреть текст, и при этом коснулся щекой белокурых волос девушки. Его бросило в жар, грудь стеснило... Твердая почва поплыла из-под его ног.

– Судостроителя,– тихонько шепнул он.

– Ах да... Судостроителя... – проворковала Леночка. – Понятно...

Она углубилась в чтение.

– Часть первая... – сказала Леночка. – Участок разведения страусов и кенгуру... Гм, гм. Так... А это что такое?

Уже мало что, соображая, весь горя в огне, Веточкин склонился над рукописью еще ниже.

– Где?

– А вот же... вот.

Тоненький мизинец с перламутровым маникюром отчеркнул нужное место.

– Ах да... Действительно. Ничего не пойму.

Оно и не мудрено: в каракулях Романа Степановича было нелегко разобраться и с ясной головой. Довольно часто их приходилось разгадывать всем отделом, вооружившись очками и лупами, как ребусы или египетские письмена.

– Ах! – не удержалась от томного вздоха Зоя Скворцова.– И когда же уже Венечка осчастливит и меня, какой-нибудь срочной работой!

Леночка то ли не услышала ревнивого восклицания подруги, то ли попросту пропустила его мимо ушей.

– Может быть, это «отзывчивым?» – предположила она, закладывая пальчик между гранатовыми губками.

– Да, да, действительно. Похоже на то,– согласился Веня, сосредоточенно потирая пальцем лоб и начал читать:

«Демократ-судостроитель должен быть смелым, честным, отзывчивым... добросовестно выполнять производственные задания и... и...

– Постойте! – радостно вскричала Скворцова. – Это что, кодекс судостроителя, что ли?

– Демократа судостроителя,– веско поправил ее Вениамин.

– Какая разница! Я же его в прошлом году печатала! Она выдвинула ящик стола, достала брошюру:

– Вот он! Что там у вас?

– Добросовестно выполнять производственные задания, – прочел Веня и...?

– И социалистические обязательства!

– Нет. Не социалистические,– возразил Веточкин.

– А, какие ж еще? – удивилась Скворцова.

– Не знаю. Какие угодно, но только уже не социалистические.

– А может быть, демократические? – предположила Леночка.

– Точно! – просиял Веня. – И демократические обязательства! Все верно!

– Вот что, ребята – сказала Зоя.– Бросьте вы эту клинопись. Лена, возьми брошюру и шпарь по ней. Только заменяй социалистические на драматические, и добавляй к судостроителю дерьмократа – и все дела.

Это было весьма дельное предложение, значительно облегчавшее работу. Веня убедился в этом, взяв у Скворцовой брошюру и сравнив ее с бессмертным творением Пяткина. Молодые люди прояснили еще несколько туманных мест в опусе классика – причем сердце Вениамина в это время работало в аварийном режиме, а щеки пылали. Наконец, блестяще справившись с ответственным заданием прозаика, Веточкин направился к двери.

Сбежав по ступенькам на первый этаж, он пулей вылетел за пределы Сонного царства и заложил два витка по проторенной трассе.

Немного успокоившись, он перешел на более размеренный темп. В группе «Центр» Веточкин появился, весь как бы пронизанный мягкими лучами горнего света.

Роман Степанович с ожесточением скрипит пером – работы у него невпроворот. Владимир Иванович занят созерцанием трещин на пыльном потолке. Людмила Ивановна делает одновременно два наиважнейших дела: жует шоколадную, конфету «Мишка на севере» – во-первых, и с упоением рассказывает содержание кинокартины «Фантомас разбу­шевался» – во-вторых.

Веточкин занял кресло штурмана на космическом фрегате «Водолей». До обеденного перерыва оставалось еще около часа, и он решил смотаться по весьма срочному делу на одну из планет туманности Андромеды (ибо космические гангстеры с мохнатыми хвостами похитили дочь некого капитана Киселева и держали ее в заточении в одной из неприступных цитаделей). Но… тут дверь распахнулась и в отдел стремительно влетел Буянов.


2П4S - Пол, Потолок и четыре стены

Продолжение 2
Продолжение 2 на сайте ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ

{gallery}transmut{/gallery}

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Mon, 02 Oct 2017 15:51:12 +0000
Трансмутация, продолжение 2 https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/129-transmutatsiya-prodolzhenie-2 https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/129-transmutatsiya-prodolzhenie-2

mut

6

Он влетел с таким видом, словно за ним по пятам гнались зеленые человечки. Добежав до окна, он резко развернулся и побежал в обратном направлении – но, правда, уже с несколько меньшей скоростью. У двери Буянов вновь притормозил, затем последовал новый резкий разворот на 180 градусов, и новое движение к окну – с еще меньшей скоростью.

Эти возвратно-поступательные движения продолжались до тех пор, пока начальник, словно маятник, запущенный чьей-то невидимой рукой, не погасил своей начальной скорости и не застыл в мертвой точке – посреди отдела.

При появлении Буянова, перо Пяткина заскрипело с таким ожесточением, что едва не заглушило скрип туфель метавшегося барсом начальника, а на лице возникло прямо-таки зверское выражение. Казалось, что сейчас Роман Степанович, в порыве неудержимого энтузиазма, начнет грызть зубами бумагу, а из ушей у него повалит дым; в таком горячечном состоянии, пожалуй, уже следовало бы переходить от прозы к перлам поэзии!

Что же касается Людмилы Ивановны, то она оборвала свой рассказ на полуслове и, проглотив «Мишку на севере», точно цапля лягушку, погрузилась в сложные математические вычисления – с привлечением индексов Барклай де Толи и формулы 2П4S. Веточкин, отложив до лучших времен опасную экспедицию в туманность Андромеды, придвинул брошюру о белых страусах и углубился в ее изучение. Лишь Квашин не переменил позы – все с тем же угрюмым видом он продолжал рассматривать поверхность потолка.

Отмелькав перед подчиненными, Буянов, как уже было сказано, остановился. Он опустил голову и заложил руки за спину. Около минуты или чуть более того, Михаил Григорьевич посвятил внимательному разглядыванию своих туфель и вдруг, точно очнувшись от роя облепивших его мыслей, развернулся к Веточкину:

– Вениамин Александрович, чем занимаешься?

– Да вот, размышляю над тем, как повысить яйценоскость камчатского страуса,– ответил ему Веточкин.

– А–а... Хорошо... – глубокомысленно изрекло начальство. – Хорошо. Это крайне важный вопрос... А как обстоят дела с внедрением почина по шитью лифчиков на матрасном участке?

– Этот вопрос в стадии развития.

– Понятно.

Михаил Григорьевич расставил руки клещами:

– Туалет в левом крыле админздания уже функционирует?

– По полной программе,.

Вениамин заглянул в какие-то бумаги:

– И даже с двадцати пяти процентным опережением своей проектной мощности.

– Так... Оч-чень хорошо! Это – архиважный вопрос!

Заложив руки за спину и уронив голову на грудь, Буянов вновь закурсировал по отделу.

– Надо уделить больше внимания разработке планов по изысканию дополнительных резервов производительности труда,– ни к кому, в частности, не обращаясь, обронило начальство.

Похоже, разминка подошла к концу, и теперь уже следовало ожидать более решительных действий. Буянов резко тормознул у стола Квашина:

– Владимир Иванович, как обстоят дела с внедрением почина Рязанской бани №37?

Ответа он не получил – с таким же успехом можно было обратиться и к памятнику товарища Дэна у проходной завода.

Буянов приставил к уху ладонь трубочкой:

– А? Не слышу! Так сколько человек у нас охвачено Рязанским методом? Можешь ты мне внятно ответить на этот вопрос, или нет?

Он впился острым взглядом в меланхоличное лицо своего подчиненного. Владимир Иванович хранил угрюмое молчание.

– Учти, Квашин, этот вопрос на контроле у министерства! – предупредило начальство. – Если мы не внедрим его в этом квартале – нам голову оторвут!

Не в силах совладать со своими ногами, Михаил Григорьевич вновь заметался по отделу:

– Так делается что-нибудь по внедрению метода «Вместе из одной шайки» – или нет?

Молчок.

– Не понимаю! Нет, не понимаю! – с отлично разыгранным недоумением воскликнул Буянов, раскидывая руки по сторонам. – И как можно иметь такой флегматичный характер? Я думаю, дело у него движется – а оно, оказывается, стоит на мертвой точке!

Он картинно изогнулся у стола Квашина, точно материализовавшийся вопросительный знак:

– Так идет какая-нибудь трансформация этой, безусловно, важной, новации? Или же не идет?

По всему было видно, что трансформация этой, безусловно, важной, новации пока еще не идет.

– Я не пойму, что тебе мешает вплотную заняться Рязанским методом? – подивился начальник. – Неужели это такой уж неразрешимый вопрос?

Диалога явно не получалось. Михаил Григорьевич принялся расхаживать туда-сюда упругими скрипучими шагами.

– Возможно, ты болен? – предположил начальник, бросая на своего подчиненного острый иронический взгляд. – У тебя что, высокая температура? Тогда иди домой, ложись в постель, и мы будем знать: Владимир Иванович болен. Он прикован к постели и не в состоянии заниматься Рязанским методом.

Чтобы не потерять спортивной формы, Буянов совершает новую серию пробежек. За это время у него рождается еще одна идея:

– А, может быть, у тебя какие-нибудь неприятности в семье? Возможно, ты поругался с женой, или с тещей? Так ты так и скажи: ребята, не тревожьте меня! У меня душевная травма. Я поругался с любимой тещей и нахожусь в депрессии. Мы тоже люди. Мы все поймем!

Он остановился перед Квашиным и, как боец пред схваткой, упер кулаки в бока:

– Так ты не болен? Здоров? У тебя нет ни каких душевных травм?

Рука Владимира Ивановича начала тихонько постукивать по столу костяшками пухлых пальцев, что означало у него крайнюю степень раздражения.

– А раз ты не болен, и тебя нет никаких душевных травм,– заключил Буянов свою мысль,– то давай начнем работать. Давай засучим рукава, и возьмемся за дело с огоньком. Выбросим из головы все посторонние мысли о козле, и будем думать исключительно о Рязанском почине. Ведь надо же уже что-то и делать! Ты тут сидишь, молчишь как пень, я думаю, работа у тебя бурлит во всю – а, в конце-то концов, шею намылят мне!

– Верно,– кивает Квашин. – Тебе...

– А ты, значит, рассчитываешь отсидеться в сторонке? – азартно накинулся на него Буянов. – Думаешь спрятаться за моей спиной? – он затряс пальцем над головой. – Не выйдет! Если мне голову отвинтят – твоя тоже слетит, так и знай!

В сильнейшем возбуждении Михаил Григорьевич вновь замельтешил по кабинету.

– Ты знаешь, как называется Ваше подразделение? Не знаешь? Ну, так я тебе скажу! Группа «Центр»! Элитный, высоко­оплачиваемый отдел суперпрофессионалов! Понимаешь? Значит, мы с тобой должны находиться в эпицентре всех происходящих в нашей стране событий! Мы должны быть впереди, организовывать работу на строго научной основе! Вот и давай поведем дело так, чтобы наши новации и трансформации пробивали себе дорогу к жизни. Ведь мы сейчас с тобой – на линии огня! И ты – не просто инженер, как Веточкин, Роман Степанович или там, допустим, Людмила Ивановна – а старший, старший инженер, душа и тело всего нашего дела, моя правая и левая рука! Ты должен бежать впереди всей упряжки и тянуть на лямке всех остальных! А ты где бежишь? Впереди – или сзади? По-моему, ты плетешься где-то в хвосте.

– Я не собака,– возразил Квашин, с недовольным видом массируя правое плечо.– И ни в каких упряжках бегать не собираюсь.

– Ну, это я так, образно говорю! – очень довольный тем, что ему все-таки удалось расшевелить Квашина, воскликнул Буянов. – Но главная-то моя мысль тебе понятна?! Надо не сидеть, сложа руки, в ожидании, когда тебе с потолка на стол свалится готовое «Положение о Рязанском методе», а энергичнее, энергичнее заниматься этим вопросом!

Владимир Иванович скептически качнул головой.

– Ну, хорошо,– он загнул мизинец на левой руке и усмехнулся. – Отчет по нормированию сделать надо?

– Надо,– согласился Буянов.

– Планы по труду составить надо?

– Надо.

– Ну, вот видишь... – довольно хихикнул Владимир Иванович.– А ты говоришь...

– Значит, надо уплотнить свое рабочее время! – накинулся на него Буянов. – Меньше курить! Прийти на работу не к восьми утра, а на полчаса раньше, как Роман Степанович, и продумать на свежую голову, чем ты будешь заниматься в течение дня. А когда-то, может быть, пойти даже и на то, чтобы прихватить с пол часика после работы! Ведь у тебя же ненормированный рабочий день!

– Да ты пойми,– Владимир Иванович прижал ладонь к груди, – пойми же ты, наконец: надоело мне уже заниматься всей этой мурой!

Буянов замахал пальцем над головой.

– Рязанский метод – это не мура, а магистральное направление всей нашей экономики! И тот, кто не понимает этого сегодня – рискует безнадежно отстать от жизни завтра!

На лице Квашина выдавилось некое подобие улыбки.

– И сколько у нас уже было этих магистральных направлений? – спросил он. – А? Давай посчитаем? Аксайский метод мы с тобой внедрили? – он начал загибать пальцы.

– Ну, внедрили.

– Липатовский внедрили?

– Так, внедрили...

– Динамовский внедрили?

– Да, внедрили! – нетерпеливо огрызнулся Буянов. – И Динамовский, и Белорусский и Ханты-мансийский! И еще многие другие. И что с того?

– А то, что над нами уже люди смеются.

– Кто смеется? – встрепенулся Буянов. – Смеются те, кто не понимает реалий нашей сегодняшней жизни! Кто не хочет видеть нашего поступательного движения вперед! Роман Степанович, вы смеетесь?

– Никак нет!

– А ты, Вениамин?

– Я улыбаюсь.

– Блажен, кто верует,– вздохнул Квашин.

– Тебя никто не заставляет веровать,– отрубил начальник. – Но Банный метод ты внедрить – обязан!

– Да будет так! – Квашин хихикнул. – Нам что дрова рубить, что тесто замесить...

Буянов, с недоумением приподняв плечи, вступил в полемику:

– Я не пойму, в чем ты пытаешься меня убедить? Ну да, есть! Есть в этой Банной методе некоторые моменты, по тем или иным параметрам, не вписывающиеся в нашу систему! Так ведь я же и не призываю тебя слепо копировать все один к одному. Напротив, я предлагаю тебе подойти к этому вопросу творчески, вдумчиво, инициативно, в каких-то элементах, может быть, даже уйти вперед! Ведь есть же в этой методике определенные элементы, общие и для нашего завода и для бани №37! И мы с тобой должны вычленить эти элементы, взять из них все самое рациональное, передовое!

Его опять понесло.

– Мы должны научиться работать так, чтобы наша работа была легка, и чтобы она была необходимой творческой школой! Мы не можем, не имеем права плестись в хвосте!

Он взмахнул пальцем над головой, сообщив ему сложное винтообразное движение:

– Необходимо усилить работу в этом направлении! Следует изучить соответствующую литературу, поинтересоваться, что сделано по этому вопросу на других предприятиях, посоветоваться с людьми... Я, например, если у меня что-то не клеится, почему-то не считаю для себя зазорным советоваться с людьми. И, почему-то, не считаю для себя за великий труд записывать все то, что планирую сделать на сегодня. Вот, смотри.

Михаил Григорьевич извлек из кармана блокнот:

– Смотри: «Собрать к 15и ноль-ноль нормировщиков по поводу снижения трудоемкости»,– прочел начальник. – Коротко и ясно. Я не расписываю на три страницы. Я пишу для себя. Или вот: «Решить вопрос о школах...» Так... О каких еще школах? А! «...о школах передовых методов и приемов труда на матрасном участке». И напротив – галочка. Значит, вопрос решен. Школа функционирует. Так, Вениамин Александрович?

– Истинно так,– подыграл Веточкин.

– А, конечно, если все держать в голове и никому ничего не говорить... Нет, я, конечно, понимаю, что все вопросы в блокноте охватить невозможно. Знаю, текучка захлестывает...

Буянов заложил руки за спину и, набрав полную грудь воздуха, приподнялся на носках.

– Да, текучка захлестывает,– опускаясь с носков на пятки, с удовлетворением констатировал он. – И то надо сделать, и это. И все срочно. С утра, глядишь, намечал одно, а к вечеру делаешь уже совершенно другое. Я все это прекрасно понимаю. Но надо же видеть перед собой перспективу. Надо ясно осознавать, куда ты идешь. И зачем ты туда идешь. И хотя бы изредка оглядываться назад. Надо уметь разглядеть в своей работе главное. А ты не умеешь разглядеть в своей работе главного. Тебе лишь бы день до вечера. Гудок загудел – и ты летишь на всех парах из отдела, как будто тебе сейчас на голову обрушится потолок.

Он вновь потянулся на носках и бросил иронический взгляд на Пяткина.

– Вот Роман Степанович видит перед собой перспективу! И он знает, куда идет. И, я уверен: у него есть блокнот.

При этих словах Пяткин достал из кармана блокнот в красной потрепанной обложке и, сделал в нем какую-то пометку и вновь сунул в карман.

– А у тебя?! – возвысил голос Буянов с очень довольным выражением на красивом холеном лице. – У тебя есть блокнот?

Квашин перекривился так, словно у него болели зубы, и осторожно ощупал правое плечо. По заводу давно и упорно ходили слухи, будто бы Владимир Иванович повредил плечевой сустав, играя в козла – он, якобы, с такою силой грохнул «голым» по столу, делая рыбу, что вывихнул при этом руку. Разумеется, все это были досужие вымыслы, в распространении которых далеко не последнюю роль играла Людмила Ивановна.

– Если нет – то зайди ко мне, я тебе дам,– продолжал паясничать начальник. – Неужели это так трудно?

Он склонился над столом Квашина и энергично застучал по нему ребром ладони, как будто отбивал котлету.

– Надо взять блокнот и начертить в нем две колонки. Одну – побольше, где-то на три четверти листа, а другую – поменьше,– растолковывал он. – В первой записать: «необходимо выполнить до такого-то числа». А в другой: «Выполнено». И отмечать в ней те вопросы, которые ты уже выполнил. А те, которые еще не выполнил – подчеркнуть красным карандашом. И тебе сразу станет ясно. Ага! Этот вопрос у меня на контроле! Надо решить его, предположим, к такому-то числу. И думать, день и ночь думать над тем, как закрыть его в срок. День и ночь, понял! А, конечно, если сидеть молча, и никому и ничего не говорить...

Буянов развел руки, предоставляя возможность Владимиру Ивановичу самому дорисовать эту картину.

– Да, я согласен,– уже как бы беседуя с самим собой, вновь заговорил начальник, меряя упругими шагами расстояние от окна до двери и обратно. – Я согласен с тем, что тебе нелегко... А, ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я не завален работой? Или ты полагаешь, что мне доставляет удовольствие ходить и тормошить тебя? Нет, Владимир Иванович, я тоже человек, а не собака, хотя и тяну на себе лямку хуже всякой собаки! И я тоже хотел бы жить тихо, спокойно, как и ты. Но нет! Не получается! Нет у меня спокойной жизни!

В отчаянии от этого безотрадного факта, Буянов ускоряет шаг, переходя на рваный темп.

– Ты думаешь, что я какой-то изверг, или бездушный робот? – в порыве административной задушевности, бросает на ходу начальник ОНиТ. – Нет, Владимир Иванович, я не изверг и не робот! Я понимаю, что тебе и отчет по нормированию составить надо, и план по труду... И я постоянно думаю над тем, как усилить наш отдел хотя бы еще одной штатной единицей... Я ночами не сплю, все думаю, как лучше организовать работу! И, в частности, сегодня ко мне должна заглянуть одна молодая девица с экономическим уклоном. И, возможно, мы даже возьмем ее к себе, чтобы хотя бы частично разгрузить тебя, и поручить ей, заниматься всеми этими банными методами и починами. Но пока... пока мы сами как-то должны выходить из прорыва! Так что уж ты, будь добр, не обессудь, поднапрягись – ведь легкой жизни я тебе не обещал! А если этот метод тебе и впрямь не по зубам – так ты так и скажи: мол, я не справляюсь, мне необходима срочная квалифицированная помощь. И мы будем знать: ага, Владимиру Ивановичу нужно помочь! И, в экстренном порядке, подключим к этому вопросу Романа Степановича... – он упер руки в бока и злорадно усмехнулся. – Так что, нужна тебе высококвалифицированная помощь? Подключать к банному делу Романа Степановича? Или справишься сам?

Владимир Иванович поднял голову и одарил начальника таким взглядом, что тот понял: пора кончать валять дурака.

Деловито отдернув обшлаг пиджака, Буянов взглянул на часы:

– Так,– сухо распорядился начальник. – Давай, заходи ко мне со своими предложениями. Пора уже, наконец, что-то решать!

Он круто развернулся на каблуках и – к облегчению всех присутствующих – пружинисто выпорхнул за двери.

Наступила упоительная тишина...


7

Вениамин Веточкин устремил отсутствующий взор поверх головы Романа Степановича, и перед его мысленным взором ясно предстала эта картина.

В кабинет Буянова входит старший инженер Бюро Передовых Модификаций и Трансформаций Эдуард Михайлович Ливандовский. В руках у него – картонная коробка.

– Вот она, голубушка! – сказал Ливандовский и поставил коробку на стол Михаила Григорьевича. – Получите и распишитесь!

Он потер руки и хихикнул. Буянов поднялся с кресла, упер кулаки в бока и скосил на коробку свой острый соколиный взгляд поверх очков.

– Будет работать как часы! – заверил Ливандовский с весьма довольным видом.

Он распаковал коробку. В ней оказался какой-то механизм. Сверху в нем была прорезь, и из нее торчала рукоятка.

– И как оно работает? – спросил Буянов.

– Очень просто. Втыкаете шнур в розетку и передвигаете рубильник в определённое положение. Видите, рядом с ним метки? Это градуировка. В общем, если будет что-то неясно, читайте инструкцию. А сейчас – распишитесь в получении.

Ливандовский положил на стол накладную. В ней значилось:

«Низкочастотный трансформатор искривляющего воздействия с мутирующим эффектом. Количество – 1 шт.

Буянов повертел накладную в руках:

– Так, хорошо.

Он поставил свою подпись в накладной. Ливандовский взял ее, сложил вчетверо и сунул в верхний кармашек своей рубахи. Буянов опять скосил взгляд на устройство.

– А что же оно искривляет?

– Пространственно-временной континуум.

– А-а! – сказал Михаил Григорьевич с весьма глубокомысленным видом. – Понятно…



***

Каждое крупное дело начинается у Владимира Ивановича с перекура. Это позволяет ему настроить свои мысли на нужную волну, нацелить их, подобно стреле, в самое яблочко.

Так поступает он и на этот раз.

Владимир Иванович закуривает и устремляет отрешенный мидитирующий взгляд в то место, где стена сходится с потолком. Несколько минут он сидит как бы в некоем трансе, посасывая сигарету. Наконец из его уст вырывается безрадостный вздох.

Есть время для отдыха. И есть время для напряженной умственной работы... Пухлая ладонь старшего инженера (правой и левой руки самого Буянова!) протягивается к листку бумаги. Владимир Иванович начинает расчерчивать на нем какие-то графы и вскоре они усеиваются цифрами. Квашин придвигает к себе калькулятор.

Сосредоточенно морща лоб, он нажимает толстыми пальцами на кнопки, и результаты своих вычислений заносит в таблицу... Затем подбивает итог и восклицает: «Не может быть!»

Минуту или две ведущий инженер группы «Центр» сидит в оцепенении. Потом, пожав плечами, вновь окунается в работу. Окутанный клубами сизого дыма (видел бы его сейчас Буянов!) Владимир Иванович производит сложные математические вычисления.

– Вот это да... – наконец с озадаченным видом бормочет Квашин. – Однако...

Он почесывает за ухом. Что-то у него явно не складывается, выходит не так…

Может быть, стоит привлечь на помощь такого опытного, высококлассного специалиста, каковым, вне всякого сомнения, является Роман Степанович Пяткин? Или же посоветоваться с Веточкиным и Лаптевой, пытаясь решить проблему сообща? Ведь даже сам Буянов – и тот, если это необходимо для пользы дела, не считает для себя зазорным советоваться с людьми! Но нет, Квашин пытается разобраться в возникшей проблеме самостоятельно.

Он вновь все скрупулезно пересчитывает и – приходит к тому же итогу.

– Да как же так, а? – с удивлением бормочет Владимир Иванович. – Это что ж такое получается? Выходит, у «Спартака» – 36 очков? И у «Динамо» – тоже 36? «Локомотив» же, по потерянным, поднялся на третье место?

Квашин полирует ладонями щеки... он обхватывает голову руками. Над его головой вьется дымок от зажатой между пальцев, сигареты. Старший инженер ОНиТ подносит ее ко рту и жадно затягивается – это помогает ему снять нервное напряжение, вызванное интенсивной умственной работой.

Он в третий раз производит подсчеты. И приходит к тому же результату.

Откинувшись на спинку стула, Владимир Иванович посматривает на часы. Минутная стрелка приближается к двенадцати!

Время умственной работы истекло.

С элегантностью медведя, решившего поразмять затекшие члены, старший инженер группы «Центр» поднимается из-за стола и широко зевает. Все еще во власти неотвязных дум (ведь теперь многое будет зависеть от того, как сыграют между собой «Кристалл» и «Локомотив») он выходит из отдела.

Минуты через три раздается завывание сирены. Одна из четырех табличек над дверью тревожно вспыхивает красным цветом и на ней нервно мигает слово: «Квашин».

– Полундра! – хохочет Лаптева. – Всех свистать на палубу! Боевая тревога!

Эта новация с сиреной и мигающими табличками была внедрена Буяновым совсем недавно, в порядке обмена опытом с подводной лодкой «Мазепа». На субмарине «Мазепа», плавающей в акватории Каховского моря, в свою очередь, взяли на вооружение одно и передовых достижений фабрики и стали выбирать себе капитана корабля путем открытого демократического голосования всем боевым коллективом.

По боевому распорядку, Квашин должен был явиться в кабинет начальника в течение сорока секунд с начала тревоги, но проходит целых две минуты – а его все нет!

Дверь распахивается и в отдел врывается Буянов. Командир бросает острый взгляд на пустующий стул.

– Где Квашин?

– Вышел,– отвечает Веня Веточкин, поскольку его коллеги хранят гробовое молчание.

– Куда?

Веня пожимает плечами.

– Ну, что за человек такой! – возмущается Буянов, импульсивно всплескивая руками. – Я же сказал ему зайти ко мне!

Он нервно расхаживает по кабинету.

– Не понимаю! Нет, не понимаю! – восклицает начальник Отдела Новаций и Трансформаций. – И как так можно относиться к работе? Я его сижу, жду – а он взял и сбежал!

Буянов недоуменно раскидывает руки по сторонам.

– Не понимаю!

Он обводит взглядом своих подчиненных.

– Так, давайте бросайте все – и ко мне! Срочно!

(Эту фразу уже додумал и мысленно вложил в уста начальства Веня Веточкин).

Буянов резко разворачивается на каблуках и выходит вон.

***

– А это что за зверь такой, Михаил Григорьевич? – спросила у шефа Людмила Ивановна с веселой улыбкой на устах? – Машина времени?

– Это – новейшая разработка наших ведущих специалистов из отдела Передовых Модификаций и Трансформаций, – сказал Буянов. – И сейчас мы с Вами будем проводить эксперимент. С помощью этого устройства мы проведем трансформацию нашего завода. А потом полученный опыт распространим по всей стране.

– Ух ты! – сказала Людмила Ивановна. – А я-то все голову ломала, чем они там у себя в отделе занимаются! У кого ни спрошу – никто не знает! А оно вот, оказывается, что!

Вениамин во время этого диалога стоял у стола, возле загадочного устройства. Роман Степанович находился у двери, которую начальник перед этим закрыл на ключ. Лаптева занимала позицию между ним и Пяткиным, и Веточкин – без особого, впрочем, воодушевления – вдыхал одурманивающий аромат ее духов.

Буянов воткнул вилку шнура в розетку. Трансформатор с мутирующим эффектом негромко загудел и на нем вспыхнул красный глазок индикатора. Начальник ОНиТ шагнул к столу и резко, без идиотской волокиты, передвинул рукоять таинственного устройства в крайнее положение.


***

Причина отсутствия Квашина на рабочем месте довольно проста.

С двенадцати часов дня начинается перерыв на обед для рабочих. Он длится один час, а затем следует второй обеденный перерыв – на этот раз для инженерно-технического состава. Квашин намеревается использовать как первый, так и второй перерывы! Причем если первый – нелегально, то второй – уже на вполне законных основаниях.

Гудок, возвещающий о начале первого перерыва, застает Квашина в сквере, у памятника секретарю директора, Агнессе Георгиевне Ковбасюк. Владимир Иванович ускоряет шаги, и минут через пять-шесть уже оказывается в электроцехе. Здесь стоит такой грохот, какого не бывает и в разгар рабочего дня – за гулким металлическим столом сидят четверо мужчин в спецовках и играют в домино. Еще трое возбужденно маячат за их спинами.

– Ну, где тебя носит? – нервно набрасывается на Квашина один из болельщиков. – Мы с тобой уже два замеса пропустили!

– Да Буянов прилип со своими бредовыми починами, как банный лист к мокрой заднице,– флегматично поясняет Квашин. – Еле отвязался!

Он массирует правое плечо, готовясь к игре, и вскоре усаживается за стол вместе с заждавшимся напарником. Игра идет жаркая, азартная, однако ровно без десяти час старший инженер группы «Центр» поднимается из-за стола – пора передислоцироваться на новое место.

Потирая натруженное плечо, Владимир Иванович направляет свои стопы в «Сонное царство». На этот раз он держит путь в Бюро Передовых Модификаций и Трансформаций, где ему предстоят жаркие баталии с глубоко законспирированными работниками некоторых засекреченных служб – засекреченных, ибо никому, включая даже и их непосредственное начальство неведомо, чем именно занимаются они в течение рабочего дня.

С этими боевыми соратниками судьба не раз сводила Квашина на полях сражений.

По зову партии, и лично товарища Чудакова, подхватывая всевозможные почины, идя навстречу различным знаменательным датам, Владимир Иванович, вместе с такими же простыми, скромными тружениками «Сонного царства», то и дело отправлялся на жаркие баталии.

В бои шли колоннами, по сорок-пятьдесят человек в каждом грузовике. Сражались за сено, за преступно гниющий на базах картофель, за урожай помидоров, капусты, свеклы и баклажан. Работали неделями, а порой даже и месяцами – и, как ни странно, никто на заводе как будто даже и не замечал оттока столь крупных интеллектуальных сил. Напротив, без них в цехах работа шла, словно даже и веселее.

В одном из таких сражений Квашин и получил боевое ранение. Или, выражаясь языком штатским, производственную травму.

Дело было глубокой осенью, погода выдалась ветреная, по небу плыли серые дождевые облака.

Пропадали помидоры!

Партия бросила клич: все на помидорные поля!

В числе прочих бойцов, откликнувшихся на призыв родной партии, был и товарищ Квашин. Приехав на поле брани, все его боевые соратники попрыгали с грузовиков и, с ведрами в руках, разбрелись меж грядок пестрой беспорядочной толпой – присматривали себе помидоры для засолки. Квашин же все медлил, поскольку у него развязался шнурок на правом ботинке, да и, если быть честным до конца, работать в тот день его что-то совсем не тянуло.

Итак, Владимир Иванович присел на передний борт автомашины, заложил правую ногу за левое колено – как бы намереваясь принять йоговскую позу «Лотос» – и, склонившись над ботинком, стал завязывать шнурок.

Толстые пальцы старшего инженера группы «Центр» уже давно утратили былую гибкость и сноровку. Заметно округлившийся животик также мало способствовал скорому продвижению дела. Поза была довольно-таки неустойчивой.

В этот момент водитель тронул машину с места. Ноги Квашина свечою взмыли вверх, и он сорвался в штопор. Его правое ухо прорезало воздух у самого крюка между кузовом и кабиной, на котором висело пожарное ведро. Владимир Иванович все же сумел сгруппироваться, сделал немыслимый кульбит и вошел в землю-матушку, у самого колеса – но не головою, как следовало ожидать, а правым плечом.

Упав, он раскинул руки и замер.

К нему уже бежали всполошившиеся товарищи. Они похлопали его по щекам, затем бережно приподняли за локти, оттянули под ближайшее дерево и оставили там отдыхать. В тот день работать Владимир Иванович уже не мог – чувствовал сильное головокружение и слабость. О том, чтобы таскать по полю ведра с помидорами в таком состоянии, конечно же, не могло быть даже и речи. Единственное, на что еще мог пойти пострадавший (и то лишь уступая настоятельным уговорам приятелей) так это приподнять стакан с водкой, причем не полный!

К приходу Владимира Ивановича, игра в Бюро Передовых Модификаций и Трансформаций шла полным ходом.

– Давай скорее сюда! – возбужденно махнул Квашину рукой один из тайных сотрудников. – Где ты все бродишь?

– Да от Буянова никак не мог отцепиться,– пояснил Владимир Иванович причину своей задержки, с болезненным видом потирая плечо. – Совсем уже оборзел – и в обеденный перерыв работой грузит!

– Так пошли его куда подальше! В рабочее время работать надо!

В четырнадцать ноль-ноль раздается гудок, возвещающий об окончании и этого обеденного перерыва. Минут через пять Квашин уже спускается на первый этаж.

Однако прежде чем засесть за работу, следует пообедать, не так ли? Поэтому Владимир Иванович берет курс на столовую. Здесь он застает еще с десяток заработавшихся товарищей – таких же простых, скромных тружеников, как и он.

Выбор блюд уже не тот. И, тем не менее, никто не ропщет. Все проявляют высокую сознательность – в интересах производства, приходится иной раз идти и на такие жертвы!

8

В Буяновке насчитывалось с полусотни дворов, и все они были вписаны в круг радиусом в семь, или, может быть, восемь километров, за которым густой стеной стоял белесый туман. Территория круга постоянно трансформировалась. Начиная с весеннего месяца Соковик, туман постепенно отступал и к середине лета круг расширялся, увеличивая свой радиус до десяти, а в иные годы, и до двенадцати километров. Самыми скверными были зимние месяцы, когда плотный, как вата, туман наползал на село со всех сторон, поедая значительную часть ее территории. Поэтому тем, кто жил на околицах, приходилось перебираться на зиму к своим родственникам и знакомым – поближе к центру. Уже с наступлением осени обитатели окраин протягивали веревки от своей хаты к хате соседа и далее – туда, куда туман не доползал. Держась за эти веревки, жители Буяновки курсировали в молочной субстанции, наведываясь к оставленным домам и возвращаясь обратно.

Земель для сельскохозяйственных угодий в селении было – кот наплакал. И по этой-то причине дворики были крохотными. Рождаемость контролировалась весьма строго: в семье разрешалось иметь два ребенка – и не более того. Иной раз, правда, по решению сельсовета, допускалось родить и третьего отпрыска – но только в том случае, если в семействе родственников был «недобор» и если глава этой семьи торжественно клялся, положил ладонь на донышко кастрюли, детей больше не иметь. С незаконнорождёнными и «сверхлимитными» чадами поступали очень жестоко: их забирали у родителей и относили в «молоко» – но не оттого, что люди были злы. Просто этого требовали условия их выживания. Ведь лишних ртов Буяновка прокормить не могла. В туман же шли, привязав веревку к ближайшему забору и разматывая ее по пути, «как нить Ариадны». (Откуда взялось это выражение, никто объяснить не мог.) По этой же нити двигались и в обратном направлении, сматывая ее за собой. Зная о таких порядках, родители остерегались, и мечтать даже о третьем дитяти.

Была в селе и речушка, Неведомая. Она вытекала из стены тумана и уносила свои воды в неведомую даль. Вода в Неведомой была очень вкусной, и в ней водилась всякая рыбешка, поэтому на ее берегу нередко можно было увидеть рыбаков с удочками в руках.

Почему селение называлось Буяновкой? Этим вопросом любознательные «почемучки» частенько досаждали своим родителям, и им приходилось как-то выкручиваться, сочиняя разные ответы – ведь с достоверностью ответить на этот вопрос не мог никто. Старики, впрочем, поговаривали, будто бы их село основал некий Михаил Буянов. И, причем, сделал он это неким чудодейственным образом – с помощью какого-то хитроумного механизма. Но кто же поверит всем этим басням? Ох, уж эти сказочники-старики! Сидят себе на своих завалинках и выдумывают всякие небылицы.

Залетали, в некоторые любознательные молодые головы, и иные каверзные вопросы.

Были ли, например, на свете и другие миры, кроме Буяновки? Или же их селение уникально, и за стеной белой субстанции жизни нет?

Ведь если в этой субстанции, рассуждали они, существует Буяновка – то разве не логичным будет предположить, что где-то там, в тумане, могут существовать и другие прогалины, пригодные для жизни? И что прогалины эти населены живыми существами – быть может, даже и такими, как и сами буяновцы?

Ведь не на пустом же месте, в самом деле, родились в народе легенды о поселке Добрынино, о Лизогубовке и Чудаковке, и о могучем чародее Квашине из черной башни?

Причем есть и материальные подтверждения этим легендам! Как-то летом, когда туманная субстанция отступила уж очень далеко от Буяновки, мальчишки обнаружили на краю села столб, на котором висел указатель с надписью: Добрынино. А это – уже артефакт, который можно пощупать руками! Следовательно, Добрынино существует в реальности! И, быть может, когда-то, в седой древности, обитатели Добрынино и Буяновки даже сообщались между собой!

Вот уж, действительно, чудаки – так чудаки! Им бы картошку сажать, или коз доить – а они забивают себе головы всякой чепухой!

Некоторые отчаянные сорвиголовы пошли и того дальше. Обвязав себя веревками, они пустились на поиски этого мифического Добрынина за периметр села. Но, как и следовало ожидать, вернулись из своей экспедиции не солоно хлебавши. Хорошо еще, хоть живы-здоровы остались!

И вот в начале лета всю Буяновку взбудоражила невероятная весть.

Как-то поутру, к хате деда Романа, что стояла на околице села, из стены белого тумана, вышел молодой человек. Он был в ситцевой рубахе с короткими рукавами, и на лбу его светилось нечто необычайное.

Продолжение 3

Продолжение 3 на сайте ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ

{gallery}transmut{/gallery}

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Thu, 05 Oct 2017 13:11:36 +0000
Трансмутация, продолжение 3 https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/131-transmutatsiya-prodolzhenie-3 https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/131-transmutatsiya-prodolzhenie-3

vena

* * *

Людмила Ивановна извлекла из сумочки зеркальце, припудрила нос, щеки, слегка подкрасила губы и, шурша платьем, поднялась из-за стола. Гудок на обеденный перерыв застал ее уже выпархивающей за двери.

Самый великий труженик группы «Центр» потянулся за своим рабочим столом и зевнул так, что едва не вывихнул челюсти. Лицо его при этом зверски перекосилось. К счастью, маленьких детей поблизости не оказалось, и никто в обморок не упал. Пяткин азартно потер руки и, с сизой улыбкой на устах, сказал:

– Ну что, Веня, партийку?

– Можно,– согласился Веточкин.

Автор нашумевшего бестселлера «Кодекс демократа-судоремонтника» вынул шахматы из ящика стола, расчистил место от бумажных кип, и высыпал на него шахматные фигурки. Веточкин прихватил свой стул и уселся напротив. Игроки расставили шахматы. Дебют разыгрывался в абсолютной тишине.

Идиллию нарушает товарищ Ливандовский.

Он бесшумно просачивается в группу «Центр» и направляет свои стопы к погруженным в глубокие раздумья шахматистам. В правой руке товарищ Ливандовский держит бутылку с кефиром, а в левой – бутерброд с колбасой.

Жуя бутерброд и почесывая бутылкой за ухом, Ливандовский кивает сам себе головой в ответ на возникающие в ней идеи. Не проходит и минуты, как он выносит свой суровый приговор:

– Да, плохо твое дело, Роман Степанович… Можно сливать воду.

Общеизвестно, что Ливандовский – крупный шахматный стратег. Ему достаточно даже самого беглого взгляда на доску, чтобы во всех тонкостях оценить позицию. Поистине фантастическая скорость шахматного мышления, тонкий аналитический расчет, склонность к ярким атакам на короля, во время которых он раздает фигуры налево и направо – вот те незаурядные качества, которые отличают этого даровитого шахматиста, когда он смотрит на чужую партию со стороны.

– Можно было бы ударить его лошадку,– с чрезвычайно умным видом принимается рассуждать Ливандовский,– но это все равно тебе ничего не даст, так как ровно через семь… нет, через восемь ходов после этого ты получишь мат.

Роман Степанович покачивается на задних ножках стула, сосредоточенно упершись ладонями в щеки и, похоже, он не слышит этих мрачных прогнозов.

– М-да… – задумчиво покусывая нижнюю губу, бормочет Ливандовский. – Есть, конечно, один вариант… Можно было бы попытаться прорваться по левому флангу… Кинуть ему жертвяка… Пускай ест… – Ливандовский пренебрежительно машет недоеденным бутербродом. – Отдать ему пешку… Даже две… Их у тебя и так много… А потом… Что же потом?

Он трет свой сократовский лоб горлышком бутылки. Не проходит и минуты, как раздается его восторженный возглас:

– О, вижу! Вижу! Красота! Ха-ха-ха! Давай ему пешку! Слышишь, ты, дятел, давай ему пешку, пускай жрет!

Ливандовский хватается за живот и начинает корчиться в приступах тихого счастливого смеха. Все эти признаки явного умопомешательства не производят на Романа Степановича решительно никакого впечатления.

– Ну, что же ты раздумываешь, разиня? – горячится Ливандовский. – Чего ждешь? Давай ему пешака? Слышь? Я тебе говорю!

Роман Степанович, скрипя зубами, чешет затылок.

– Ну, не хочешь дать пешку, так дай ему тогда коня,– просит Ливандовский.

И затем в раздумье:

– По-моему, конь даже лучше…

Пяткин отрывает взгляд от доски и смотрит на подсказчика испепеляющим взглядом:

– Ты, тюфяк,– смачно цедя слова, огрызается он. – Ты чего сюда пришел? Нечего тебе делать – так иди в свой отдел и жуй там колбасу, или играй с Квашиным в козла.

А я тебе говорю, дай ему коня,– убеждает Романа Степановича Ливандовский. – Смотри: ты бьешь его пешку, он бьет твоего коня, ты бьешь его пешку…

– Да что это такое, понимаешь,– бормочет Пяткин. – Ходят здесь разные тюфяки. Дай ему пешку! Дай ему коня! А я вот сейчас дам тебе в зубы, понимаешь чтобы ты не болтал над доской…

– Ха-ха! – Ливандовский кривит губы в иронической улыбке. – Не умеешь ты, Роман Степанович, играть в шахматы, и уже никогда не научишься!

– Ты, тюфяк, тебе чего здесь надо? – урезонивает его Пяткин. – Шахматы – игра интеллектуальная, тут думать надо, понял? Думать! Это тебе не сметы на лифчики составлять!

Он берется за ладью.

– Все! Взялся! Взялся! – радостно кричит Ливандовский. – Нет, Роман Степанович, так не честно! Взялся - ходи!

Подняв ладью над доской, Роман Степанович производит странные манипуляции губами, то выпячивая, то втягивая их. В конце концов, все же ставит ладью на прежнее место.

– Э, да ты, оказывается, слабак! – с разочарованной улыбкой произносит Ливандовский. – Не серьезный товарищ. Смыкаешься, как скрипач. Тебе только в поддавки играть, а не в шахматы.

Не отрывая глаз от доски, Пяткин бормочет:

– Ты, тюфяк. Пошел вон!

В глубокой задумчивости, он чешет за ухом. Затем снова берется за ладью, и начинает сообщать ей вращательные движения, словно пытаясь ввинтить в доску. Верхняя губа шахматиста при этом ползет вверх, обнажая желтые зубы, которыми он и начинает зловеще скрежетать. Тем не менее, ладья не ввинчивается.

– Ну, ты думаешь сегодня ходить, или нет? – подгоняет Ливандовский.

Пяткин ходит ладьей.

– Напрасно,– с глубокомысленным видом изрекает мэтр, покачивая своей курчавой головой. – Был лучший вариант.

Он ставит бутылку с недопитым кефиром на стол Квашина. Шахматисты делают еще несколько ходов.

– Ха-ха! – похохатывает Ливандовский, прижимая к своей переносице дужку очков. – А я-то думал, что он – игрок. А он, оказывается, дальше своего носа ничего не видит!

– А ну, вали отсюда,– огрызается Пяткин.

«Фу, какие вульгарные выражения!» «Прямо уши вянут!» «А еще член ДНДД!»

Эти реплики подают новые действующие лица. Они входят в группу «Центр» с таким видом, словно заплатили за билеты и теперь вправе рассчитывать на спектакль. Кое-кто из незваных гостей тянется за сигаретами и закуривает. Новые болельщики обступают доску и углубляются в анализ шахматной позиции. Роман Степанович, заткнув уши пальцами, беззвучно шевелит губами. Наконец неуверенно протягивает руку к ферзю Веточкина. На какое-то время его рука в нерешительности зависает над ферзем и вдруг опасливо отдергивается от него. Не в силах устоять перед соблазном, Роман Степанович вновь тянется к ферзю. Он зловеще скрежещет зубами, и тут уже и Ливандовский замечает, что ферзь Веточкина находится под боем.

– Э, Роман Степанович, так нечестно! – протестующим тоном восклицает этот тонкий аналитик. – Не тронь королеву! Ты что же, играешь на хапок?

Пяткин берет ферзя.

– Ну да, конечно! – усмехается Ливандовский. – Тебе подставили – ты и хапанул! А выиграть честно, по уму, – тебе слабо.

Гримасничая, как школьник, Роман Степанович чешет ферзем за ухом. Затем все же ставит его на место.

– Правильно,– одобряет это решение один из болельщиков. – Вот это – настоящий джентльмен!

Пяткин снова берет ферзя.

– Вот тебе и джентльмен!

– Ну что, ход сделан? – спрашивает Веточкин.

Пяткин ставит ферзя на место.

– Интересно, долго он еще будет ее ощупывать? – интересуется один из болельщиков.

– Как семнадцатилетнюю девушку,– добавляет другой.

– Когда я собирался жениться,– делится своими воспоминаниями Ливандовский,– а это был очень ответственный шаг в моей жизни, и ребята уговаривали меня одуматься и не делать глупостей – я и то меньше смыкался.

Роман Степанович берет ферзя.

– Ну, так как? Ход сделан? – уточняет Веточкин. – Или нет?

– Да, сделан! – кричит Пяткин, сверкая глазами. – Ха-ха! Тюфяки!

Он начинает раскачиваться на задних ножках стула, с каким-то даже торжеством прижимая ферзя противника к своей груди.

– Тюфяки! – кричит Пяткин. – Сделан ход, не сделан! Ребята его, понимаешь, отговаривали жениться! Нам не надо ощупывать семнадцатилетнюю королеву! Нам надо выигрывать! Ха-ха! Выигрывать у тюфяков!

Такой явный успех, как взятие ферзя противника, туманит ему голову.

– Перехаживать не будете? – коварно улыбается Вениамин.

– Нет, не буду! – ликует Пяткин. – Не буду! Ха-ха! А ты ходи! Посмотрим, брат ты мой, что ты теперь запоешь без ферзя!

Крепко зажав в кулаке фигуру противника, Роман Степанович разводит руки в стороны и, раскачиваясь на задних ножках стула, начинает исполнять известную арию дребезжащим фальцетом:

Сердце красавицы

Склонно к измене

И к перемене…

Веточкин делает свой ход – продвигает пешку на одну клеточку вперед. Улыбка сползает с лица Романа Степановича. Он прерывает пение, обхватывает голову руками и начинает ерошить волосы. Наступает гробовая тишина. И в ней раздается душераздирающий вопль Ливандовского:

– Вижу! Вижу! Ха-ха-ха! Мат! Да, мат!

Прижимая пальцем очки к носу, Ливандовский трясется от смеха. Пяткин сосредоточенно ставит ферзя на место и восстанавливает прежнюю позицию. Но Ливандовский не позволяет ему переиграть партию. С криком: «Все, все! Ход сделан!» и: «Не надо нам пудрить мозги!» он хватает ферзя и прячет его в карман куртки.

В довершение шахматного позора Романа Степановича, в отдел чинной поступью входит Юрий Осипович Золотарев – бухгалтер приблизительно одного с Пяткиным возраста. Он высок ростом, полноват, с нежной белой кожей и насмешливыми синими глазами – весь какой-то как бы расплывчатый, текучий, словно к нему применили специальный компьютерный эффект.

Ливандовский радостно кидается ему навстречу.

– Что такое? – застывая в дверях, озабоченно вопрошает Юрий Осипович. – Снова продул?

– Ха-ха-ха! Конечно, продул! – хохочет Ливандовский. – Он же понятия в шахматах не имеет!

– Ах, вон оно что… – понимающе кивает Юрий Осипович, сохраняя на лице невозмутимое спокойствие. – А я-то никак не пойму, что здесь за праздник. Думал, Пяткин прогрессивку выдает. А он, оказывается, опять сел в лужу… Как же это ты снова фраернулся, Роман Степанович?

– Ошибся в дебютных осложнениях,– поясняют болельщики. – Неточно разыграл вариант Дракона в новомалайской защите.

Ливандовский с восторгом подхватывает Юрия Осиповича под локоть и увлекает за собой. Юрий Осипович следует за ним с видом крупного шахматного светила. Ливандовский поспешно восстанавливает позицию.

– Вот, смотри! – захлебываясь от счастья, объясняет он. – Этому чурбану кинули жертвяка. Знаешь, насадили на крючок наживку и кинули ему под самый нос: на, чурбан, глотай! А наживка жирная, аппетитная! Не какой-нибудь там пешак, а королева! Ну, у Романа Степановича от радости в зобу дыханье сперло. Он с лету – клац! Знаешь, не как там лещ, или карась – тот сперва понюхает, пососет, прежде чем заглотить. Проверит, не там чего-нибудь несъедобного. А этот – как щука! Хвать с лету, проглотил крючок вместе с наживкой – и на дно. Видишь, сидит теперь, как вареный рак, даже губами пошевелить не может, только ртом воздух хватает. Хорошо, хоть на этот раз ему королеву наживили, а в другой раз он, бывает, и на голый крючок берет.

Юрий Осипович понимающе кивает и успокоительными жестами призывает Ливандовского умерить столь бурное веселье.

– А я ведь его предупреждал, чтобы он не брал королеву! – хохочет Ливандовский. – А он взял, баран!

Шахматное светило делает строгие глаза и тихо произносит:

– Ливандовский, прекрати сейчас же!

Затем отступает на шаг от стола и пристально всматривается в хмурое лицо незадачливого шахматиста. Всё смолкает. Юрий Осипович прикладывает руку к сердцу и печально склоняет голову в груди. Его фигура выражает глубокую скорбь.

– Роман Степанович, прими наши искренние соболезнования по поводу твоей очередной продутой партии… – с трагическими оттенками в голосе начинает Юрий Осипович. – Мы все сочувствуем твоей беде. Мы понимаем, что ты очень хороший, очень сильный шахматист, и что вокруг тебя собрались одни тюфяки, такие как Ливандовский и Веня Веточкин, которые даже путем не знают, что такое вариант Дракона в Ново Малайской защите. И нам тем более обидно, что такой крупный и интересный шахматист, как ты, вновь сел в лужу перед каким-то жалким тюфяком.

Окончив речь, оратор манит к себе Веточкина:

– Веня, можно тебя на секундочку?

Веточкин встает со стула и подходит к стоящему у окна Юрию Осиповичу. Тот меряет его осуждающим взглядом, укоризненно покачивая головой:

– Ай-яй! Нехорошо, молодой человек. Нехорошо…

– Что нехорошо?

– Нехорошо издеваться над пожилыми людьми. Вот ты когда-нибудь тоже стариком станешь. Приятно тебе будет, когда тебя обыгрывать начнут?

– Так это ж игра,– благодушно улыбается Веня.

– Игра! – на губах Юрия Осиповича появляется саркастическая усмешка. – Игра…

Он понижает голос – но, впрочем, с таким расчетом, чтобы все могли слышать его.

– Ты видишь, что человек понятия в шахматах не имеет?

Веня молчит.

– Так видишь, или нет?

Веточкин сдвигает плечами.

– Ну, а раз видишь, так и поддайся старику. Надо так: раз-другой проиграл – потом выиграл. Раз другой проиграл – потом снова выиграл. Чтобы у него поддерживался интерес к игре. Чтобы он думал, что тоже играть умеет. А то посмотри, что с ним делается: лицо позеленело, руки трясутся. В прошлый раз, помню, когда он тоже вот так вот семь или восемь партий подряд продул какому-то тюфяку, мы его холодной водой отливали. Да и теперь, того и гляди, придется в мокрые простынки заворачивать. Нет, ты смотри, смотри, не отворачивайся! Ну, видишь? На нем же лица нет. Так же с ним, не ровен час, и удар случиться может. Хватит кондрашка – и поминай, как звали! И понесут старика вперед ногами в белых тапочках! А ведь можно было бы уважить дедулю? Зевнуть ему там, ненароком, ладью или коня. Я знаю, он это очень любит. Тебе ведь не трудно? А ему – в радость.

Роман Степанович впивается в Юрия Осиповича гневным взглядом:

– Вы, тюфяки! – кричит он, брызгая слюной. – Вам чего здесь надо? Вы чего сюда пришли? Негде вам больше, понимаешь, языками чесать?

Демонстративно прикрыв лицо ладонью, Юрий Осипович продолжает совестить Веню:

– Вот видишь, что с ним теперь делается? А? Смотри, как у него зенки-то сверкают. Кажется, живьем готов съесть. А все почему? Да потому, что ты опять выиграл у него в шахматы. Вот Ливандовский, например, никогда у него не выигрывает. Он, как воспитанный человек, всегда сделает старику одолжение.

Пяткин судорожно сгребает фигурки с доски.

– Роман Степанович, давай сыграем партийку,– предлагает Ливандовский.

Роман Степанович не отвечает.

– Ты что, боишься?

– Тюфяк!

– Боишься – так и скажи!

В отделе накурено так, что хоть топор вешай. Веточкин смотрит на часы – пора бы уже и пообедать.

 

* * *

Веня вышел из тумана, и его взору открылась удивительная панорама. На ровной, как ладошка, площади, были рассыпаны хаты с крохотными двориками, и между ними зеленели лоскуты возделываемой земли. Над головой блестело голубое небо – плоское, с четко очерченными краями. В зените висело солнце и струило на землю свои ласковые лучи. Граница селения шла по обширной дуге и, похоже было на то, он вышел из молочно-белой субстанции на зады чьего-то подворья.

Он с удивлением обозревал диковинную местность, когда в сарайчике за домиком раздался какой-то стук, и послышалось кудахтанье кур. Потом он увидел, как из огороженного металлической сеткой участка, примыкавшего к сарайчику, вышла какая-то баба. Голова у нее была обмотана цветастым платком, а темное платье опускалась значительно ниже колен, и поверх него была надета стеганая безрукавка. На ногах у бабы болтались истоптанные чуни. В руках она держала миску – по всей видимости, она только что кормила кур. Не замечая Вениамина, крестьянка закрыла за собой калитку, через которую она вышла из курятника и, повернувшись к Веточкину спиной, направилась к дому.

– Эй, хозяюшка! – окликнул ее Вениамин.

Бабка обернулась, увидела Веточкина и, разинув рот, выронила миску из рук.

– Здравствуйте, – сказал ей Веня, но женщина, казалось, язык проглотила. – А куда это я попал, а, тетушка?

– В Бу… - пробормотала тетушка, мигая глазами. – В Бу… В Буяновку.

На лице у нее застыло такое выражение, словно она увидела змея Горыныча.

– А я, похоже, заблудился в тумане, – сказал ей Вениамин, приветливо улыбаясь.

Он подошел к оторопевшей женщине, поднял миску и подал ей ее. Бабка взяла миску и прижала к груди – плоской, как фанера. На подбородке у нее курчавилась редкая бороденка, а узкие губы были подкрашены. Если бы не платье, ее вполне можно было бы принять за мужика.

– Водицы попить не дадите, а, тетушка? – сказал Веня, пытаясь завязать разговор с местной жительницей.

Она кивнула, продолжая смотреть на него, как на чудовище.

К этому времени дед Роман уже сполз с топчана, надел штаны, перекинул полотенце через плечо и, зевая во весь рот, вышел во двор, чтобы умыться под рукомойником. Неподалеку от курятника он увидел жену с каким-то молодым человеком. Они двигались по направлению к домику, и дедушка Роман обратил внимание на то, что у парня было три глаза – два обыкновенных и еще один над переносицей во лбу. Кто бы это мог быть? Ему казалось, что в Буяновке он знает всех наперечет, однако этого молодца он видел впервые.

Он подождал, когда они приблизятся к нему и спросил:

– А ты, чей будешь, мил человек?

– Да я не из местных,– сказал Веточкин с добродушной улыбкой.

Этот ответ ошарашил деда Романа.

– То есть, как это – не из местных? А из каких же еще? – он постучал себя пальцем по виску. – Ты чо, паря?

Не понимая, чем вызвана такая реакция деда, Веточкин широко улыбнулся, полагая, что этим кашу не испортишь. Занятный типаж, подумалось ему. Вроде бы, и мужик – а под майкой канареечного цвета отчетливо вырисовываются тяжелые женские груди, уже порядком обвисшие. Бедра у деда довольно широки: рожать с такими бедрами – одно удовольствие!

Крестьянка обернулась и стала тыкать пальцем в молоко:

– Му! Му!

– Что «му?» – не понял дед Роман.

– Она хочет сказать, что я вышел оттуда, из тумана,– пояснил Веточкин.

Так состоялась эта историческая встреча двух цивилизаций. Весть о том, что к хате Пяткиных из внешнего пространства вышло неведомое гуманоидное существо, облетело село с быстротой молнии. Гипотеза о том, что кроме Буяновки существуют и другие миры, населенные разумными существами, блестяще подтвердилась. Романтики торжествовали, и скептики были посрамлены.

Первые дни село кипело, как потревоженный улей. Сельчане теснились у плетня дедушки Романа, и каждый старался под каким-нибудь благовидным соусом просочиться во двор, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на таинственного пришельца. Но с течением времени к Веточкину попривыкли, ажиотаж утих, и его персона перестала вызывать столь жгучий интерес. С некоторыми обитателями Буяновки Веня со временем даже встал и на короткую ногу. Поселился он в хате Пяткиных. Пожилая чета не имела детей и была рада появлению в их доме такого приятного молодого человека. Чтобы не есть хлеб даром, Вениамин помогал им вести домашнее хозяйство: колол дрова, вскапывал грядки, полол сорняки, кормил кур и гусей. Тихими летними вечерами хозяева выносили во двор скамеечки, усаживались под развесистой яблоней, и рассказывали разные истории. Баба Люда, вопреки ожиданиям Вениамина, оказалась женщиной с отменно подвешенным языком. Она знала все деревенские сплетни, и могла часами пересказывать их, приукрашивая и перевирая. Очень часто на эти посиделки заглядывали и соседи Пяткиных – Эд и Юрос.

Эд – заядлый рыбак и большой любитель игры в нарды. Волосы у него были золотистые, вьющиеся и очень густые, напоминавшие одуванчик в пору цветения. Лет ему было, наверное, под сорок. Юрос – добродушный балагур, иной раз, впрочем, и довольно язвительный, был уже в солидных летах. Как и баба Люда, он тоже был не прочь почесать языком. И, как и Эд, сыграть с дедом Романом партию-другую в нарды.

Иной раз, заходя к Пяткиным, Эд прихватывал с собой гитару и, бренча на ней, распевал дворовые песенки:

А в Чудаковке люди странные живут.

В Чудаковке рыбы по небу плывут.

А в Чудаковке ходят задом-наперёд,

И начальником у них там рыжий кот.

Откуда пошли эти песни – никто не знал, но исполняли их с удовольствием.

Баба Люда частенько пикировалась с дедом Романом.

– Вот скажи, Веня,– взывала она тогда к Веточкину, как к высшему судии,– у вас там, в тумане, тоже такие прохиндеи живут, или это только у нас в Буяновке такие водятся?

Разумеется, всем было интересно узнать о том мире, из которого явился Веня, но лучше всех умела добывать ценную информацию баба Люда. Она столь искусно вытягивала из Веточкина всевозможные сведения, словно была агентом секретной службы, а потом щедро сеяла полученную информацию по селу, дополняя ее своими домыслами.

Больше всего в рассказах Вениамина Буяновцев изумляло то, что мир, из которого он пришел, якобы не был подвержен мутациям. Это было похоже на сказку! Ведь в Буяновке мутировало и трансформировалось все.

Человек рождался мальчиком, но постепенно, день за днем, он превращался в девочку, а затем – опять в мальчика. Представительницы слабого пола также поочередно меняли свои ипостаси. Происходили трансформации и пределах самого пола. У Юроса, например, к появлению Веточкина, на месте носа вырос хобот, и уши стали большими, как у слона, а у Эда волосы перекрасились сами собой и сменили свой цвет с черного на желтый.

Особенно активно и охотно мутировала молодежь, старики же, как правило, как бы костенели в своих оболочках, и у них процессы трансформации протекали уже не столь стремительно.

Единственное, что не менялось в Буяновке, так это, пожалуй, солнце. Оно всегда висело на своем месте. Утром солнышко как бы разгоралось, а к вечеру затухало, но не совсем, так что и в ночные часы в его бледных лучах можно было ходить по деревне.

Да, рассказы Веточкина потрясали!

По его словам выходило, что даже и небеса в том мире, из которого он явился, были такими, что в это и поверить невозможно! Солнце в них, якобы, плавало от одного края к другому, и когда оно скрывалось, наступала ночь. Само же небо напоминало огромную вогнутую чашу голубого цвета. А ночью в черном небе появлялись бесчисленные светлячки, и всплывала огромная желтая луна, и она обливала всю Землю томными нежными лучами. И еще много чудесного и небывалого рассказывал этот пришелец из мира иного – мира странного и непонятного.

Вот уж сказочник – так сказочник! И во всей Буяновке второго такого не сыскать!

* * *

Веня открыл дверь.

В клубах сизого дыма, прижимая к груди ферзя противника и раскачиваясь на задник ножках стула, с сияющим от счастья лицом, сидел Роман Степанович и кричал: «Тюфяки!»

Увидев Веточкина, он радостно воскликнул:

– Веня! Ты знаешь этого тюфяка? Вот! Вот этого тюфяка?

Рука с ферзем нацелилась в лоб Ливандовского. Шахматный стратег сидел перед Пяткиным, уныло понурившись над доской и сдавив свою курчавую голову руками.

– Ха-ха-ха! Этот тюфяк, брат ты мой, мне уже, понимаешь, две партии сдул! Вот, все свидетели! – Роман Степанович обвел рукой публику. – Два ноль в мою пользу! Ну, ходи, тюфяк! Давай, ходи!

На глазах Веточкина «тюфяк» сдувает и третью партию, и как раз в это время раздается гудок, возвещающий об окончании обеденного перерыва.

– Ну да, конечно,– с кислой улыбочкой пробормотал Ливандовский. – Ты ж только и умеешь, что играть на хапок. В первой партии я тебе офицера зевнул, во второй отдал туру за пешку, а в третьей ты у меня вообще королеву за просто так хапанул!

– Не знаю, не знаю! – ликует Пяткин. – Туру, понимаешь, королеву… Нам надо выиграть! Сесть – и выиграть у тюфяка!

Юрий Осипович берет Веточкина под локоть и, подведя к окну, говорит:

– Ну? Видишь теперь, как надо? Вот так должен поступать каждый благовоспитанный молодой человек. Три партии подряд ему сдул. А почему? Ты думаешь, он не мог бы у него выиграть? Конечно, мог! Но он проиграл ему из чувства сострадания. А видел, как грамотно поступил? Сперва слона ему зевнул, потом ладью. А затем взял и ферзя подставил. Вот так вот и ты должен поступать. Ведь для него что главное? Выиграть. А как выиграть – неважно. Видишь, как он теперь счастлив! Теперь у него и работа пойдет веселее, и людям с ним общаться легче будет.

– Ха-ха-ха! Тю-фя-ки! – не обращая внимания на злопыхательства врагов, сияет Пяткин. – Вы с кем играть вздумали? А? Тю-фя-ки!

Он широко раскидывает руки и, раскачиваясь на задних ножках стула, начинает исполнять свою любимую арию:

Сердце красавицы

Склонно к измене,

И к перемене,

Как ветер в ма…

Дверь распахивается и в кабинет влетает Буянов. Пяткин обрывает пение на полуслове, устанавливает стул на все четыре ножки и с чрезвычайно озабоченным видом начинает складывать шахматы в коробку.

Буянов отдергивает обшлаг своего безупречно скроенного пиджака и бросает орлиный взгляд на часы, засекая точное время. Брови его грозно сдвигаются у переносицы. Пружинисто поскрипывая туфлями, начальник ОНиТ подлетает к столу Пяткина.

– Роман Степанович, у вас совесть есть?

Вместо ответа Роман Степанович извлекает из кармана штанов замусоленный платок, подносит его к носу и, напыжившись, трубно сморкаться.

– Я спрашиваю, у вас совесть есть?

По тону Буянова видно, что он настроен весьма агрессивно. Возможно, ему только что где-то «отвинтили голову» или "намылили шею". Так что с ним шутки плохи.

– Вы что здесь за шалман устроили?

Публика начинает потихоньку сдавать позиции. Последним покидает поле боя товарищ Ливандовский. Незадачливый шахматист утирает платком нос и засовывает платок в карман.

– Какой шалман? – уточняет Пяткин, пожимая плечами.

– Какой шалман? – с раздражением восклицает начальник. – Какой шалман!

Теперь он повторяет эту фразу уже не с таким раздражением, но зато вкладывает в нее столько сарказма, что даже твердолобый Роман Степанович вынужден слегка опустить голову.

– Да ведь по коридору же нельзя пройти! Я на втором этаже был – слышу: шум, крики, маты! Думаю, что случилось? Землетрясение? Пожар? Прибегаю в отдел – а это Роман Степанович в шашки играет! Вам что, Роман Степанович, больше заняться нечем? Мало того, что сами работать не хотите, так вы еще сюда своих друзей понаводили! Вы посмотрите, что у вас тут делается! Ведь здесь же так накурено, что к вам без противогаза зайти нельзя! Ведь вы же инженер, человек умственного труда! Я не пойму, как вы вообще можете работать в такой атмосфере! Я, например, как открыл дверь – так чуть и не упал. Смотрю, кругом дым, чад, а в чаду Роман Степанович на стуле раскачивается, песни поет, хохочет. Думаю, что делать? Бежать в пожарную, или звонить в психушку? Вы что, Роман Степанович? Разве можно себя до такого состояния доводить? Ну, хорошо, вам на себя наплевать, так ведь кругом же люди работают! На втором этаже у директора совещание идет. Что он подумает, когда услышит, как вы кричите: «Тюфяки?» Да он же завтра нас всех, к чертовой бабушке, с работы повыгоняет!

И – последний штрих мизансцены: Буянов с недоумением раскидывает руки по сторонам. Лихо, развернувшись на каблуках, он вдруг решительно выметается из отдела.

Роман Степанович трубно сморкается в носовой платок и бормочет ему вслед:

– Тю-фяк… 


 

ДНДД - Добровольная Народно-Демократическая Дружина.

Окончание

Окончание на сайте ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ

 {gallery}transmut{/gallery}

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Fri, 06 Oct 2017 17:34:50 +0000
Трансмутация, окончание https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/133-transmutatsiya-okonchanie https://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/133-transmutatsiya-okonchanie

 met

9

Протей свернул документ трубочкой, обвязал его оранжевой ленточкой и сказал:

– Это скинешь в Добрынино.

Чародей полез в карман брюк, достал сигареты, закурил:

– Жили же раньше, как люди… – вздохнул он. – И не надоело тебе еще заниматься этой мурой?

– Метода Басова – это не мура, а магистральное направление всей нашей жизни! – с живостью откликнулся Протей. – А с теми, кто сегодня этого не понимает – нам не по пути!

– И сколько уже нас было этих метод? Давай посчитаем… Умом тронуться можно.

Волшебник флегматично выпустил струю дыма через нос. Он сложил пухлые руки на столе и устремил унылый взгляд в пространство, ограниченное стеной башни. Крылья за его спиной были сдвинуты, и ему вовсе не хотелось их распрямлять в бессмысленном полете – очередная дурь шефа не вызывала в нем ни малейшего оптимизма.

Протей принялся курсировать у его стола.

– Учти, Квашин, это – не шутки! – бросал он на ходу, потрясая тростью с золотым набалдашником и возбуждённо помахивая мохнатым хвостом, выходившим из-под фалд его безукоризненно сшитого фрака. – С сегодняшнего дня мы все должны работать по методу Басова! Такова директива сверху!

Он потыкал тростью в потолок.

– Эх,– сказал Квашин с мечтательным видом,– попался бы мне этот Басов! Я бы его своими собственными руками задушил.

– А ты что, предлагаешь нам жить по старинке?

Волшебник не ответил.

– Тогда, давай, оканчивай свой перекур, и принимайся за дело.

Сказать по совести, старый чародей намеревался уединиться в одной из комнат башни и там, подальше от всевидящих очей начальства, разложить карточный пасьянс, но понял, что Протей от него уже не отвяжется – прилип, как банный лист к мокрой заднице.

Он вздохнул, взял коричневый портфель шефа, напичканный его филькиными грамотами, и направился к лестнице. Ему пришлось преодолеть сто двадцать пять каменных ступенек, прежде чем оказался на вершине башни.

Здесь он опять закурил, обозревая белые пушистые облака, расстилавшиеся под его ногами.

Но дело – прежде всего…

Он отбросил окурок, подошел к зубчатому краю башни и, покряхтывая, вылез на ее бордюр. Отдернул обшлаг пиджака и взглянул на наручный навигатор, определяя направление полета к Добрынино… Потом подогнул колени и оттолкнулся от парапета, распрямляя могучие крылья.


* * *

Старая рана, полученная Квашиным в неравном бою за помидоры, в иные дни его почти не тревожит. В другие же, напротив, болезненные ощущения в плече обостряются так сильно, что он, случается, не в силах и пальцем шевельнуть.

Периоды затишья этой странной болезни, как правило, совпадают по времени с прекращением всевозможных сельскохозяйственных работ. Периоды же ее обострения почему-то припадают на пики трудовой активности.

В последнее время по заводу упорно циркулируют слухи об отправке очередной партии добровольцев на заготовку сена для коров, и плечо Квашина отзывается на это острой болью.

С болезненной миной потирая натруженное плечо, Квашин входит в отдел и утомленно опускается на стул. Рука его лезет в карман за сигаретами.

– Владимир Иванович, слыхал новость? – радостно посмеиваясь, сообщает Лаптева. – Роман Степанович сегодня опять Вене в шашки продул!

Квашин кивает головой, чуть заметно улыбаясь – мол, ничего иного он от него и не ожидал. Пяткин, в приливе творческого вдохновения, начинает яростно скрипеть пером.

– Ты представляешь, что тут было! – хохочет Лаптева. – Веня ему дамку поддал, а потом в сортир посадил. Ну, Роман Степанович упал на пол и начал биться головою об стенки. Вызвали пожарную машину, начали его холодной водой отливать. Юрий Осипович его в холодные простыни заворачивает, Ливандовский искусственное дыхание делает. Ага. А он позеленел, как рак. Все, думаем, амба Роману Степановичу, сейчас его кондрашка хватит. Когда влетает Буянов, да как накинется на него! Тут Роман Степанович сразу и ожил. Простыни с себя срывает, хватается за авторучку – и давай мемуары строчить!

– Без-дель-ники… – шипит Пяткин. – Разгильдяи…

Он хватает телефонную трубку и дрожащею рукой начинает накручивать диск.

– Матрасный? А? Да! Где там у вас, поднимешь, Добрынин? А? Нет! Мне срочно нужен Добрынин! Давай его сюда! Добрынин? Так что там у тебя, понимаешь, с демобязательствами? Почему до сих пор не висят на доске? А? Ничего не знаю! Да. Неграмотный! Обязательства должны висеть на доске! Черт знает что, понимаешь… Ты мне когда, понимаешь, форму 3-Ге27-КБ принесешь? Раз-гиль-дяй! Чтоб форма была немедленно! Все!

Он швыряет трубку на рычаги и снова хватается за авторучку, сосредоточенно шевеля фиолетовыми губами. Лаптева смотрит на своего коллегу, как на сумасшедшего. Затем поднимает телефонную трубку и подносит ее к своему уху… Она удивленно поводит плечами и, не отнимая трубки от уха, задает Пяткину вопрос:

– Роман Степанович, вы что, белены объелись?

– А что такое?

– А вы не понимаете? Нет, я вижу, вам действительно нельзя с Веней в шахматы играть. Правильно Юрий Осипович говорит: еще несколько партий проиграете, и сами с собой здороваться начнете.

– Да что такое? – рычит Пяткин. – Я не понимаю! Не мешайте мне работать!

– Да все вы отлично понимаете. С кем это вы только что по телефону говорили?

– А вам какое дело? Вас это не касается!

– Да будет вам уже из себя клоуна-то корчить. У нас же все телефоны с утра отключены.

– Это у вас отключен,– возражает ей Пяткин. – А мой работает.

– Да как же он может у вас работать, Роман Степанович, а? – втолковывает ему Лаптева. – Вы сами подумайте, что вы такое тут плетете. Или вы нас всех за дураков считаете? У нас же телефоны параллельные.

– Ну, все, все! – сердито машет не нее руками суперспециалист. – Некогда мне тут с вами, понимаешь, языком чесать! У меня вон работы по горло!

Великий труженик приставляет к горлу ребро ладони. Затем приникает грудью к столу и начинает строчить мемуары.

Людмила Ивановна, шурша платьем, поднимается со стула и с веселой улыбкой на крашеном лице, направляется к столу Пяткина. Она протягивает руку к его телефонному аппарату, намереваясь поднять трубку. Но Роман Степанович не позволяет ей этого сделать. С криками: «Не дам! Не троньте!» и: «У вас имеется свой аппарат!» он накрывает телефон руками и прикрывает его грудью.

Лаптева возвращается на свое место.

– Веня, у тебя телефон работает?

Веточкин снимает трубку.

– Нет.

– А у тебя, Владимир Иванович?

Квашин подносит к уху трубку.

– Тоже нет.

– И у меня не работает,– посмеивается Лаптева. – А у Романа Степановича – работает! Вот как вы думаете, парни, может такое быть?

– Конечно, может,– флегматично сдвигает плечами Квашин.

– Да что это такое! – взвивается Пяткин. – Работаете у меня, понимаешь, телефон – не работает! Вам-то что до того? Вы лучше за собой следите! Вон Квашин, понимаешь, разгильдяй, никак банный метод внедрить не может! А что его там внедрять? Да поручили бы эту работу мне, я бы его – тьфу! – в два счета, понимаешь, все внедрил бы!

Людмила Ивановна дает Пяткину деликатный совет:

– Роман Степанович, вы лучше нос утрите.

– А вы не оскорбляйте! Вы лучше делом займитесь, делом! У вас блокнот есть? Вот и записывайте туда свои вопросы!

На какую-то секунду даже языкатая Лаптева теряет дар речи.

– Ага! Так у вас нет блокнота! – кричит Пяткин, торжествуя. – А у меня есть!

Он выхватывает из кармана блокнот в потрепанном красном переплете и начинает размахивать им над головой:

– Вот мой блокнот! Я знаю, куда иду! И я вижу перед собой перспективу! А вы разгильдяи! Вон Квашин, понимаешь, вчера на работу на целых три минуты опоздал!

И в этот самый момент в отдел входит Иван Иванович Добрынин.

Все, кроме Пяткина, разражаются гомерическим смехом.

Лаптева кудахчет, как курица. Владимир Иванович хрюкает – солидно, степенно, делая между своими хрюканьями равномерные интервалы. Веточкин хватается за живот и наваливаетсят грудью на стол.

Пяткин прячет блокнот, хватает ручку и начинает с воодушевлением трудиться.

* * *

Как-то вечерком заглянул Юрос к деду Роману поиграть в нарды. Противники только начали игру, когда к ним подтянулся и Эд. Он окинул доску глубокомысленным взором и, после очередного хода дедушки Романа, задумчиво пробормотал, почесывая лоб:

– Напрасно… Был лучший вариант…

Баба Люда в это время сидела у печи и штопала носок.

– Вот скажи-ка мне, Веня, есть на свете справедливость? – обратилась она к Веточкину. – Тянешь, тянешь на себя эту лямку, как ломовая лошадь – а благодарности тебе никакой, ага. Курей кормить – баба Люда. Картошку полоть – баба люда. Стирать – тоже баба Люда. Пироги печь – опять баба Люда. Везде баба Люда! Кругом одна баба Люда! Все баба Люда, ага! И хоть бы кто-то спасибо мне сказал. А это мужичье – знай себе лежит на печи да в шашки играет, ага. А ты пашешь, пашешь, как проклятая. Уже чувствую, скоро руки-ноги отвалятся – а я все пашу, пашу. Навешали на меня, как на верблюда, и радуются, ага. Думают, что Баба Люда из мореного дуба сделана. А я не из мореного дуба сделанная. Баба Люда – создание тонкое, нежное...

Дедушка Роман, поглаживая сиську, небрежно обронил:

– Курица не птица – женщина не человек.

– Не, ты слышал такое, а, Веня? – обидчиво вскинулась баба Люда. – Вот мужичье, а! «Женщина не человек!» И это надо же до такого додуматься! Да вы же без женщин пропадете, как дети малые! Вы ж без женщин – все равно, как без рук, ага, даже пуговицу себе на ширинке пришить – и то не можете… Ведь женщина – это же нежный цветок, его лелеять надо, холить, ага. А вы…

– А я-то думал, что он игрок, – заметил Эд с дрожащей усмешкой. – А он, оказывается, дальше своего носа ничего не видит…

– Ты, тюфяк,– огрызнулся дедушка Роман. – Ты чего сюда пришел? Нечего тебе делать, понимаешь – так бери свои удочки и дуй на Неведомую плотву ловить. Там сейчас как раз вечерний жор начинается.

– Да… Не умеешь ты, дедушка Роман, играть в нарды – и уже никогда не научишься… – констатировал Эд.

Веня между тем чистил картофель. И вдруг поймал себя на мысли о том, что подобные разговоры он уже где-то слышал.

Вот Пяткин потрусил стаканчик и бросил на доску кости. Выпало две семерки! Отставив стаканчик, он радостно хлопнул в ладоши, потер руки и захохотал. Потом сделал свои ходы.

– Ходи, тюфяк! – воскликнул дедушка Роман, возбужденно блистая очами.

Он откинулся на спинку стула и, раскачиваясь на задних ножках, запел ликующим голосом:

В селе идет трансформация.

Нам гласность, как воздух, нужна.

Даешь селу демократию!

Она, она лишь нужна!

И тут Веточкин узнал его. Ба! Да это же Роман Степанович Пяткин собственной персоной!

 

* * *

– В чем дело? – с изумлением спросил Добрынин, застыв у порога.

– Ха-ха-ха-ха! Иван Иванович, держи меня! Сейчас умру! – сквозь смех и слезы, попросила Лаптева.

– Да что случилось?

– А ты не знаешь? Ты, что такое Роману Степановичу наговорил? Он до сих пор в себя прийти не может.

– Ничего я ему не говорил.

– Как это не говорил? – хохочет Лаптева. – Мы все слышали, как он только что тебя по телефону чихвостил.

– Не может быть. Вы что-то путаете.

– Ничего мы не путаем. Спроси у него сам.

– Роман Степанович,– с мягкой улыбкой вопрошает Иван Иванович. – Чего они от вас хотят?

Пяткин, сердито насупившись, скрипит пером.

– И знаешь, что самое интересное? – радостно щебечет Лаптева. – Нигде на всем заводе, кроме ставки фюрера, телефоны не работают. А у Романа Степановича работает. Ага. И он чистит тебя на все корки! Представляешь?

– А,– улыбается Добрынин. – Бывает. Особенно после крупного поражения. Наверное, сегодня опять продул?

Квашин утвердительным наклоном головы дает понять Ивану Ивановичу, что он прав.

– Ра-гиль-дяи! – рычит Пяткин.

Все еще сохраняя добродушную улыбку, Добрынин уточняет:

– На кого это вы так, Роман Степанович?

– На тебя!

– Не понял…

– Разгильдяй! – со зверскою рожей скрежещет Пяткин. – Ты когда, понимаешь, уже вывесишь демобязательства?

– А в чем дело?

– Бездельник! Мне нужно, чтобы обязательства висели на доске. Кто с кем соревнуется! Как соревнуется! А то привыкли, понимаешь, работать тяп-ляп! Пустили, понимаешь, работу на самотек!

– Да что такое? – не может понять Добрынин. – Какая муха вас сегодня укусила?

– При чем здесь муха? – Пяткин с размаха бьет ладонью по столу. – Я говорю, что вы пустили работу на самотек!

– Ну, знаете ли…

– Вы не умеете работать! – гремит трудяга, сердито сверкая глазами за толстыми линзами очков. – Да если бы я был, понимаешь, начальником матрацного цеха, у меня бы работа так и кипела! У меня демобязательства уже давным-давно висели бы на доске!

– И что бы это вам дало?

– Неважно! Важно то, что они висели бы на доске!

– Да что вы уперлись в эту доску, как баран в новые ворота,– не выдерживает взятого тона и всегда корректный Добрынин. – Вы лучше пройдитесь по цеху и посмотрите, в каких условиях люди работают.

– Еще чего!

– Так зачем вы тогда вообще сидите на этом стуле? Чтобы бумажки собирать?

Роман Степанович задиристо приподнимает свой чернильный нос:

– Да, чтобы бумажки собирать! Научились тут, понимаешь, болтать – а работать не умеют! Долго ли там, что ли, понимаешь, организовать, чтобы кто-нибудь на бланках обязательства накатал? А потом подошли к своим людям: «Вася, подпиши», «Миша, подпиши», как это повсюду делается. Те подмахнули – и порядок. Вывесили на доске – и всем хорошо. И у нас мероприятие выполнено, и вас никто не дергает!

Завершив эту тираду, Роман Степанович откидывается на спинку стула и, покачиваясь на задних ножках, удовлетворенно похлопывает себя ладошкой по животу.

– И кому нужны такие обязательства?

– Не знаю, не знаю! Не грамотный. Нам пришло указание сверху. С нас требуют. И мы жмем!

– А если вам придет указание сверху по воробьям стрелять? Что тогда?

– Значит, будем стрелять! – не секунды не колеблясь, отвечает Пяткин.

– Да вы что, Роман Степанович?

– А я говорю,– решительно стучит кулаком по столу Пяткин,– что если нам придет указание сверху стрелять по воробьям – значит, будем стрелять по воробьям, и баста! И нечего тут, понимаешь, демагогию разводить! Там сверху виднее!

– А если сверху прикажут прыгать вниз головой с третьего этажа?

– Будем прыгать!

– Однако... А если я откажусь прыгать с вами?

– Значит, ты несознательный элемент! Ты – против нашей народно-демократической власти!

– А вы, Роман Степанович,– уточняет Добрынин, озабоченно вглядываясь в его лицо. – Вы – за народно-демократическую власть?

– Ну, все, все, хватит,– деловито обрывает Пяткин. – Работать надо, работать. Тут дел, понимаешь, невпроворот, некогда в гору взглянуть, а они болтовней занимаются. Воробьи тут всякие и прочее такое. Против народно-демократической власти, за народно-демократическую власть… Вон у меня на столе бумага срочная лежит. У меня работы по горло.

Пяткин придвигает к себе «срочную» бумагу. Добрынин смотрит на него, как сумасшедшего. Лаптева, посмеиваясь, говорит:

– Иван Иванович, а ты, по какому методу сегодня работаешь?

– По методу Лимонова, а что?

– А Роман Степанович у нас по методу Александра Дюма трудится. Ага. Он у нас сейчас как раз «Три мушкетёра пишет». Каждый день по одной главе сочиняет. Роман Степанович, вы, когда нобелевскую премию в области литературы получите, купите нам хоть сто грамм конфет?

– Каких тебе? – спрашивает Квашин.

– «Мишка на севере – белка на юге».

– Черт знает что,– бормочет Пяткин, хмуря брови. – Понабирали, понимаешь, в отдел баб…

– Роман Степанович,– снова приступает Добрынин,– а я ведь к вам по делу пришел! Буянов сказал нам провентилировать вопрос о двух штатных единицах на уборщиц. На одной у нас числился Павел Корчагин, а на другой работала Степаненко Дуся Ивановна. И обе единицы сократили...

– А ты форму 3-Ге27-КБ, понимаешь, принес?

– При чем здесь эта форма? Я сейчас веду с вами речь совсем о другом.

– А при том! Мне, понимаешь, сводку готовить надо! Сводку! Я должен знать, кто, где и на сколько процентов, понимаешь, трансформировался! У меня, брат ты мой, уже все сроки горят! А ты, раз-гиль-дяй, задерживаешь! Вон Лизогуб принес мне форму 3-Ге27-Кб – и порядок!

– А вы, Роман Степанович? Вы уже составили эту форму?

– А как же!

– И на сколько же процентов вы трансформировались?

– На все сто!

– Приятная новость! – одобрительно усмехается Иван Иванович. – Ну, а раз так, то тогда давайте решать действительно нужный для цеха вопрос.

– Не знаю, не знаю! Ничего не знаю! Не грамотный! – открещивается Пяткин. – Мне от Буянова на этот счет никаких указаний не поступало! А форма 3-Ге27-Кб чтобы была! Все!

Роман Степанович достает из кармана носовой платок и трубно сморкается, ставя на разговоре точку.

* * *

Узнав Пяткина в его новом облике, Веня тут же вспомнил и все остальное.

Он вспомнил кабинет Буянова, и то, как он резко шагнул к трансформатору и, без идиотских проволочек, передвинул рукоять загадочного механизма до самого упора. Воздух в его кабинете позеленел, и Вениамину почудилось, что он видит колеблющийся силуэт своего начальника во фраке, в белых перчатках и с цилиндром на голове. Была ли в его руке трость? Скорее да, чем нет, однако полной уверенности в этом у него сейчас уже не было, ибо сознание его в то мгновение покидало его.

Когда оно вновь вернулось к нему, его окутывал белесый туман – столь плотный, что, казалось, его можно было потрогать рукой. Он лежал на чем-то мягком, и в первый миг ему подумалось даже, что он лежит дома в своей постели. Но уже в следующее мгновение он понял, что это было не так.

Он встал на ноги.

Сомнений не оставалось – он находился в какой-то иной реальности. Но что стало с его миром?

Вениамин расставил руки и, как канатоходец на канате, сделал несколько весьма осторожных шагов – один, второй, третий… и неожиданно стукнулся лбом обо что-то твердое. Веня отступил назад и потер ушибленное место. И тут – о, чудеса! – из его лба вдруг брызнул свет, словно от фары мотоцикла. Луч выхватил из белой субстанции растущее перед ним дерево – в него-то он и треснулся черепком. Веточкин повел головой, освещая пространство и понял, что находится в лесу. Между деревьями вилась тропинка, и он двинулся по ней.

И вот теперь он в Буяновке!

Сколько времени он прожил под одной крышей со своими коллегами? Дней десять, или больше? И до сих пор не сумел их распознать! Как же это он сразу же не раскусил, что дедушка Роман – это Роман Степанович Пяткин! А Эд – ни кто иной, как великолепный шахматный стратег Эдуард Михайлович Ливандовский из Бюро Передовых Модификаций и Трансформаций. Людмила Ивановна Лаптева (это ведь слепому надо было быть, чтоб не увидеть!) таинственным образом трансформировалась в Бабу Люду. Ну, а бухгалтер заводоуправления Юрий Осипович Золотарёв, в результате передовых буяновских инноваций, преобразился в Юроса.

Но претерпели ли подобные метаморфозы и другие заводчане? Не они ли и населяют ныне Буяновку? По всей видимости – так: в Буяновке обосновалась элита завода, ее ударный отряд – то есть, работники заводоуправления. Они-то и поселились в этих хатах дружными трудовыми коллективами! Во всяком случае, многие из них вызывали у Веточкина смутные ассоциации с неутомимыми тружениками Белого дома.

Но что произошло с другими подразделениями завода? С участком пошива матрасов, например? С цехом по производству губных гармошек? С экспериментальным хозяйством по разведению страусов и кенгуру?

Трансформировались ли и они в нечто авангардное, передовое?

А, может быть, изменился и весь город? Да что там город! Вся планета Земля!

Баба Люда (а иначе она и не была бы бабой Людой) времени даром не теряла. Она успела передать Веточкину множество разнообразных слухов, витавших в Буяновке – и о поселке Добрынино, и о Лизогубовке, и о деревне Новая Австралия и о черной башне Протея с его могучим волшебником Квашиным.

Но насколько можно доверять ее болтовне – вот в чем вопрос?

Единственным осязаемым фактором в ее сорочьих новостях был указатель на Добрынино. Как-то Вениамин ходил с Эдом на рыбалку, и тот показал ему, в какой стороне он находится.

А что, если… В голове Веточкина начал вырисовываться план.

Но оставим пока Веню и перенесемся, на крыльях нашей фантазии, в иные края.

* * *

Жил да был в некотором царстве, в некотором государстве Иван Иванович Добрынин. И решил он как-то зайти в заводоуправление своего родного завода, чтобы утрясти там, наконец, вопрос о тете Дусе. И что же? Подошел он к Белому Дому – а Белого дома-то и нет. А на его месте блестит на солнышке обширный водоем, и у его пирса стоят на приколе строящиеся суда.

Застыл Добрынин на пирсе, как кнехт – хоть конец на него набрасывай. Что бы это могло значить? Лишь только одно: он сошел с ума. Во всяком случае, другого здравого объяснения этому явлению он не находил.

Постоял, постоял Иван Иванович у водоема – да и двинулся к Лизогубу на участок губных гармошек.

Зачем он шел к нему? Чтобы рассказать об исчезнувшем заводоуправлении и посмотреть на его реакцию? Узнать у него какие-то свежие новости?

Идея оформилась, когда он прошел уже с полпути.

Под любым предлогом следовало вытащить Лизогуба из его кабинета и привести к Белому Дому! И тогда (почему-то Иван Иванович на это твердо надеялся) тогда Белый Дом снова окажется на своем месте. Если же его там все-таки не будет – значит, и Лизогуб тоже поехал крышей. А это уже радовало. Ведь знать, что кроме тебя свихнулся и твой коллега – это хотя и не слишком большое, но все-таки утешение.

Улыбаясь своим мыслям, Иван Иванович поднял голову. И… О, Боже! Участка губных гармошек тоже не было! А на его территории блестел котлован, заполненный водой и в нем, как белый лебедь, горделиво стоял на якоре парусный фрегат «Товарищ».

Теперь сомнений уже не оставалось никаких: он точно «поехал крышей». И прав, прав был Рябоконь, требуя от него надбавку к зарплате за то, что он работает «с больными на всю голову!»

Но сумасшедшие – они ведь потому и сумасшедшие, что в их головах роятся самые причудливые идеи, не так ли? И одна из них и посетила голову Ивана Ивановича. Он, хотя и вполне осознавал всю ее абсурдность, а все-таки решил пойти в свой цех и убедиться в том, что он никуда не исчез, и что на его месте не появилось, допустим, озеро Байкал или Черное море.

Итак, Иван Иванович уже дошел до памятника Иванессе Ковбасюк в заводском скверике, когда его накрыла густая тень. Иван Иванович поднял голову и увидел, что над ним парит странная птица. Крылья у нее были, как у сверхзвукового истребителя, а туловище человеческое. В руке это дивное существо несло портфель. Кружа над ним, птица открыла портфель, вынула из него какой-то предмет и сбросила его на землю. Вещь упала в трех шагах от Ивана Ивановича, и он поднял ее.

В его руках оказался какой-то свиток, перевязанный оранжевой ленточкой. Что это? Возможно, древний манускрипт? Или послание внеземных цивилизаций?

Иван Иванович развернул послание неведомых братьев по разуму.

Это был плакат. На толстом глянцевом листе бумаги был изображен человек в спецовке и в красной каске, с лицом волевым и уверенным в своей правоте. Глаза его горели энтузиазмом, смешанным с какой-то идиотской радостью. Рукава куртки были закатаны по локти; крепкими, мускулистыми руками рабочий прижимал к груди молот. Внизу крупными печатными буквами было написано: «Работайте по методу Басова – без травм и аварий!»

И тут уже Иван Иванович окончательно уверился: он сошел с ума.

 

10

Болтовня Лаптевой навевает тоску. Пыльные стены с лозунгами и диаграммами вызывают апатию. Тот же эффект производят «гробы» – так на служебном сленге именуются стеллажи, набитые пухлыми папками всевозможных бумаг. Лень и апатия сочатся со всех углов.

Время словно остановилось.

Волшебник Квашин сидит за своим столом, вперив потухший взгляд в ограниченное стеной пространство. Его рыхлое лицо, его мясистый нос – вся его ленивая, сонная и апатичная фигура источает неисчерпаемые флюиды меланхолии.

Владимир Иванович то и дело болезненно хмурится, осторожно ощупывая правое плечо и щуря глаза с таким видом, как будто ему не мил уже и солнечный свет, и он ждет, не дождется, когда же, наконец, окончится эта гнусная комедия под названием человеческая жизнь!

Пяткин занят работой. Весьма срочной и весьма ответственной работой. Очень важной и жизненно необходимой для всего завода! А, может быть, даже и для целого государства!

Несколько месяцев назад Людмила Ивановна, шутки ради, взяла, в отсутствие маститого прозаика, несколько увесистых папок с его стола и задвинула их в «гроб». К ее удивлению, Пяткин так и не обнаружил пропажу. С тех пор Людмила Ивановна регулярно пополняет «гробы» бессмертными творениями классика, а тот, не замечая этого, продолжает плодить свои бестселлеры.

Уборщица матрацного цеха, Варвара Петровна, несмотря на сложную международную обстановку, так и не навела порядка в бытовках и туалете, в то время как главный кутюрье, Валерий Павлович Рябоконь, все-таки проявил высокую сознательность и нарисовал Роману Степановичу диаграмму роста матрасов, лифчиков и кенгуру.

Коллектив участка губных гармошек, возглавляемый паном-товарищем Лизогубом, занят проведением стихийного митинга, на котором рабочие смело критикуют начальство за всевозможные упущения и недостатки, в точном соответствии с последними резолюциями Партии и правительства, а также берут на себя повышенные обязательства: перевыполнить план выпуска губных гармошек в пятнадцать раз!

Буянов, как представитель «Белого Дома», является на митинг с небольшим опозданием и, с места в карьер, вступает в острейшую полемику с наиболее буйными и психически неуравновешенными ораторами. Получается здорово: демократия на участке губных гармошек прямо так и бурлит!

Вал стихийных митингов катится по опаленной гражданскими войнами и революциями стране, круша все старое, отжившее, наносное. Вся страна, по указанию великого товарища Чена, дружно развернулась на 180 градусов и уверенной поступью движется вперед, к светлому будущему. Кто не сумел в очередной раз прозреть, трансформироваться и шагать в ногу со временем, выбрасывается за борт истории, как никому не нужный хлам.

Михаил Григорьевич – в самом эпицентре происходящих в стране трансформаций. Через него движется бумажный вал всевозможных отчетов, графиков, встречных планов в вышестоящие инстанции. Оттуда – еще выше. Все выше и выше. И так – до «гробов» самого наивысшего уровня!

Сверху нисходит встречный поток инструкций, решений, постановлений – манна небесная для чиновников всех мастей.

* * *

Но что же Вениамин Веточкин? Где он?

Телом своим он пребывает в группе Центр, но дух его витает в иных сферах.

Отважный молодой человек взял на себя неимоверно трудную и очень высокую миссию: вернуть планете Земля ее прежний, добуяновский облик. А для этого он был должен найти таинственный аппарат Буянова и вернуть его рукоять на нулевую отметку. Тогда, как полагал Веточкин, чары рассеются, и мир вернется к своим истокам.

Но где искать этот аппарат?

В Буяновке?

Вместе с Эдом-Ливандовским он обшарил ее, как свой карман. Он заглядывал своим третьим глазам в самые потаенные уголки – но волшебного механизма нигде так и не обнаружил.

И тогда Вениамин решил отправиться в Добрынино.

Храбрый юноша пробирался через болота, горы и леса; он шел сквозь туман, град, дожди и метели; над его головой грохотал гром, и в белой вязкой субстанции загорались черные молнии; Веня множество раз рисковал своей жизнью, он встречался на своем пути с различными диковинными существами – и все-таки дошел до Добрынино! Но – и тут осечка!

Родной завод преобразился до неузнаваемости. Из всех цехов остался лишь только цех по пошиву матрасов – все остальное либо трансформировалось, либо исчезло вообще невесть куда.

«Что делать?» – вот извечный вопрос! Необходимо было с кем-то обсудить сложившуюся ситуацию. Ведь даже сам Буянов, когда этого требовали интересы дела – и тот не считал для себя зазорным советоваться с людьми!

И направил Веня Веточкин свои стопы в уцелевший от Буяновских трансформаций цех. И вошел он в кабинет Ивана Ивановича Добрынина. А тот как раз сидел за столом, положив локти на столешницу, и в глубокой задумчивости покусывал большой палец. За его спиной, на пыльной стенке, висел плакат, на котором красовался мускулистый рабочий с молотом в руках, и под ним стояла надпись: «Работайте по методу Басова – без травм и аварий».

Увидев в своем кабинете молодого человека с третьим глазом на лбу, Иван Иванович перекрестился, вскочил со стула и побежал в санчасть.

После этого пассажа, Вениамин повязал на лоб бандану. И, уже с банданой на лбу, дабы понапрасну не волновать народ, начал собирать различную информацию. Таким-то образом, он узнал о загадочной птице с коричневым портфелем в руке, о некоем мистере икс во фраке и с толстым мохнатым хвостом, о каких-то таинственных женщинах, превращенных якобы в кенгуру, и много другой всячины. Но каким образом все это можно было связать и использовать в деле? Ответа Веточкин не находил. И снова были поиски, напряженные поиски аппарата Буянова – но… и они ни к чему не привели.

И направил Вениамин Веточкин свои стопы в Лизогубово, а затем – и в Чудаковку. Однако если бы мы взялись описывать все приключения нашего героя во время этих его удивительных путешествий, нам пришлось бы написать целый роман. А посему заметим только, что и там он тоже вытянул пустышку.

Тем не менее, круг сужался, и шансы найти мутирующий аппарат Буянова неуклонно возрастали. Оставалась еще черная башня, в которой обитал могучий колдун Квашин. И Веня, анализируя ситуацию и так, и эдак, все больше утверждался в мысли, что аппарат где-то там!

И снова наш герой шагал дремучими лесами и дикими степями по преобразованной земле, освещая свой путь третьим глазом. И вот он вышел на лесную полянку, и увидел на ней прекрасную лань. И она смотрела на него такими чистыми и кроткими глазами… и было в них столько нежности, столько небесной любви! И отважный юноша подошел к ней и обнял ее за шею. И Лань тихонько вздохнула и сказала тонким мелодичным голоском:

– Венечка, ты?

– Я, милая, – сказал Веня. – А это ты, Лена?

– Да, я – проворковала Лена Киселева.

– Ах, – раздался за спиной Вени тихий грудной глас. – И почему Буянов не превратил в лань и меня?

Веточкин повернул голову. Из-за деревьев на него с любопытством смотрели кенгуру.

– Зоя, ты, что ли? – спросил Вениамин.

– Я, Венечка, я,– ответило одно из животных, ибо это была действительно Зоя Скворцова. – Ну, вот скажи нам, Венечка, почему твой босс трансформировал все машбюро в Кенгуру, а только одну Леночку – в лань?

– А я знаю? – сказал Веня, пожимая плечами.

– А куда ты идешь, Венечка? – спросила Зоя Скворцова.

И Вениамин поведал женщинам, что он идет к Черной Башне, в которой обитает могучий чародей Квашин. И что, возможно, где-то там находится таинственный аппарат Буянова, с помощью которого он надеется вернуть мир в его прежнее, добуяновское, состояние.

Стоит ли говорить о том, что Лена Киселёва выразила горячее желание разделить с Вениамином Веточкиным все трудности его пути? И что далее они шагали уже вдвоем, смело преодолевая все преграды и опасности? 

 

* * *

До окончания рабочего дня остается пять минут. Людмила Ивановна достает круглое зеркальце и начинает пудрить свой носик. Гудок, возвещающий об окончании трудового дня, застает ее уже на проходной завода, причем она обходит Квашина почти на целый корпус! Веня Веточкин также входит в тройку лидеров, преследуя эту парочку по пятам.

Вместе с гудком в группу «Центр» заходит Юрий Осипович и с улыбкой предлагает маститому автору:

– Ну что, тренировочная груша? Преподать тебе урок?

{gallery}transmut{/gallery}

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Sun, 08 Oct 2017 11:13:50 +0000