Олег Глушкин https://putnik.org Tue, 19 Jun 2018 13:55:57 +0000 Joomla! - Open Source Content Management ru-ru Игры прошлых лет https://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/316-igry-proshlykh-let https://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/316-igry-proshlykh-let

shess 

Играть в шахматы я начал рано. Когда учился еще в первом классе, я буквально надоел всем окружающим меня взрослым и своим сверстникам, преследуя по пятам людей, умеющих передвигать фигуры на доске. Я не успокаивался, пока не обыгрывал очередного партнера. Никаких книжек по теории любимой игры я не знал, тогда, в послевоенные годы, не только этих книжек не было, вообще мало книг попадалось. Были и голод, и холод, но я ничего не замечал, если передо мною разворачивалась чудесная цепь построений на черных и белых клетках.

В четвертом классе я уже играл на первенство города и победил в своей подгруппе. Потом, в конце турнира, я понял, что попал в группу слабых игроков, и узнал, что в городе есть непобедимый чемпион Алик Ромейко. Чемпион жил на окраине, в рабочем поселке, он недавно женился и дал слово своей возлюбленной, что прекратит играть. Я стоял с доской около его дома несколько вечеров подряд, я знал точно, когда он приходит с работы, когда идет в вечернюю школу, когда выходит за водой к колонке, стоявшей у соседнего дома. Наконец Алик заметил меня. Он был худой, такой же, как я, но необычайно длинный, очевидно, с высоты его роста я мог быть и незамеченным, как гриб в траве. Но лакированная доска отбрасывала блики, доску он не мог не почувствовать.

Мы уселись на скамейке во дворе, я понимал, что проигрыш мой будет первым и последним, чемпион не станет тратить свое время на какую-то малявку. Я подолгу думал, прежде, чем взяться за фигуру. Но в тот вечер я не испытал сладости победы, хотя был так близок к ней. Когда жена чемпиона смахнула пешки с доски, у меня их было на две больше, при этом одна проходная, остановить ее не смог бы даже Ботвинник. Но жена Алика сумела. “Алик, — сказала она, — ты забыл принести воды, и почему ты забыл свое честное слово”.

Алик охотно дал увести себя. А я громко всхлипывал, собирая разбросанные на песке фигуры. Горе мое было безутешным.

И потом мне ни разу не пришлось сыграть с Аликом, и даже, когда я стал чемпионом города, признавая за мной это право, все же вспоминали Ромейко: вот это, мол, был чемпион — не чета нынешним! А я в ответ не имел права сказать, что обыграл его.

О, как я хотел всегда побеждать! Рос я хилым и болезненным мальчиком, был застенчив, сверстники быстро обогнали меня в физическом развитии. Шахматы были единственным способом утвердиться. И тогда и позже, в годы лжи и несвободы, они давали право на шахматной доске не подчиняться ничьей воле, никого не остерегаясь, крушить королевские империи.

Когда я учился в старших классах, директором школы у нас был Ефимов, страстный любитель шахмат. Если шел чемпионат города, он прогонял меня с уроков. “Дима, — говорил он, — вы еще в классе, вам надо отдохнуть, сегодня напряженный тур, сейчас же отправляйтесь домой, а лучше просто побродите по саду”. Под завистливыми взглядами одноклассников я не спеша собирал портфель.

Зато школьные вечера стали для меня истинным мучением. Как агнец на заклание, я направлялся в директорский кабинет, где должен был занимать игрой Ефимова, причем специально затягивать партию, не выигрывать, отказываться от лестных комбинаций, могущих решить все за несколько ходов. Все это делалось затем, чтобы мои одноклассники могли вдоволь натанцеваться, чтобы заканчивался школьный вечер не в положенные десять часов, а тянулся до полуночи. Я до сих пор помню эти мои страдания за доской под звуки модного тогда фокстрота “Рио-рита”, проникающие сквозь стены директорского кабинета, и то, как, потирая руки, Ефимов склонялся над доской, гордый тем, что чемпион не может одолеть его.

Я любил честную игру, любил, чтобы вокруг были болельщики, чтобы царил праздничный настрой, как это бывает на открытии чемпионатов, когда еще нет ни лидеров, ни аутсайдеров.

Чемпионаты города обычно проходили в фойе театра, где свисали с потолка диковинные люстры, и навощенный паркет отражал их свет. Демонстрационные доски, повторяющие твои ходы, нервное напряжение, радость от задуманной комбинации! Прелесть королевского гамбита и спертого мата, серии жертв — о, как это манило и завлекало!

И все же, после десятого класса я нашел в себе силы отказаться от любимой игры. Передо мной стояла дилемма — участвовать в первенстве страны среди юниоров или поступать в институт.

Город наш был разрушен войной. Жили мы сначала в землянке, потом в вагоне. Мать все надежды возлагала на меня. Она хотела, чтобы я вырвался из этой нищеты, чтобы я стал инженером.

Я поступил в институт и дал слово матери, что никогда не притронусь к шахматным фигурам. На первом курсе я твердо держал данное слово. Передо мной вдруг открылась жизнь во всем ее многоцветии, я, как будто человек, вышедший из больницы, избавленный от смертельной болезни, вдыхал в себя столичную студенческую атмосферу.

Но от шахмат уйти было не просто, они преследовали меня.

На втором курсе, в общежитии, я попал в комнату, где жил капитан институтской шахматной команды, некто Симановский. Это был истинный фанатик, его привязанность к игре была безгранична. По вечерам комната наша наполнялась шахматистами, дымом, и превращалась в шахматный клуб. Я делал вид, что не умею играть, и лишь изредка, когда никто не замечал этого, отрывал взгляд от учебника, чтобы отпечатать в уме очередную позицию и мысленно разыграть ее. По ночам Симановский почти не спал, в шкафу он хранил с десяток шахматных часов для своей команды, и хотя перед тем, как улечься, проверял их, останавливая рычажки, чтобы часы не шли, ночью эти часы начинали тикать, да не одни, а сразу пар пять-шесть, и бедный Симановский вставал, останавливал их, прятал к себе под подушку, и так мыкался почти каждую ночь.

Меня предал мой земляк, который случайно зашел ко мне в гости, Симановский подслушал наш разговор, из которого вдруг узнал о моем прошлом чемпионстве. Три недели он не разговаривал со мной. И лишь перед самым началом студенческой шахматной олимпиады, он затянул меня в кафе и там излил свою душу. Он говорил, что я преступник, что человек, отвергающий свое призвание, последний предатель, что каждому дано свое назначение в жизни, и каждому должна быть дорога честь своих собратьев. “Команда наша в заторе, — сказала он, — мы, как ты знаешь, играем по первой группе, но у нас нет сил, в прошлом году закончили институт и Екельчик, и Василевский, без них мы — ноль! Мы не сумеем устоять перед университетом, где на первой доске Спасский, и даже перед строительным, хотя там и нет звезд, но все играют с одинаковой силой! Ты должен выручить нас, иначе... — он сделал грозное лицо, белки его глаз засверкали, — иначе мы не потерпим этого...”

Я не хотел обижать Симановского и понимал, что теперь он не отвяжется от меня. Так опять шахматы вторглись в мою жизнь. В первых турах я легко обыграл своих соперников, а перед самым ответственным матчем с университетом случилось так, что я всю ночь пробродил по Ленинграду с любимой и пришел в общежитие под утро. Симановский не спал, он ждал меня, я разделся под его укоризненным взглядом, потом долго и бесполезно упрашивал его не ставить меня на игру.

Проигрыш должен был стать расплатой за мою легкомысленность, но любимая ждала меня, а по сему жизнь в любом случае, при любом исходе игры оставалась праздником. Спасский на игру не пришел, на наше счастье, он отбыл на какой-то международный турнир, его заменил не менее известный мастер, и вот этому мастеру я был отдан на заклание. На четвертом ходу я прозевал фигуру, это случилось со мной впервые на турнире.

Мастер понял, что перед ним сидит недостойный соперник, он уже не обращал внимания на свою партию, часто вставал, гордо прохаживался по залу, заглядывал на доски своих товарищей, подбодрял их, показывал большой палец, мол, у него порядок, очко в кармане, возможно, это было и в самом деле так, если бы он сидел за доской, если бы думал, ходов через пять мне пришлось бы сдаться. Его безапелляционность, его уверенность в победе разозлили меня, я решил, что терять мне нечего, и стал совершенно некорректно запутывать партию. Симановский бледный, как полотно, стоял за моей спиной, мы проигрывали на большинстве досок, когда я пожертвовал ферзя. Расценив эту жертву, как очередной зевок, Симановский охнул и прошептал: “Дон Жуан! О Господи!”

Мастер сходу, не задумываясь, смахнул с доски моего ферзя. И только когда мои ладьи ворвались на седьмую горизонталь, понял он, что поспешил, над его королем нависли тучи и накрепко приковали его к стулу. Спасти партию было невозможно. Симановский прыгал за спиной и сжимал кулаки. Но мастер есть мастер, он нашел вариант защиты, он нашел угрозу вечного шаха и патовые положения, партия затянулась до позднего вечера, она закончилась вничью, а я опоздал на свидание. После этого моя любимая, на которой я собирался жениться, взяла с меня слово, что я больше не стану играть в шахматы, ибо игра и научные открытия, предстоящие мне, несовместимы. Напрасно я приводил ей примеры из жизни великих людей, отдавших дань этой игре. Как и экс-чемпион нашего города Алик Ромейко, я был вынужден дать клятву, ибо женская логика непробиваема.

Но слово свое я, конечно, не сдержал. Из-за чего, как полагает жена, и не совершил научных открытий. Я обычный инженер. С годами шахматы уже не стали для меня столь легким занятием, как в юности, теперь чтобы пожертвовать фигуру, я подолгу раздумываю, считаю в уме все варианты. Мой партнер всегда в доме, мне не надо искать его. Мерцает экран. Ходы четкие, безошибочные. Ни единой ошибки, ни малейшего сбоя. Компьютер ничего не прощает. Я лишен радости человеческого общения. То, чего не могли сделать ни мать, ни жена — сделала техника. Я все реже и реже включаю компьютер. Шахматы не всегда любят точные расчеты, в них нужны интуиция и раскованность. В шахматах нужен партнер. Но мы живем сейчас замкнуто, никто не приходит в гости, чтобы сыграть партию, у каждого свой компьютер. Наивные игры прошлых лет уже никого не волнуют...

{gallery}chess{/gallery}

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Олег Глушкин) Рассказы Tue, 05 Jun 2018 17:32:11 +0000
Заранее проигранный эндшпиль https://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/314-zaranee-proigrannyj-endshpil https://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/314-zaranee-proigrannyj-endshpil

shez

Каюсь, я долгое время не придавал значения эндшпилю. Я старался в шахматной партии все решить в середине игры. Любил авантюрные варианты, охотно жертвовал фигуры. Меня манил вихрь комбинаций. Стоило ли думать об эндшпиле, когда рушились пешечные преграды, и взламывалась защита. И противник вынужден был класть своего короля. Шахматы не были целью моей жизни. Для меня это была просто игра. Серьезные игроки думали об эндшпиле и старались не тратить сил впустую. И в эндшпиле так сказывалась каждая сбереженная пешка, становившаяся ферзем.

Я не стал чемпионом. Сегодня можно вспоминать, вздыхая о прошлом, анализировать не только сыгранные шахматные партии, но и всю свою жизнь. Жара и внутреннее томление сжимают сердце. Постоянная боль в груди. Как я любил раньше валяться на пляжах, загорать, играть в волейбол… Играть под палящим солнцем в шахматы. Это сегодня не для меня. Слишком мало осталось у меня времени, чтобы тратить его на игру. И яркое солнце тоже не для меня.

Месяц прошел без дождя, и без какого либо намека на вдохновение. Как живут в южных странах, как выдерживают нашествие жары – не представляю. Говорят – у всех есть кондишки. И в Африке, у эфиопов, спрашиваю сына моего покойного друга, приехавшего из Марокко. Вообще-то он живет в Израиле, в Марокко ездил за экспонатами. Был и в Эфиопии, искал пропавшее колено Израилево. Отвечает, живут как на сковородке…

Там привычные. А вообще-то все ищут тепла. Поэтому уезжают. Пушкину тоже здесь было холодно. Но грел внутренний жар. Сегодня с утра более тридцати градусов. Не нужно никакого внутреннего жара. И это всего лишь начало лета. Сын моего друга привез урну с прахом матери, которую подзахоронили мы к могиле моего друга. Друг студенческий веселый певец опередил нас. Теперь и она – звонкая хохотунья с ним соединилась. В могиле друга вырыли глубокую дыру, словно нору – и в нее опустили урну - голубоватый глобус. Как мало остается от человека. Бросили горсти земли в эту нору, выпили виноградного вина. От жары раскалывалась голова. И лишь под вечер – дождь долгожданный. Словно раскрылись хляби небесные. Услышаны мольбы огородников. Дождь спасает будущий урожай. Представляю, как ждут дождя на земле обетованной. Сын друга чисто русский человек, рано полысевший, на висках только осталось золото волос. Он хранитель музея в Хайфе. Живет там на самой вершине горы Кермаль. Возвращаться не хочет. Напротив, зовет меня туда. Я ничего не обещаю. Здесь, на месте бывшей Пруссии, я давно и напрочь прижился, родина писателя – язык, здесь я улавливаю новые слова.

Но невозможно найти единственные слова для прощания… Что помню о ней? Была хохотуньей, казалась простушкой. Слезы не туманят глаза. Совсем недавно хоронили моего друга – поэта, стал я говорить у гроба и не смог, сдавило горло. Жена друга – это тоже тяжело. Как будто хороню его еще один раз. Она жила ради него. А может быть, я не прав…

Женщины у могилы, говорящие прощальные слова и едва сдерживающие слезы, создавали другой образ. Пусть будет так: затейница радостных сборов, лидер в бабьем веселье. С моим другом прожила всю жизнь, и без него, я уверен, стало все для нее пресным. И вот сейчас дождем орошает ее последнюю обитель. Когда покидает мир близкий человек, понимаешь - скоро и твоя очередь. Думаю об этом без страха. Сделал все, что мог, а может быть, и больше, чем мог. Пора остановиться, ничего нового я уже не скажу людям. А впускать их в свой мир старика – имеет ли смысл. Примером может служить моя жизнь? Вряд ли… На старости лет без собственного пристанища, мечусь в поисках уединения. В лесной тишине создаю свои бумажные миры. Вернее даже не бумажные. Нередко написанное остается на диске компьютера. Принтер не хочется включать.

Главное, заранее не думать ни о каком сюжете. Люди, ожившие на листе бумаги или на экране компьютера, сами вершат свою судьбу. Знал ли мой друг, покинувший Питер, что будет лежать в чужой земле. Нас столько сюда приехало – двадцать один человек. И вот стою один у могилы. Вокруг деревья, листья блестят от дождевых капель. Лес уступает место могилам. Говорится в библии о закончившем жизнь – и присоединился он к большинству народа своего. Я пока в меньшинстве. В чем замысел Бога? Почему не всем отпущен равный срок? В голове бьются строки Анны Андреевны: чтоб вас оплакивать мне жизнь сохранена… Это она о блокаде, о миллионе погибших от голода. Жена моего друга тоже была блокадницей. Чудом выжила. Значит, пощадили ее небеса. И сколько бы не было нам отпущено, все, кажется, мало. И говорим и пишем в некрологах – безвременная кончина. Наверное, правильно, смерть отменяет ход времени, само время теряет смысл. Наступает вечное путешествие, обещанное Эйнштейном, скорость полета замедляет годы и даже века. Почему же мы хотим отсрочить космический полет? Жену моего друга пытались вылечить в Израиле, потом лечили в Питере. Там и кремировали. Горстка пепла в вазе, похожей на голубой школьный глобус.   Везли самолетом, чтобы воссоединить с моим другом. Ученики великого философа и утописта Федорова, основателя русского космизма, возможно, научатся собирать наши частицы даже в космосе. Надо вернуть миллионы кремированных и миллионы сожженных в печах гитлеровских лагерей. По силам ли это верящим в воскрешение. Есть ли смысл повторять свою жизнь. И стоит ли? Вновь пройти через унижения и страдания - не хочу. Говорят космисты, что можно будет исправить ошибки. Жизнь без ошибок пресна, как вегетарианская диета. Судьба долгожителя-ворона скучна и утомительна.

Но как заманчиво общее воскрешение. Мы тогда все свидимся. Станем ли предъявлять претензии и множить обиды? Или обрадованные возвращением в жизнь заживем вечно и счастливо. Но как пугающе бездонно – слово вечно. Выдержит ли душа? Хватит ли сил у нее. Запросится наверняка туда, где нет бренного измученного болезнями тела. Но отпустят ли? Свобода выбора – это только слова. На свободных выборах побеждают диктаторы.

Мы возвращаемся с кладбища в маленьком автобусе. Почему-то все шутят, нервный смех, возможно даже радость от осознания, что остался жив, что не твой еще черед. Тоже, помню было на похоронах моего литературного наставника. Замечал не раз, как жены хоронят своих мужей. Женщины ведь живут, как правило, дольше. Так вот на похоронах в них просыпается скрытая энергия. Они в центре внимания. Лишь через месяцы осознают, что лишились привычной жизни. И опустевший дом заразит немыслимой тоской. Самый счастливый конец обещают русские народные сказки. Изумительная концовка: жили они долго и счастливо и умерли в один день.

Но не сбывается сказка. Совсем недавно я потерял лучшего своего литовского друга. Он написал книгу, которую я не прочел, потому что нет еще ее перевода на русский язык. Это книга о школе для червяков. Червяка там спрашивают: знает ли он Ленина. Червяк отвечает – нет. А как же иначе – ведь вождь не зарыт в землю. Мой друг умер мгновенно, тромб закупорил сосуд в легких. Он лежал в гробу с легкой ухмылкой на лице. Казалось, сейчас встанет и удивится – почему так много цветов и народа вокруг. Жена – организатор и при жизни его всяческих встреч и литературных праздников и здесь распоряжалась всем действом весьма энергично. Всем улыбалась, раскланивалась, словно разыгрывала написанную умершим мужем комедию, написанную специально для этого печального дня. Именно комедию. Ведь он никогда не писал трагедий. Мой друг не боялся смерти, и не верил в бессмертие души. Лежал большой и грузный в гробу, не тронутый болезнями, затаив под усами усмешку. Мол, перехитрил всех, как и его герой литовский швейк – Густас.

Люди вокруг меня не похожи на литовского друга. Не пойму, почему старый капитан так боится смерти. В морях он был самым лихим из капитанов. Теперь ему за восемьдесят. Давно проводил жену в иной мир. Просит звонить ему по утрам, проверять – жив ли... Покупает дорогие лекарства. Отдал ключи соседке, чтобы могла зайти, если он не откликнется на звонки. И в то же время держит в неприкосновенном запасе бутылку коньяка. Говорит мне, что если проглотить с десяток таблеток снотворного и выпить бутылку – можно безболезненно закончить жизнь. Я его понимаю – самое страшное обессиленному болезнями стать всем в тягость. Зачем эти мучения. И все же почти во всех странах осуждают самоубийц. Их положено хоронить за оградой, вне других могил. Возможно, самоубийца уничтожает свою душу. Не дает ей отделиться от бренного тела. Об этом даже подумать тяжело. Ведь душа бессмертна. Верю, Федоров изначально прав: самое главное зло смерть. Пока ее не победим, не можем мы считать себя разумными управителями мира, сынами Божьими. Можно восстановить тело – уже сейчас, можно клонировать. Но куда испаряется душа? Никому не ведомо. Никто не возвратился из иного мира и ничего нам не объяснил. Неизвестность пугает. Если даже там рай – ты, ведь прибудешь туда без тела…

Жизнь, как и шахматную партию, всегда можно прервать самому. В шахматной игре достаточно положить короля и произнести одно слово: сдаюсь. В жизни все значительно сложнее. Я не в праве никого осуждать. Ведь самые чтимые мною писатели и поэты осуществили свое право на смерть. Ясунари Кавабата, Хемингуэй, Ромен Гари, Есенин, Маяковский, Цветаева… Думали ли они о бессмертии души. Скорее всего, нет. Отчаяние затмевало мысли о вечном. А возможно, понимали, что уже обессмертили себя в слове. Ведь творчество на сегодня единственный путь к бессмертию. И оно же делает жизнь невыносимой. Человек пишущий всегда на виду, он изначально занимается эксгибиционизмом. Раны его видны всем. У него спрашивают ответ гонимые, униженные и оскорбленные... У него ищут ответ в смертный час. И наступает момент, когда чаша страданий переполняет его. Есть версия, что даже великий Гомер повесился. И не был ли самоубийством уход Толстого из Ясной поляны.

Жить сегодня, умереть завтра. В студенческие годы смотрел японский фильм с таким названием. Японцы более других понимают, что такое смерть. Харакири, Хиросима, Фукусима - от слов подступает к горлу тошнотворный страх. Само слово Япония пахнет смертью. И в то же время завораживает. Близость смерти порождает самураев. Порождает людей чести. Спасая других, спасаешь себя, вернее свою душу, очищаешь ее. И становится святее святых японский консул в Литве Сёгихаро. Спасший тысячу спас десятки тысяч. Это потомство тех евреев, кому успел выдать он транзитные визы. Это те, кто успел покинуть страну, где за каждым углом подстерегала смерть. Ведь литовские фашисты расправлялись с жителями местечек раньше, чем туда добирались айнзацкоманды…

Все время помню, что я спасся чудом, что жизнь моя «случайный дар». В мои сны врываются страшные видения – рвы с трупами, газовые камеры… Полтора миллиона убитых детей…Это мои сверстники, могли бы жить рядом со мной, были бы моими друзьями…

Нас было много на челне… Пушкин – молодой, переполненный желанием любви, рифмами и сюжетами – вдруг почувствовал, что остался один. А если бы он прожил долгую жизнь, среднестатистическую жизнь современного человека - создал бы шедевры или задохнулся от тоски, узнав, что мир не изменяется от слов.

Не равняю себя с гением. Я слишком поздно понял, что остался один. В течение десяти последних лет покинули этот мир самые близкие люди. Друзья и родители. Со смертью матери не стало человека, который принимал меня в любой ситуации, в любом проявлении, принимал и прощал.

А друзья ведь задолго до смерти стали чужими. Один, раздавленный и униженный неудачами, скрылся в соседней республике, другой не выдержал моей критики и затаил обиду. Нельзя, понял я, говорить правду, даже самым близким друзьям. Особенно поэтам. Надо слушать, внимать, восхищаться. Поэтам нужны не друзья, а любящие женщины. Поэты должны быть молодыми. Печально быть поэтом после шестидесяти. Лишенный обожания женщин, разве может он сочинять стихи. Представьте седого Пушкина, с лицом изборожденным морщинами, страдающего геморроем и язвой желудка, согбенного и еле волочащего ноги - невозможно крикните вы, нам не нужен такой Пушкин! Успокойтесь, такого не будет. Пистолет Дантеса заряжен.

Сегодня дуэли не в моде. Были бы разрешены поединки, поэты перестреляли бы друг друга. Желчь и зависть душит их. И никакого Дантеса не нужно.

И все же «человек один не может». Одному тяжело не только от одиночества. Одному так легко утонуть в своих обидах. Одного ничто не радует.

Вместе со всеми можно забыть про караулящую тебя смерть. Похороны сменяются праздниками. В июне один праздник набегает на другой. Встречаем лето. День России. День, когда Ельцин влез на танк. И поделили империю. Совпадает с Ивановым днем. Впору жечь костры и прыгать через жаркие всполохи огня…

В парке юные барабанщицы созывают народ на открытую эстраду. Голенастые, тонконогие, приученные к ритму. Бейте звонче. Разгоняйте тоску. Славьте богов дождя и солнца. Юные потомки язычников. Повсюду за кустами палатки национальных обществ. Зачем разделили нас. Украинское, белорусское, великорусское – не все ли они звенья одной цепи – просто разные диалекты. Опомнитесь, соединитесь. Не хотят, жар обид будоражит тело. Только сильный дождь может охладить. Тучи над парком сгущаются. Чиновники ждут явления губернатора. Приготовили большой зонт, чтобы уберечь от дождя начальничью голову. Казачьи патрули и охранники у входа. Шарят по моей спине металлоискателем. Бесплатный массаж. Во всех аллеях охранники. Одеты в черное. Как хочется иметь вождя. Он все решает. Каждому в этом бренном мире нужна победа. Но в слове победа содержится слово беда. Это слова из стихов талантливой писательницы моей соседки. Победитель жаждет получить вознаграждение за пролитую кровь. Победителю кажется, что ему все дозволено. Он хочет выиграть у судьбы, у жизни. Полагающий, что победил, он заблуждается. Победа растлила его. Так материальное преимущество, достигнутое легко в начале партии, усыпляет игрока, делает его невнимательным. Он рано почивает на лаврах. Но подсказать ему об этом нельзя. Играем всегда без подсказок. Девиз один: «Взялся – ходи!». Если ты дотронулся до фигуры, то другой фигурой ты уже не имеешь права пойти…

Мои ушедшие из жизни друзья были страстными игроками. В шахматных партиях они получали свою дозу адринолина. Победа на доске заменяла поражения в жизни. В жизни же была одна единственная партия с заранее проигранным эндшпилем. Это была расплата за бездумную и лихую игру в миттельшпиле. Все эти красивые жертвы и изящные комбинации услаждали самолюбие и сеяли в душе надежды. Но нехватка фигуры в конце партии, нехватка всего лишь одного темпа делали всю эту красивую игру бесполезной. Можно положить короля на доску и сдаться сразу, а можно тянуть игру и зная, что обречен, мучить себя и противника необязательными ходами. К тому же и флажок на часах повис. Вот-вот он упадет. Зачем дергаться и повторять ходы. Ничьей в этой жизни не бывает. И нет никаких прав на повторение партии. Отыграться невозможно…

Мой старший друг-шахматист сумел затянуть концовку. В фашистском концлагере он занял второе место в шахматном турнире. И был переведен из каменоломен, где человек мог выдержать от силы месяц, в лагерную обслугу. Он вполне сознательно уступил первое место эсэсовцу из лагерной охраны. За первое место славянин мог расплатиться жизнью. В обслуге он заменил того, кто искал для охранников в золе золотые коронки. Этот бедолага, не сумевший скрыть свое еврейство, стал горсткой пепла. Золотую коронку можно было и утаить. Спрятать в заднем проходе, а потом выменять на нее не только пайку хлеба, но даже и талон в лагерный публичный дом. В день Победы, этот мой друг надевал арестантскую робу, увесив ее медалями, которые он получал регулярно, как участник войны, и мы шли к памятнику павшим героям, стояли там, у вечного огня. И все видели в моем друге героя. Он был герой, потому что выжил в кровавой мясорубке, где миллионы жизней уносились в небо с дымом крематория. И в то же время я понимал, а с годами все больше понимаю, что герои это не те, кто выжил. Герои погибают первыми.

Война пробуждает самые низменные инстинкты. Военным преступникам нет оправдания. Война не все спишет. Страшно, что сами палачи не могут осознать, что совершили преступление. Ведь их долго готовили к тому, чтобы убивать. Убийцу миллионов Эйхмана пытались оправдать. Говорили об обыденности зла, о том, что он просто исполнял приказы. Сердобольная еврейка Хана Арендт, чудом избежавшая Холокоста, была на его стороне. Проходят годы. Преступники успевают прожить жизнь, состариться, они так до конца жизни и считают, что честно выполняли приказы. Они получают нормальную пенсию. Считаются ветеранами войны. Когда судили одного из полицаев, его спросили, как он смог убить более десяти тысяч евреев, не тяготит ли это убийство его совесть, он ответил: так це ж жиды. Въедается в кровь и в генную память национальная рознь. Ее итоги миллионы замученных и убитых. Ее плоды развалившиеся государства.

Бог создал человека по образу и подобию своему, Бог наделил его разумом с большим запасом на будущее. И первое с чего начали люди – они стали делить богов и спорить, чей Бог сильнее. Религиозная рознь слилась с национальной. Человек оказался способен на такую жестокость, какая никакому Богу не могла даже присниться. Человек употребил свой разум на создание средств и способов убийств. Почему всесильный Господь со своей высоты не заметил этого. Почему не услышал мольбы гибнущих в газовнях Освенцима? Есть ли он вообще. А возможно, правы те, кто считают Освенцим доказательством отсутствия Бога. Но если отвергнуть Бога, тогда – тупик, тогда все дозволено, пределов нет…

А тут еще и подсказка: гений нашего времени таинственный питерец Григорий Перельман якобы математически обосновал отсутствие Бога. Ему присудили премию в миллион долларов за доказательство гипотезы Пуанкаре. Вселенную можно свернуть в точку по этой гипотезе. А значит верно, что она произошла путем Большого взрыва – материя из одной точки взяла свой разбег. Перельман, погруженный в мир абстрактных расчетов, не принял миллион долларов, он замкнуто жил в двухкомнатной квартире со своей матерью на окраине Питера. Он не давал интервью и ни с кем не хотел делиться своими мыслями. Количество желающих трактовать эти мысли все время растет. Вот и я внесу свою лепту – полагаю, он боится своих открытий. И напрасно. То, что Вселенная образовалась из точки – и есть прямое доказательство не отсутствия, а присутствия Бога. Ведь творил буквально из ничего, из пустоты, из слова, из сгустка энергии, из черных дыр. И мы постоянно пополняем эту энергию, наши мысли, наши души, наши энергетические поля, мы создаем Бога. И, к сожалению, заполняем пространство немыслимым злом. Яд геноцида разъедает и растлевает пространство и время.

Миллионы жертв, миллионы детей, молодые женщины не успевшие родить – цена геноцида. Желания безумцев утвердить свою религию и свою нацию превыше всех других, обитающих на планете, уничтожает не только иноверцев, но и своих. Миллионы – это статистика. Представить невозможно. И потому все кажется нереальным, абстрактным. Но если среди этих миллионов твои родители, твои сестры и братья, твои дети - тогда горе становится реальным и охватывает тебя. Можно ли это пережить. Узнать в наслоении трупов близкого человека и после этого еще хотеть выжить, стараться не вызвать гнева палачей. Спрятаться за чужие спины.  

Так было. Лагерный опыт – это анти опыт, это шаламовская анти литература, чтение которой порождает неверие в человека. Но отбрасывать знание этого опыта - значит уподобляться страусу, уткнувшему голову в песок.

Человек не только безжалостно уничтожает себе подобных, он уничтожает всю биосферу, он рубит сук, на котором сидит. Тело побеждает разум. Только освобожденный от тела разум может приблизиться к Богу. И опять правы русские космисты. Человек должен состоять из энергетических полей, должен быть человеком «лучистым», не поглощающим продукты биосферы. Ведь есть пример в природе – деревья, растительность – им достаточно солнечных лучей, воды и углекислого газа, они же пополняют атмосферу кислородом и насыщают, создают почву.

Но пока все это область утопии и нам надо жить в том образе, в котором мы созданы и много веков существуем. Как же научиться прощать друг друга, как научиться исполнять десять заповедей, данных Господом на горе Синайской Моисею.

Мы покинули коммунистический рай лжи и утопий и обрели другой мир, где утратившие совесть и честь пытаются обратить нас в рабство. И некому изгнать торгующих из храма.

В далеком прошлом проповедники, живущие в нищете, отвергали даже мысли о мамоне, Страстные толкователи Божьего слова. Сегодня нередко облаченные в рясы рвутся к богатствам. Бывшие комсомольские работники, штатные хулители Бога, они сегодня окормляются его именем. Оправдание – апостол Павел, ведь тоже был Савлом, был гонителем, а стал страстным проповедником.

Пришла еще одна печальная весть из Москвы – скончался зять Юрия Куранова. Зять священник, который десять лет назад отпевал писателя. Я не мог и не имел права остановить тогда прибывшего на похороны из Москвы церковника. Ведь Юрий Куранов был в катакомбной церкви. Яростный борец и ниспровергатель серости и лжи он лежал неподвижно в гробу и не мог уже больше протестовать. Зять его православный священник отпускал ему грехи и молил Господа о прощении усопшего. Теперь иной священник, там в Подмосковье, провел панихиду. Простим умершим все их грехи. Нет на земле людей безгрешных. Юрий Куранов – писатель и бунтарь жаждал смерти, он не желал бороться со смертельной болезнью. Он жаждал встречи с Христом. Я спросил его: а на каком языке он будет говорить с ним. Куранов задумался. Я заметил, что незадолго до смерти великий Лев Толстой начал изучать иврит.

Я пытался изучить этот первозданный язык, далекий от всех европейских языков, когда собирался в поездку в страну обетованную. Все мои потуги оказались напрасными, знания мои не пригодились. Выходцы из России, мои друзья и все их друзья говорили на русском языке.

Последний свой так и неизданный роман Куранов назвал «На развалинах кровавой империи». Он был дружен с отцом перестройки Александром Яковлевым и записал все разговоры с ним. Роман сегодня не нужен ни его почитателям, ни его хулителям. После смерти человек обретает иную суть. Из него делают или беса или святого. Это вторая смерть. А не совершил ли Куранов самоубийства? Ведь он намеренно не стал лечиться. Ему выделили деньги на поездку в Дубну, где должны были облучением побороться с опухолью горла. Он доехал только до Москвы, там провел месяц, прощаясь с друзьями, и вернулся. «Не хочу, - сказал он мне, - чтобы издевались над моим организмом, превращали меня в видимое ничто, убивали медленно мою плоть. Он прожил еще год. Но какой год! Ему дано было говорить все, что он думал. Проповедовать яростно и страстно. Он защищал свой язык, он нес проклятие тем, кто обесчестил и исковеркал слово. Но почему он не хотел признавать другие языки?    

Мы слишком долго жили в огромной империи. Мы привыкли к тому, что русский понимают в любой республике, составлявшей эту империю. Мы привыкли переводить по подстрочникам. Возможно, мы обкрадывали себя. Ведь каждый язык вносит нечто иное в познании мира. И в тоже время было бы много лучше иметь один общий язык и понимать друг друга. Но что поделать коли разрушена Вавилонская башня. Хотели достичь неба, а получили извечную вражду и недоверие друг к другу. Ведь человек, говорящий на другом языке опасен. Возможно, он наговаривает на тебя, а ты стоишь и глупо улыбаешься. Праязык был отвергнут по воле свыше. Чтобы не добрались до сути, чтобы оставались в неведении и не знали, кто и как управляет миром. Незнание не освобождает от ответственности.

Но как иногда полезно незнание. Никому не дано угадать свой смертный час. Ясно, что его не избежать, что для всех одинаков исход эндшпиля. Многие тома написаны по теории шахматной игры. Есть разработка дебютов такая тщательная, что знатоки теории могут точно сказать, какая фигура и где будет стоять даже после двадцатого хода. Есть разработки и для эндшпилей. Но никому не дано познать все глубины концовок. И, как и человеческая жизнь, индивидуально и никогда не повторяется, так и шахматная партия повторяет только дебюты. Вся же игра неповторима.

И вот повис флажок. Очень важен последний ход, на который остались последние секунды. В жизни же это – завещания, предсмертные откровения. Недаром самурай перед тем как сделать харакири пишет предсмертное хоку. От человека, уходящего из жизни, ждут главные и откровенные слова. Правители боятся этих слов. Завещания и письма уничтожаются. Но как поймать тот момент истины – момент последнего слова и последнего вздоха. Погрязшие в крови вожди караулили у постели умирающего Горького. Никто кроме них не должен был услышать пролетарского гения. Слов его мы не узнаем.

Зато все слова Пушкина зафиксированы. И то, что он просил: выше, к книгам… и про морошку, и то, что просил простить его секунданта и друга Данзаса… И все же самые последние его слова это констатация: кончена жизнь. Последний диагноз поставил себе и Чехов. Он сказал: я умираю. Но так как это было в Германии, то по-немецки: ich sterbe… Наш земляк великий философ Иммануил Кант произнес одно, но веское слово: достаточно. Он рожденный хилым и болезненным сумел прожить восемьдесят лет, для того времени срок большой. Мой литературный наставник Сергей Снегов, человек огромной силы воли тоже сам определил свой срок. В восемьдесят четыре года он отказался от операции, которая могла его спасти. В час смерти остановились его часы, во время похорон разразилась гроза, был февраль и снежные вихри и гром и молнии – все это было не обычно. Природа восставала против его ухода. Смерть не должна быть такой яростной. Смерть это наше примирение с Богом. Но мы не хотим это осознавать. «Да ты не бойся», - последние слова Надежды Мандельштам, обращенные к своей сиделке. Схожие слова произнесла жена моего друга. Она сказала своей дочери: «Не огорчайся, не надо печалиться…» Как видите, женщины даже в последние свои мгновения заботятся о ближних. Они более терпеливые и более человечные. К ним чаще всего и обращены последние слова их мужей. Так Юрий Куранов попросил жену подержать его руку. С такой же просьбой покинул мир мой отец. Они умерли своей смертью. Те же, кто погибал под пулями и в газовых камерах выкрикивали слова отчаяния. Или бросали слова проклятия своим палачам. Или взывали к Богу, искали у него спасения. Но были и те, кого не страшила смерть. Говорят, что знаменитая танцовщица Мата Харри, приговоренная за шпионаж к расстрелу, послала целящимся в неё солдатам воздушный поцелуй и крикнула: «Я готова, мальчики». Наверное, она помнила слова Марка Аврелия: «Однажды смерть улыбнется всем нам. Единственное, что мы можем сделать – улыбнуться ей в ответ!»

{gallery}chess{/gallery}

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Олег Глушкин) Рассказы Wed, 30 May 2018 18:10:50 +0000
Вещие сны https://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/308-veshchie-sny https://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/308-veshchie-sny

son 2

Сны приходят к нам каждую ночь, мы просто не запоминаем их. И вещие сны нам тоже посылаются, но и они быстро исчезают из головы. Обычно после увиденного сна сразу просыпаешься, но в то же время сразу и засыпаешь. Чтобы сон запомнить, надо его рассказать. Близкий человек должен быть рядом, чтобы и он этот сон запомнил и в роковой час предупредил тебя. Так случилось со мной,

что одну из самых счастливых ночей я провел в шалаше на косе. Это было очень давно. В то время я связался с туристами, ибо моя избранница была заядлой путешественницей. Ей не сиделось на месте, она не могла жить спокойно, как большинство людей и считала тех, кто не путешествует, отсталыми дикарями. В то же время люди оседлые и нормальные называли ей подобных дикарями. Благодаря моей пассии я изъездил всю нашу страну и даже побывал в других странах. Но сон приснился мне на наших берегах. Стоял сентябрь, наступало время, когда ночёвки в шалашах становились проблематичными. И сон мне явился, потому что стало холодно, и первое, что запомнилось, это большое снежное поле и люди, расчищающие это поле лопатами. Это была взлётная полоса. И мы с подругой опаздывали на самолёт. У стойки регистрации сказали, что все уже давно в самолёте, что дана команда на взлёт, и мы начали обвинять друг друга в опоздании. Конечно, возмущался я, это ты со своими макияжами, ты никогда и никуда не успевала во время. Она же обвиняла меня в том, что я взял билеты на слишком ранний рейс. Потом нас все таки зарегистрировали, потом стали копаться в нашем багаже. Между тем я видел, как от самолета отъезжает трап. И мы побежали на лётное поле. И была вьюга. И мы задыхались. Но напрасны были наши усилия. Самолет уже начал свой разбег. Он взревел всей мощью своих двигателей. Он рассыпал снежный вихрь на своем пути. Он ввинтился в облака, обволакивающие землю. И там в вышине раздался страшный треск. Словно облака разорвались. И мы увидели, как разваливается корпус воздушного лайнера и из него сыпятся люди. На этом месте я проснулся. Подруга испуганно смотрела на меня. Ты так кричал во сне, сказала она. И я пересказал ей свой страшный сон.

Через пару лет мы решили посетить Тайланд, слишком много слышали об этой сказочной стране, много фотографий видели, много самодеяльных фильмов нам показали друзья, побывавшие там. Спутница моя, сказала как-то, что даже неудобно становится, когда в разговоре заходит речь о Таиланде, и тебе сказать нечего и приходится признаться, что там не был. Это был решающий довод. Мы полгода копили деньги, потом отыскали относительно дешёвый рейс, и пару месяцев жили в предчувствии и ожидании тех чудес, которые ждут нас на тайской земле. К тому же там ждала нас семья, бывшие наши соседи, которые настолько там прижились, что ни за что не хотели уезжать и даже приобрели там дом. Не дом, а настоящий дворец. Прислали фото, на которых увидели мы комнату, приготовленную для нас. Такой просторной комнаты у нас здесь не было. К тому же у нас уже подступала зима, а там была теплынь. Так что радовались мы как дети…

Вроде бы собирались долго и тщательно и такси заказали заранее, но когда отъехали от дома, вспомнила подруга, что забыла взять страховки. Пришлось вернуться. На дорогах пробки. Зимняя вьюга разбушевалась. Короче, когда в аэропорт приехали, закончилась регистрация. Я начал упрашивать, чтобы пропустили на посадку, вроде бы, уже договорился, но тут моя спутница, как закричит на меня; ни в коем случае, ни за что, сейчас же возвращаемся. Оказывается, она сон мой вспомнила. И я отчетливо увидел эту страшную картину – самолет в воздухе разваливается. И люди из него, как горох сыпятся. Картина в общем-то нереальная. Редко кто самолет покидает, все в одно мгновение кончится. Девушка на регистрации сжалилась надо мной, или специально наперекор моей даме решила пропустить. И даже побежала впереди нас. Я буквально силой потянул свою спутницу. Для нас специально подкатили трап. И вот, когда мы уселись в салоне самолета, страх охватил и меня. Хотелось вскочить, пока самолет еще не поднялся. Но он уже бежал по взлётной полосе. Моя дама дрожала, прижимаясь ко мне. Взлет совпал с ее сдавленным криком. Самолет набирал высоту, а мы молили всевышнего, спасти нас. Гудело в ушах. Жалко тогда было мне, что нельзя проносить в самолет жидкости, глоток коньяка перед концом земной жизни был просто необходим. Но прошло пять минут, десять, самолет набрал высоту и выйдя из облачного окружения, плыл в ясном голубом небе. Какую радость ощутили мы тогда, не передать словами. Я посмеялся над моей спутницей, она тоже смеялась. Но радость наша закончилась, когда оказалось, что нас не ждали, не встретил товарищ, его, как потом выяснилось, выслали из страны, у него была просрочена виза, в отелях не было мест, а те билеты на обратный рейс, которые мы приобрели в турагентстве, были не действительны. Турагентство обанкротилось. Нас ждал не отдых в сказочной стране, а хождение по кругам ада. И пришлось признать, что моя дама была права, когда не хотела лететь, вспомнив мой сон. После этого случая я стал более серьезно относиться к тому, что происходит в моих снах.

В то время я ушел из конторы и работал на заводе докмейстером, здесь был более стабильный и высокий заработок, да и поинтереснее было работать с людьми. Хотя работа была не из легких. Мы поднимали в док суда для их ремонта, часто авралили, иногда подъём дока затягивался до самого рассвета. Немаловажным было и то, что мне дали заводскую квартиру в рабочем поселке, и мы наконец-то расписались с моей туристкой. Она родила сына и была теперь занята его воспитанием. Квартира была на первом этаже и прямо в окна тянулись ветви вишневых деревьев. В этой квартире после тяжелого рабочего дня спал я почти беспробудно. И только один раз мне приснился сон.

Приснилось мне, что ночью стучат в окно. Мы жили на первом этаже. В этом сне за мной заехал диспетчер. Это он так настойчиво стучал в окно. Была суббота, выходной день. Но диспетчер был послан за мной, потому что в порту с пробоинами едва держалась на плаву плавбаза “Балтика” и ее надо было срочно ставить в док. И я долго отнекивался, объясняя, что все рабочие пьют, недавно была получка, и нам не собрать доковую команду. Но мы все равно попытались ее собрать. И в машину, полукрытый газик, набилось полно народу, но все это были люди не из моего дока, и все они были пьяны. И потом, когда мы погрузили док, они дремали у лебедок, а я бегал, как угорелый, по верхней палубе и будил их. Была осенняя ночь. Почти безветрие. Но, когда буксиры подтащили к доку полузатопленный корабль, вдруг поднялся сильный ветер и начал швырять “Балтику”, и мы долго возились с тросами и с трудом поймали нос плавбазы и стали заводить ее. И тут ветром ее стало наклонять. Потом резкий рывок. И вот уже стальные борта надвинулись на бетонную башню дока, и та не выдержала, с хрустом развалился пульт, огромная трещина переполосовала док, еще мгновение... И я проснулся в холодном поту. После того сна прошло, наверное, полгода. И когда события начали повторяться, я даже не вспомнил страшных ночных видений.

Меня разбудили ночью, диспетчер объяснил, что плавбаза “Балтика” может утонуть, масса пробоин, надо срочно ставить ее в док, была суббота, я отнекивался, понимая, что мне не собрать свою команду, что все уже давно пьяны. И нам пришлось сажать в машину всех, кого мы сумели найти. Это были люди с других доков, и все они были пьяны. И все же мы сумели погрузить док, и начали заводить несчастную плавбазу. И тогда поднялся сильный ветер. И “Балтику” стало мотать из стороны в сторону. И тут отчетливо я вспомнил сон. Мне надо было отменить заводку, я метался по пульту, не находя выхода. И все же, пересилив страх, я отдал команду завести дополнительные концы, велел буксирам одерживать и, несмотря на ветер, усиливающийся с каждой минутой, продолжил заводку. Все обошлось, благодаря заведенным страховочным тросам. К утру мы вытянули плавбазу из воды и пили неразбавленный спирт с капитаном

И как после этого не верить снам. Не знаю как объяснить всё с научной точки зрения, но мне кажется в снах мы прорываемся в своё будущее. Время величина обратимая и ещё не до конца разгаданное. Надо бы, конечно, записывать сны, завести специальную тетрадь или файл в компьютере, надо запоминать сны. Но мы слишком быстро несемся по жизни, не успевая оглянуться. И я решил твердо буду фиксировать свои сны. За год их накопилось больше десятка и один страшнее другого, если опасаться увиденных событий, то лучше и не жить. Вот совсем недавно мне такой сон привиделся. Будто приехала за мной машина скорой помощи. Санитары, весьма странно одетые в черные комбинезоны, стали торопить меня. Я старался объяснить, что мы не вызывали скорую. Слышать они ничего не хотели. Сумел я только узнать, что у меня плохие, чуть ли не смертельные анализы, есть подозрения на онкологию. Так что всё сходилось и надо было ехать. Тут засопротивлялась жена. Она никак не могла найти для меня чистое бельё, не было мыла, зубной пасты и полотенца. Мы выбрались через черный ход и поехали в универсам. Там в гудящей толпе мы запутались в этажах, никак не могли найти нужных нам вещей. И тут попадаем мы на этаж, в котором расположен ресторан. Здесь тоже много людей, все столики заняты. И вдруг за одним из столиков я вижу своих студенческих товарищей. Они уже заметили нас. И один из них машет призывно рукой и зовет. И я узнаю – это же Мишаня. И никак не могу сообразить, почему он здесь очутился. Ведь много лет назад его зарезали в далеком карельском селе. Больше двадцати ножевых ран нанесли какие-то выродки. И еще я вижу рядом с ним Стаса, разбившегося на мотоцикле, и нашего старосту, утонувшего в море. Испуг охватывает меня. Я делаю вид, что не слышу голосов моих однокурсников и жена тащит меня к лифту…

Когда я рассказал ей этот сон, она сразу догадалась в чём дело. И буквально насильно потащила меня в поликлинику. И поначалу врач решил, что есть признаки онкологии. Я окончательно пал духом. Ничего, сказала жена, вспомнила про лифт. И действительно, анализы крови показали, что подозрения на онкологию были напрасны. А значит предстояло еще жить и пока не присоединяться к тому большинству, которые покинули этот свет и справляют общую тризну.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Олег Глушкин) Рассказы Tue, 22 May 2018 16:57:34 +0000
Клуб четырех коней https://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/291-klub-chetyrekh-konej https://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/291-klub-chetyrekh-konej

klub

Я не представляю, как бы выдержал тот длинный и утомительный рейс, если бы не шахматы. Кануло в лету время больших уловов, фирма, нанявшая нашу плавбазу, не отвечала на запросы. Мы дрейфовали по безбрежной глади вод, и капитан напрасно вглядывался в горизонт, где парящая дымка сливалась с легкими перистыми облаками.

Иногда ему казалось, что облака превращаются в силуэты траулеров, он подскакивал к локатору: «Вахтенный, вы что? Заснули? Докладывайте немедленно, я же предупреждал вас!» Но поле локатора, прочерчиваемое зеленой стрелкой, было также пустынно, как гладь окружающих нас вод. И тогда капитан уходил в каюту, запирался там и появлялся лишь на следующий день с опухшими глазами и отеками под ними. Не унывал только Сикорский, неведомо как попавший на нашу плавбазу научник из несуществующего уже института по исследованию миграции рыбы. Он знал, что никто уже не отзовет его с промысла, никто не закажет ему билет на самолет в инпорту, и принимал как должное такой поворот в своей судьбе, напрочь связав ее с нашей плавбазой. Его каюта и была прозвана «Клубом четырех коней». Шахматные баталии там продолжались день и ночь.

Он-то и привел в этот клуб капитана. Ибо оказалось, что капитан наш признанный всем промыслом игрок, не знающий поражений. И надо было игрой отвлечь его от тяжких дум и сомнений. В первый же день капитан с треском разгромил Сикорского. С каждым своим удачным ходом капитан заметно оживлялся. Если его пешка шла в ферзи, он кричал: пошел проходимец! Если победа была близка, приговаривал: недолго мучилась старушка! Во второй день капитан с блеском разгромил считавшегося неплохим игроком рефмеханика Штоса, не буду утверждать, что это была фамилия, возможно, прозвище, потому что, получив какую-либо команду, он всегда переспрашивал: что-с. На третий день жизнь на судне оживилась, ибо на радостях капитан разрешил выдать команде по бутылке сухого вина. Вино это полагалось выдавать в жаркие тропические дни, но все понимали, что тропиков нам не видать, там теперь наших траулеров вообще не было, а если и были, то ходившие уже под другим флагом или проданные на металлолом. Каждый знает, что в сухое вино можно кинуть палочку дрожжей, подождать несколько дней и это будет нормальная выпивка. Так что повеселился капитан, повеселилась и вся команда. Я понимал, что мне не стоит играть. До этого у меня не было ни одного проигрыша. И глядя на игру капитана, я был уверен, что легко его одолею. Чтобы избежать соблазна и не играть с капитаном, я уходил на верхнюю палубу. Я тоже был живым человеком и, может быть, не менее капитана переживал безрыбье. Игра успокаивала меня, и теперь лишенный ее, я бродил по палубе сам не свой.

Капитан, по-видимому от Сикорского, выяснил, что я у всех выигрывал. Его торжество победителя и лучшего игрока было бы, конечно, не полным, если бы он не обыграл и меня. Сикорский стал меня уговаривать сыграть. Отступать было некуда. Мы сыграли подряд четыре партии, и во всех я выиграл, уже в дебюте я захватывал центр, а к середине игры имел материальное преимущество, до эндшпиля дело не доходило. Лицо капитана налилось кровью, даже лысина покраснела. «Тебе подсказывают!» – нашел он объяснение своим проигрышам. Да кто же, спросил я. - Как кто, Сикорский! – Да я молчал как рыба, - объяснил хозяин каюты. – Ты молчал!? – возмутился капитан. – Да ты все время хмыкал. У вас есть условные знаки! Ты хмыкал и чесал левое ухо! - Хорошо – я уйду – сказал Сикорский. – Признался! – обрадовался капитан и стал быстро расставлять фигуры. Сикорский ушел, а взамен его набилась полная каюта болельщиков. По плавбазе уже прошел слух, что капитан проигрывает. В этой пятой партии я поставил капитану спертый мат - конем при жертве ферзя. Такое случается не часто. Мечта любого шахматиста. Жаль, не было Сикорского, он бы оценил красоту этой партии. А тут вместо одобрения, чтобы как-то поддержать капитана, боцман зло заметил: «Флагманские, они только в шахматы и умеют играть!» Остальные болельщики тоже были явно не за меня. Они в отличие от меня, дурака, понимали, что эта партия может лишить команду сухого вина. На лицах у всех было написано осуждение. И видя общее сочувствие, капитан сказал: «Некоторые умеют делать два хода подряд». Я хотел возразить, но не успел, ибо капитан вскочил из-за стола и так хлопнул дверью каюты, что на плавбазе задрожали все переборки.

На следующий день, когда в каюте Сикорского собрались судовые любители старинной игры, наш клуб четырех коней было приказано закрыть. По судовой трансляции была передана команда капитана: «Всем свободным от вахт занять места при заведованиях и приступить к профилактическому ремонту».

И остались в клубе два человека – я да Сикорский, он – научник не имел своего заведования, я флагманский специалист тоже не был подчинен капитану. Играть вдвоем без зрителей было вовсе не интересно. И тогда Сикорский предложил сыграть на буфетчицу. Я сначала не понял его. Ну что ты, совсем, что ли зачумился, - сказал Сикорский, кто выиграет, тот и будет ее иметь. Я засмеялся: Она что, вещь, что ли? Надо в первую очередь ее согласие. Он сказал, что пусть это меня не волнует, с ней он обо всем договорится. Буфетчицей у нас была толстенная грудастая женщина лет сорока, была она единственной женщиной на судне. Это раньше на плавбазах было полно женщин, а в этот рейс – обработчиками в рыбцех женщин не брали, в кадрах скопилось слишком много матросов, готовых на любую работу. И хотя буфетчица была единственной, я что-то не заметил, чтоб кто-нибудь на нее польстился. Неужели Сикорский от скуки затеял с ней любовные игры? Возможно, теперь хочет от нее избавиться и навязать мне.

Мы расставили фигуры, я играл рассеянно, и все мне виделась наша буфетчица, и это видение заслоняло мне черно-белые поля. И тут наступило мое фиаско. Я, как самый последний безразрядник, не заметил вилки и лишился ферзя. Сопротивляться дальше не имело смысла. Здесь не мог помочь мне весь мой турнирный опыт и все мое знание теории. К тому же, это был желанный для меня проигрыш, потому что и представить я не мог, как это у меня будет с буфетчицей. Я обрадовался проигрышу. Сикорский обрадовался выигрышу. Он сплясал джигу в каюте и с победным кличем выбежал на палубу.

Не хотел оставаться в проигрыше и капитан, он все-таки нашел на меня управу. Ранним утром меня разбудили по трансляции: флагманскому механику срочно выйти на палубу для пересадки. Что за шутки, думал я, протирая глаза. Пять утра! Какая пересадка. Я все-таки поднялся на верхнюю палубу. Нет, это был не сон: у нашего борта болталось на волне маленькое суденышко. Плавбаза стояла почти неподвижно, а эту кроху качала невидимая нами волна. Солнце вот-вот должно было взойти, небо уже посветлело. Я увидел приготовленную для пересадки сетку и рядом с ней улыбающегося капитана. «Вот сейчас тебе надерут шею, вот сейчас ты почувствуешь свое ничтожество, пижон!» - сказал он, но злобы не было в его речи. Он просто решил позабавиться. Не знаю, уж каким образом ему удалось отыскать в океане маленькое суденышко промразведки, как удалось узнать, что там есть технолог – мастер спорта по шахматам. Он приманил это суденышко обещанием пресной воды. Я видел, как моторист растягивает шланги. «Пока подают воду, - сказал капитан, - сыграешь с мастером спорта, узнаешь разницу!» Отказываться было не солидно, и я залез на сетку. Лебедка затрещала, меня вознесло вверх, а потом мягко опустило на зыбкую палубу пришвартованного судна. Никто меня здесь не ждал. Тихо и пустынно было на узкой палубе. И наконец, из кормовой надстройки вылез заросший черной щетиной человек, при ближайшем рассмотрении оказавшийся Давидом Фишманом, моим земляком и школьным товарищем. Он был чемпионом нашего города и мастером спорта, так что капитан не ошибся.

Он бросился ко мне с криком: «Два псковича в океане встретились! Глуха! – назвал он меня по школьному прозвищу – Ты ли это!»

- Фишка! – вспомнил я его прозвище. – Дружище!

Мы обнялись, и он дыхнул на меня таким перегаром, что впору было закусывать.

Мы пошли в его каюту, где я увидел самогонный аппарат не известной мне конструкции и вынужден был испробовать фишкино варево. Я долго пытался ему объяснить и про капитана и про шахматы. «Да на кой они тебе, шахматы! С кем здесь играть? Я свои выкинул за борт! Давай лучше еще по одной за встречу!» Когда мы выпили по четвертой и меня стали звать на пересадку, я спросил чемпиона нашего города: «А что же мне сказать капитану, он же очень расстроится, если узнает, что мы с тобой не сыграли, ведь он только ради этого затеял швартовку. Будет скандал!» Давид засмеялся: «Да скажи ему, что сыграли вничью!»

Но когда я ступил на палубу нашей плавбазы, никто не стал меня расспрашивать об игре. Боцманская команда спешно скидывала швартовые. Двигатели работали на полную мощность. Мы срочно уходили на двадцатый градус. Оказывается, капитан этого суденышка из промразведки сообщил нашему капитану, что там на двадцатом градусе простаивают суда-ловцы, потому что обслуживающая их база снялась в порт. Рыбы там было навалом. Через сутки мы в этом убедились. Все были довольны. А капитан стоял в рубке счастливый, в белой рубашке, словно жених. Он приобнял меня за плечи и сказал: «Чтобы мы делали без шахмат! Это самая мудрая игра». Нельзя было с ним не согласиться.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Олег Глушкин) Рассказы Thu, 03 May 2018 16:28:40 +0000
Гамбит Фрадкова https://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/287-gambit-fradkova https://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/287-gambit-fradkova

gambit

Петр Фрадков в своё время был известен среди шахматистов изобретением особого гамбита, который поначалу назвали кёнигсбергским.

И не потому, что Фрадков впервые применил его в своем городе, который совсем по-другому стал называться. Дело в том, что это был перевернутый гамбит, в котором в ответ на предложенную белыми жертву пешки, черные отвечали своей жертвой, и в результате рядом с доской росла гора пожертвованных пешек и всё это походило на стремительный штурм города. Главный соперник Фрадкова Марк Бызов, против которого Фрадков впервые применил эту серию жертв, удивленно воскликнул: Да стоило ли городить эту королевскую гору! Жертвы ради жертвы! Он был уверен в победе, и проиграл уже на тридцать первом ходу. Потом чемпион города Олег Дементьев изобрел простое противоядие этой лавине жертв, он просто не принимал их, и легко побеждал тех, кто решался применить такое рискованное начало. Но победы Дементьева не охладили Фрадкова, он неизменно украшал партию своим гамбитным началом. И в конце концов гамбит этот признали и среди шахматистов он получил название «Гамбит Фрадкова». При этом такой известный шахматный теоретик, как сам Шухов, настоятельно советовал Фрадкову составить учебник гамбитных дебютов. Но было не до учебника – надо было защитить диссертацию, и на это уходили все силы. Да и не жаловал Фрадков проторенных путей в игре, во многом полагаясь на импровизацию.

В молодости Фрадков любил вводить противника в состояние паники, закручивая в середине доски хоровод не совсем корректных жертв. С годами он стал сам себя запутывать, интуиция не спасала. Его постоянный шахматный партнер Дорохов не раз повторял ему: с молодежью в эндшпиль. Да, конечно с годами, переполненный опытом, мог бы себе позволить трезвый расчет. Но тогда исчезал смак игры. А ведь в шахматах не только азарт нужен, важен результат. А вот результаты становились все хуже. Даже в заводской команде его стали сажать на предпоследнюю доску. На выездные матчи брали охотно, он никого не подводил, ездил постоянно в Польшу, командировочных не просил. От ответственных игр старались отстранить. А тут, не далее как вчера зашел к нему в сварочную лабораторию сам Мамедов, главный инженер, поинтересовался - готовы ли анализы никелевого сплава, потом сказал как бы вскользь, мол, тут к нам из Питера гости будут, наши главные поставщики, хотят силами помериться. Давай тряхни стариной. Фрадков обрадовался, но вида не подавал. Кивнул только. Потом сказал, а почему бы и нет. Это раньше Питер игроками славился. А теперь их и след простыл. Там, на приборостроительном никогда сильных шахматистов не было. Мамедов же, напротив, был другого мнения, сказал, что команда там будь здоров, а на первой доске будет сам директор играть. Кстати он был мастером или кандидатом, как и ты. Возможно, Фрадков, тебя и посадим на первую доску. Хитро усмехнулся, рот растянул кривой улыбкой и не ожидая реакции Фрадкова, резко крутанулся на высоких каблуках, и почти выбежал из лаборатории

Время, когда шахматы приносили радость победы, когда в них заключался весь мир, давно прошло. Почему именно шахматам отданы были годы? Жертвовал ради них всем, впрочем, очевидно, далеко не всем. Быть только шахматистом не позволяла жизнь. Когда оканчивал школу – был выбор – или ехать играть на первенство страны, или поступать в институт. Мать на коленях упрашивала: Какие шахматы? Надо получить профессию, надо обеспечить себе нормальную жизнь. Бесполезно пытался ей объяснить, что шахматы самая престижная игра, что это даже не игра, это искусство, что мастера и гроссмейстеры на турнирах получают большие деньги. Она этому не верила. И правильно делала, ведь получают призеры, чемпионы. Вернее, получали. Мать не дожила до сегодняшнего времени, могла бы сказать: а что я говорила? Даже признанные мастера сегодня ничего кроме расходов от игры не имеют. На соревнования ездят за свой счет, вместо денежных призов получают грамоты. Кто мог подумать, что всё так резко переменится.

Так что мать была права, когда выговаривала отцу за то, что тот принес в дом эту неизвестную ей игру. Отец работал в комендатуре, время было послевоенное голодное, бывшие завоеватели немцы в драных шинелях ходили по дворам без всякого конвоя, выпрашивая милостыню. Бабушка, у которой на войне погибли четыре сына, наливала в протянутые котелки остатки супа. Сами жили впроголодь. А тут ещё и гражданские немцы оставались. Их ведь тоже надо было кормить. А с какой стати. Отец ворошил остатки волос на голове и сам себя спрашивал: Они бы нас кормили? Бабушка молчала, отец многое повидал, с ним не поспоришь. Жили все как на привале, не думали, что останутся здесь надолго. Бабушка постоянно ворчала на отца, говорила, что зря поддались его уговорам, приехали в чужой край, иногда и мамаша присоединялась к ее ворчанию. Говорила, что отцу нравится форма и он никак не может закончить войну. Пропадает в своей комендатуре. Совсем не думает о доме. Надо отсюда выбираться. Отец отмалчивался. Он уезжать никуда не собирался. Того города, где они жили до войны, теперь не существовало, сожгли дотла, смели с земли шквальным огнем артиллерии и бомбежками. В этом чужом городе тоже было много разрухи, но не такой сильной. На окраинах сохранилось много домов в рабочих поселках и за центральным парком даже отдельных красивых зданий, так называемых коттеджей и дач. Туда можно было бы переехать, но жить на окраине было ещё опасно. А нынешний их дом в центре города требовал ремонта. Крыша протекала, вместо развороченной снарядом красной черепицы застелили дыры кусками толя. Окна в гостиной были закрыты досками и фанерой. Но детство есть детство – был зато простор для игр, развалки и брошенные дома манили своей таинственностью. Играли в войну, прятались в подземельях, дрались улица на улицу. Петя Фрадков рос слабым, сказались годы эвакуации. Начал он свою жизнь в засушливых казахских степях. Из того времени не помнил почти ничего, но мать рассказывала, что ели жмых, корешки трав, варили суп из лебеды. Вырывала тебя не раз из когтей смерти. А ты даже не плакал, сил у тебя совсем не было.

Сейчас не мог понять, вспоминая послевоенное время, почему играли в войну. Столько бед принесла эта бойня. Забыть бы ее. Почему манила такая игра, а не страшила? У многих пацанов были и пистолеты и ракетницы, найденные в немецких фортах. Отец строго настрого запретил приносить в дом оружие. И вот, как бы взамен всех этих военных опасных игрушек принес шахматы. Коробка, в которой лежали странные полированные фигурки поблескивала покрытая лаком, когда она раскрывалась, то получалось поле для всех этих фигурок, черные клетки чередовались с белыми, и половина фигурок была белыми, а половина черными. Отец в первый же свободный вечер расставил фигурки на доске, объяснил как называют каждую, как они ходят по этим черно-белым полям. И Петя как-то сразу все запомнил. Туры или ладьи ходили по прямой, конечно, были больше похожи на крепости, но вот двигались далеко вроде как ладьи плыли. Королева была самой грозной, во все стороны мчалась на любое расстояние, готовая всегда защитить своего короля и скушать чужого. Правда, короля не брали. Давали ему – шах, предупреждали – убегай, а если убежать не мог, то и конец игры – мат! Лучше всех и непредсказуемее всех были кони, скакали через фигуры в разные стороны. Он сразу полюбил коней и сохранил эту любовь на всю жизнь. И ещё любил пешки. Те ходили только вперед. Это была пехота, которая, как и в настоящей войне, гибла прежде всех, но если выживала пешка, дойдя до самого последнего поля, то превращалась в грозную королеву и могла всем другим фигурам отомстить. Не очень подходило этой сильной фигуре нежное название королева. Позже Фрадков узнал, что по-настоящему эта фигура называется ферзь. Ведь, как объяснил отец, шахматы изобрели в Индии, а ферзь это всесильный визирь. И те фигуры, которые зовем офицерами, надо называть слонами. С этим нельзя было примириться. Все таки офицер был из разряда так называемых легких фигур. Было много хитростей в этой игре. И никогда ни одна из игр не повторяла другую. Но для игры обязательно нужен был второй человек. Среди мальчишек в окрестных дворах никого умеющего играть не нашлось.

И Петя каждый вечер старался не пропустить возвращения отца с работы. Терпеливо ждал, пока отец ужинал и выпивал свои неизменные сто грамм, молча стоял за его спиной с шахматной доской. Потом играли, сидя на кровати. Стол был один и занимать его игрой мать не позволяла. Вскоре Петя стал обыгрывать отца, и тот теперь под любым предлогом отказывался от игры. Конечно, уставал на работе, в комендатуре было полно дел, выселяли немцев, добывали для города лекарства, ловили бывших эсэсовцев, да и своих бойцов, которые приученные к крови в большую войну, не раз схватывались не только с пленными, но и своими однополчанами. Не давали прохода женщинам. Все жаждали скорейшей мобилизации, хотели вернуться в свои семьи. Отец, хотя и арестовывал их, но сочувствовал им. Ведь он был с женой, а они были лишены своих жен. Люди прошли кровавую войну, в грязи, в окопах, без отпусков, со скудным пайком, хотели получить награды от жизни. Отца постоянно осаждали с просьбам.

Отец буквально засыпал на ходу, ему иногда приходилось работать и ночами. Приставать к нему с игрой мать запрещала. У него очень ответственная и опасная работа, объясняла мать, для него война ещё не кончилась, а там на войне он много сил оставил, чудом уцелел, ты это понимаешь. Петя, конечно, все это понимал, он уже готовился к школе и свободно читал газеты. Книги были только немецкие, их можно было листать и смотреть картинки. Одна книга была про шахматы, ее Петя сам нашел в соседнем брошенном доме, но прочесть смог только через несколько лет. Она то и стала для него первым учебником дебютов.

Во втором классе Петя часто пропускал уроки, болезни одна за другой накидывались на него. Весной, когда заканчивали учёбу, случилась тяжелая ангина. Мать уехала в командировку, бабушка к тому времени еле ходила, отец пропадал на своей работе. Петя лежал покинутый всеми. Рядом с кроватью на доске были расставлены шахматы, но играть было не с кем. И вдруг навестить его явилась девочка, которая сидела на парте перед его партой, на косы которой он уже поглядывал не без волнения. Вообще, это была самая красивая девочка в их классе, у нее были большие раскосые глаза, и говорила она тонким голосом, растягивая слова, говорила загадочно, словно рассказывала волшебную сказку. Звали ее Тасей. Вот до сих пор помнил Фрадков это имя. Лежал он в тот ее приход под одеялом без трусов, и это тоже как-то волновало его, хотя он и не понимал ещё тогда причину волнения. Она рассказывала о том, как всем классом ходили на экскурсию в заброшенный форт. Таких фортов было много в окрестностях, но это был самый главный форт, откуда маршал Василевский командовал войсками. Но главное для Таси, как и для всякой девчонки, было не в том, как маршал командовал, а в том, что она нашла подснежники, что первая заметила цветы. Так что говорить с ней было не о чем. Но – о чудо, она заметила шахматы и сама предложила сыграть партию. Оказывается ее брат был чуть ли не чемпионом города и научил ее игре. Ходила она правильно, зевков особых не делала, но играла без азарта, осторожно. Без особого труда он обыграл девочку, выиграл целых четыре партии. И когда вернулся с работы отец, он застал Тасю чуть ли не в слезах и стал выяснять. Наверное, подумал, что сынок обидел девочку, и когда узнал причину слез, обрадовался и засмеялся.

Отец судил по себе, время было такое, с войны мало кто вернулся, нехватка была мужчин. Когда отец приходил поздно, Петя слышал, как ругались они с матерью. Он не понимал почему. Для него они были одинаково любимы. Но ведь они были ещё и мужчина и женщина. И было такое чувство у них – ревность.

Он тогда тоже что-то подобное испытывал, когда Тася не обращала на него в классе никакого внимания, отдавая предпочтения его товарищу Алику. Он еще, когда болел, понял, что Тася больше не придет его навестить, но все-таки прислушивался к каждому стуку в дверь. А отец, понимая его состояние, сказал очень верные слова. Никогда, сказал отец, не выигрывай подряд у того, с кем хочешь дружить. Будешь выигрывать подряд, потеряешь друга. Был отец прав, года подтвердили его правоту. Да и куда за примером было ходить, когда отец сам избегал игры. Не хотел проигрывать.

Нашелся в классе еще один игрок Алик Башин, да и жил он совсем рядом. Небольшой вишневый садик разделял их дома. Сначала они гоняли вместе футбол. Мячей тогда настоящих не было, тряпичный самодельный мяч плохо летал, да и ногам было больно. Так что, когда обнаружилось, что оба умеют играть в шахматы, летние каникулы прошли весело и интересно. В день гоняли по сто партий. Игра никогда не надоедала. У Алика была большая круглая голова, наверное, в ней вмещалось множество шахматных комбинаций. Выигрывали по очереди. Победам радовались, проиграв, не злились на противника. Стали друзьями, не разлей вода. Потом вместе играли за школьную команду. Фрадков стал обыгрывать друга, но помня совет отца, иногда позволял тому выиграть. Алик эти уловки хорошо различал и злился. Играй без зевков, возмущался Алик, кто же зевает на ровном месте. Сам Алик специально зевал, когда играл с Тасей, она тоже была в школьной команде. И в старших классах Алик выиграл свою главную партию, Тася и он стали неразлучной парой.

То, что Фрадков начал всех в школе обыгрывать, произошло не сразу. И если бы не встреча с Вальтером, неизвестно как бы все сложилось. Этот пленный немец отличался от других пленных своей опрятностью, он брился, шинель его хотя и была поношенной, но аккуратно починена, правда, в глазах его была та же тоска, как и у всех пленных. Он случайно зашел во двор, когда Петя с Башиным, расположившись на скамейке, играли очередную, возможно, тысячную партию. Зашел он в поисках работы, предлагал наколоть и напилить дров. В услугах его не нуждались. Но никто его не прогнал. Он встал около скамейки и молча наблюдал за ходом партии. Потом не выдержал, когда Башин упустил возможность заматовать фрадковского короля, и стал что-то объяснять на немецком, потом, опасаясь, что его прогонят, долго извинялся. Конечно, он хотел сыграть, но играть с немцем они не стали. Через день Вальтер, теперь они уже знали, как его зовут, опять появился в их дворе. Как раз в этот день игру прервала мамаша Башина, надо было срочно ему сходить в магазин. Петя остался ждать. И так случилось, что согласился сыграть с немцем. Тот быстро его обыграл и поспешно удалился. Подошло время проверки, и хотя немцы бродили расконвоированные, им полагалось в определенное время быть на месте. Потом так получилось, что Алик Башин после третьего класса уехал с родителями на лето в родную Белоруссию. И Вальтер стал партнером Фрадкова. Незнание языка не было препятствием, шахматы оказались понятными на любом языке. Однажды Фрадков показал Вальтеру книгу про шахматы на немецком языке. Вальтер бережно прижал ее к груди. Потом быстро расставил шахматные фигуры. И показывая на картинки в книге, стал двигать фигуры. В книге было записано, как надо играть, на шахматной доске по ее краям Вальтер нарисовал немецкие буквы и цифры. Петр сразу сообразил, как можно передвигать фигуры, читая записи в книге. Главное из всего этого было то, что есть различные начала в партиях, они назывались дебюты, их можно запоминать и применять в игре. Из всех этих начал выходило, что в дебюте надо захватывать центр. Петр и раньше об этом догадывался. Но было и новое. Оказывается, чтобы захватить центр и атаковать стоило жертвовать пешки, а иногда и фигуры. Это называлось гамбитом. Вальтер принес потрепанный немецко-русский словарь и стало общаться намного легче. Вальтер показал, как делается спертый мат. Это вообще была песня. Захватывало дух. Ведь сначала под прикрытием коня врывалась на последнюю горизонталь королева и давала шах, король прижатый в угол никуда не мог пойти. Но королеву можно было убить, ее спокойно брала ладья и тем самым своя же ладья окончательно запирала своего короля и конь в победном прыжке ставил мат. Петр быстро все схватывал. Запоминал дебюты, целые партии, запоминал и немецкие слова, потом это в жизни пригодилось, когда делал диссертацию. В то же послевоенное время, конечно, и не предполагал, что его будущая научная работа будет близка к работе Вальтера. Рассказы Вальтера о том, что тот был ученым, специалистом по каким-то несимметричным уравнениям и упругости сплавов и пластин, были совершенно не понятны и не имели значения. Оказалось, что до войны он учился здесь, в университете. Но мог ли быть университет у фашистов? Вызывало также много вопросов его участие в войне – почему же он пошел воевать, почему не повернул свое оружие против фашистов…

Отец, который прошел все годы войны на передовой, повидал всякие страшные события, а теперь занимался не только устройством и снабжением переселенцев из России, но и пленных, часто говорил матери о пленных с презрением. Злобы в его словах не было, мстить им всем подряд он не собирался, но возмущался, когда бабушка говорила, что немцы умирают от голода и надо бы их отправить в Германию. Отец смотрел на бабушку, как на непонятливую ученицу. Выдумала, мамаша, - говорил отец, - видела бы, как они наших пленных морили голодом, как издевались над людьми. Пусть понесут наказание.

И когда отец обнаружил, что Петр якшается с пленным и даже играет с ним в шахматы, он просто взорвался. Досталось матери. Кричал на нее, как будто это она, а не Петр играла с немцем.

- Ты что, совсем ничего не понимаешь! Я помощник коменданта! И так уже пошли разговоры, что мы их распустили. Они должны расплатиться за все наши страдания. Если бы ты, хотя бы раз увидел рвы, переполненные убитыми – женщинами, стариками, детьми, ты бы не допустила, чтобы твой сын забавлял фашиста!

Петр защищал мать, она ведь не причем, пытался объяснить, что Вальтер не фашист, что он ученый. У него в Кёнигсберге была лаборатория. Тем хуже, - не успокаивался отец, - значит, все понимал, значит, не просто силой его погнали в Россию, наверняка пошел добровольно, наверняка грабил и убивал. Мы когда концлагерь освобождали, поймали эсэсовца, офицера, так тот все кричал, что он композитор, а заключенные рассказывали, что зверь зверем был, не просто убивал, а забавлялся, куражился над человеком. На скрипке, да, играл. Мы ту скрипку Давиду отдали, сыном полка был у нас, вот это был точно композитор, а этого эсэсовца на растерзание заключенным отдали. Мокрого места от него не осталось.

- Успокойся, - останавливала отца мать, - ребенок еще ничего не понимает, дети не должны быть жестокими, а пленные что? Нельзя всех под одну гребёнку стричь. Пусть восстанавливают то, что разрушили, пусть поработают. Но, конечно, не в Германию отправлять, а в другие, наши города, русские. А здесь, ещё не известно, будем мы жить или нет…

Тогда сразу после войны мало кто верил, что край этот останется нашим, что станет родиной для детей… У всех под понятием родина были свои места. Когда выдавался отпуск, говорили – поедем на родину, поедем в Россию. И даже полагали, что не всех немцев выселят, а тех, кто отсюда родом разрешат оставить. Это обрадовало Петра, ведь Вальтер был родом отсюда. Но слухи эти оказались ложными, вскоре в городе немцев почти не осталось.

Сейчас понимал, что хорошо было бы, если Вальтер остался, и партнер нормальный для игры, и в напряжении пластин разбирается. Сварочная лаборатория, где теперь работал Фрадков как раз и занималась напряжением в пластинах, под понятие пластины подходили все корабельные переборки, и проверять надо было в первую очередь главные прочные переборки, несущие основные нагрузки на кораблях и подводных лодках. Когда Фрадкова выжили из научного института, он нашел прибежище в заводской лаборатории, благо заведующий лабораторией был любитель шахмат. У него не приходилось подолгу отпрашиваться в поездки на турниры. Другое дело в институте, там защитившиеся молодые ученые должны были читать лекции, замену лекторов не разрешали. Шел на докторскую, столько было затрачено трудов, столько сделано замеров на кораблях, столько выстроено диаграмм. И надо было единственное – бросить играть в шахматы, не тратить силы на многочисленные турниры, не тратить столько нервов для получения кандидата в мастера. И получилось – за двумя зайцами погнался – и докторскую не одолел, и мастером спорта не стал. В шахматах ведь так – получить разряды от пятого вплоть до первого при желании и упорном труде может каждый. Стать кандидатом в мастера тоже можно, лишь было бы в городе достаточное число и кандидатов и мастеров, а вот к мастеру путь более тернист, уж не говоря о гроссмейстере. Вроде бы и играли многие гроссмейстеры без особых выдумок, смотрел их партии и почти всегда угадывал очередной ход. И все-таки были ещё и шахматные гении, непредсказуемые, точные как машина, блестящие комбинаторы, видящие позиции на доске на десятки ходов вперед.

Но гении не рождаются на пустом месте, должны быть сотни, тысячи игроков, из которых избирается гений. Сейчас же шахматы вдруг перестали интересовать и прессу, да и всех людей. Возможно, надо зарабатывать, не до шахмат. Но ведь и в советское время шахматисты не бросали свою работу. Но какая когорта! Сколько внимания! Почти все знали – кто чемпион, с кем играет за звание, кто победил на очередном турнире. А если игралось командное первенство болели за своих - и те всегда побеждали. Эти шахматные победы сглаживали и голод, и послевоенную разруху. Можно было гордиться за свою страну. И всё началось с Ботвинника, шахматного доктора, интеллигента, не балующего партнеров и болельщиков фантастическими жертвами. Фрадкову не очень нравилась такая игра. Но нельзя было не восторгаться тем, как точно и уверенно Ботвинник вел свои фигуры к победе. Ему не было равных. И подросли его ученики. Один за другим становились чемпионами, победителями на международных турнирах. Фрадков тоже мог бы попасть в их число. Опять виною всему была нерешительность. Именно в те годы, когда блистал Ботвинник и набирал учеников в свою школу, Фрадков только ещё заканчивал институт и был увлечен расчетами пластин. После диплома можно было ехать играть в столичном турнире, и он отказался, надо было заканчивать опыты по скручиванию пластин, надо было налаживать жизнь, родился сын, не было квартиры. Можно было, конечно, всем пожертвовать, бросить все ради шахмат, но давили со всех сторон и жена, и мать, да и научный руководитель трижды лауреат был в восторге от его выводов. Этот лауреат, похожий на гнома, все время теребивший свой нос, обладал громовым басом. На всех наводил страх. Фрадкова приблизил к себе. Выдумал теорию о том, что человек может силой мысли проникать в толщу металла. Был убежден, что Фрадков видит как напрягается сталь при нагрузке. Это была, конечно, выдумка. Но то, что Фрадков сам ощущал возможность проникновение в тайны материи, в квантовую теорию, было правдой. Лауреат говорил о дипломе: это готовая докторская. Докторской не вышло. Кандидатскую получил, и то не сразу. А в шахматах его начали обгонять. Ещё недавно игравшие, как и он, в студенческих командах, становились чемпионами. Блеснул Таль, сумасшедший фанат, способный на такие жертвы фигур, которые никто не мог предположить. Из университетской шахматной команды заблистали Корчной и Спасский. И наконец, на западе появился Фишер, более фанатичный, чем Таль, ничего не хотевший знать кроме шахмат. Но Фишер был временным явлением – спокойный Карпов стал затмевать его. А кто сейчас играет на первенство мира? Где они, российские гении. Перестройка смела шахматы, опустила их ниже плинтуса.

На днях обо всем этом заговорили с начальником лаборатории Спешневым. Тот тоже считался сильным игроком, был шахматным болельщиком, ездил специально в Москву, когда там проходили матчи на звание чемпиона мира. Потом он резко забросил свое увлечение. Они были ровесниками, но Спешнев выглядел намного старше. Виной тому были залысины и довольно таки заметный круглый животик. Да и походка этакая вальяжная, неторопливая. Было время, они даже были соперниками, сошлись в турнире на первенстве города. Спешнев занял предпоследнее место. Фрадков тоже не стал чемпионом, но всё же, почетное третье, давало подтверждение кандидатского звания. И рейтинг у Фрадкова в те годы был высокий. Оба были молодыми специалистами, оба защитили диссертации. Как-то сошлись в гостях у общего знакомого. Было новоселье. Было много шахматистов. Закончился турнир, и никто не хотел гонять блиц, как обычно было принято в их компаниях. А Спешнев даже публично поклялся бросить шахматы. И потом, когда шли домой вместе, целый монолог произнес о вреде шахмат. Странно было слышать от человека, отдавшего столько времени и сил шахматам о том, что именно шахматы помешали ему успешно продвигаться, что они были заменой настоящей жизни. Был сентябрь, особенно теплый в том году и они сидели на скамейке возле музея Янтаря, потом пили пиво, и долго спорили. Спешнев утверждал, что замена жизни игрой для людей со слабой волей, истинную борьбу, требующую жертв и крови они заменяют бескровными битвами на шахматных полях. Ведь в этих битвах им ничто серьезно не угрожает, а гибель короля всегда временна, он оживает в следующей партии. И никакого смертельного риска.

Фрадков возражал, но не очень активно. Мог бы рассказать о том, что и шахматы несут немалую долю риска, и за игру приходится расплачиваться. Было и такое в жизни. Но без шахмат он не представлял своей жизни, и почему они заменяют жизнь? Здесь Спешнев не прав, они расширяют поле жизни. После того как Спешнев бросил играть он продвинулся, конечно, но большое ли это продвижение. Фрадков тоже мог бы заведовать лабораторией, просто он не добивался этого места, и шахматы здесь не причем.

Спешнев не советовал играть за заводскую команду. Сидели у него в кабинете. Где бы Спешнев не работал, он в первую очередь обставлял со вкусом свой кабинет, обязательно устраивал цветник, на подоконниках вились вдоль стекол самые диковинные растения. Стол свой никогда не загромождал – ничего кроме телефона, никаких бумаг, до недавнего времени висел портрет Ботвинника, но был сменен портретом президента, было такое указание всем начальникам или они сами так делали, в общем, не только у Спешнева такой портрет висел, у главного инженера – даже была цветная фотография, на которой он и президент счастливо улыбались, наблюдая за спуском корабля.

Так вот, сказал Спешнев, сейчас не время для игр, любой вам скажет. Мы утратили мировое первенство, утратили не только в шахматах, но и в науке. Выбирать не приходится. Шахматы подождут. А когда узнал, что сам главный инженер приходил, чтобы просить Фрадкова сыграть и что дело не только в игре, но и в поставках стального проката, сразу перевел разговор на общие темы. Ходил по кабинету, вглядываясь в цветы, поводил тонким носом. Пытаясь уловить ароматы. Наклонился к сидящему на диванчике Фрадкову: Да, милейший Петр Васильевич, мы должны многим жертвовать, откинув собственные амбиции, - сказал он. Сейчас конечно смешно, была такая шахматная лихорадка, я тоже ей был подвержен, и вот - разбежались все.

Он сел на любимого конька, стал обличать всех, кто покидает страну в такое трудное время. И неожиданно сделал вывод: вы ведь должны догадываться, почему мы утратили первые позиции в мире не только в шахматах. Вот из нашей лаборатории уехал главный сварщик Гребельников, был очень перспективным, но нашу зарплату не сравнишь с забугорной. И заметьте, в первую очередь уезжают евреи. А именно они почти всегда были чемпионами мира. Это ещё со Стейница и Ласкера началось, а продолжили наши последыши Ботвинника, всякие Бронштейны, Тали, Корчные. А теперь ещё Каспаров вылез. Вы заметили, что Гребельников похож на Каспарова, если Каспарова побрить – будет вылитый Гребельников.

Да какой же Гребельников еврей, возразил Фрадков, внешнее сходство ни о чем не говорит. Он чисто русский человек. Откуда знать, сказал Спешнев, покопаться поглубже, так в каждом шахматисте можно найти примесь еврейской крови. Вот и у вас, не исключено были грехи у предков, фамилия уж больно подозрительная. Да и шахматист вы отличный, это у них в крови.

Можно было довод о шахматистах и к самому начальнику лаборатории применить, ведь звали его Ефим Иосифович, но разве это о чем-либо говорит. Трудно проследить свой род в нашей стране. Вели родословную князья, дворяне, а люди попроще и на фамилию не имели права – рабы, крепостные, холопы. Сын Ивана – Иванов, сын Петра – Петров, без отца – значит Марьин, Дашин… Но Фрадков – вот загадка, возможно, Спешнев и прав, но какое это имеет значение. Уезжать Фрадков не собирался. В его годы начинать жизнь заново было поздно. Да и не выучил он в свое время английский. Немецкий немного знал, от Вальтера остались слова. В школе немецкий учил через пень колоду. Разве думал, что может пригодиться. Возможно, в этом ещё один прокол в его жизни, сейчас когда ученые разных стран свободно общаются друг с другом, очень нужен английский. Да и шахматисты, которые знают язык, быстрее продвигались в лидеры. Проникали на международные турниры. У нас чужое всегда ценилось больше, чем своё. Международный мастер это не то, что просто мастер…

Спешнев остановился посредине кабинета, задумался, и неожиданно сделал вывод. Мы с вами, глупые люди, мы ошибались. Глупо было играть, когда все проваливалось в тартарары…Идите, Фрадков, не терзайте мне душу…

Тратить на шахматы жизнь глупо, также любила повторять жена. Что шахматы могут дать человеку? Игра хороша до определенного возраста. Забыла, что ведь не сошлись, если бы не шахматы. Еще в школе он ее приметил, она училась на два класса младше, но уже играла за школьную команду. Ей пророчили большое шахматное будущее. Но на первенстве города она в первом же туре была разбита новой восходящей звездой Аней Сегал. Жену тоже звали Аня, но Фрадков называл ее не иначе, как Ануся. Сегал буквально преследовала Анусю, всегда становясь непреодолимой преградой на ее пути. В игре Ануси не было смелости, уж очень осторожно она разыгрывала партию. Очень осторожно бережно брала в руки шахматные фигуры, подолгу держала фигуру в руке, словно согревая, прежде чем поставить на доску. Тогда ему это нравилось, и вся она миниатюрная аккуратная, всегда ухоженная, обещавшая домашний уют, казалось, будет идеальной спутницей жизни. Жена, с которой вечерами можно будет играть в шахматы, разбирать шахматные партии, решать шахматные этюды. А когда они расписались, когда родился сын, уговорить ее сыграть стало очень трудно. Она была такой домашней, ни с кем не хотела общаться, и удивлялась, когда он уезжал на турниры, ревновала к любой шахматистке. Она ревновала даже к шахматной королеве, поправляла его, когда он говорил – королева, говорила, это дворовое название фигуры, ты же считаешь себя шахматистом, называй грамотно – ферзь.

Женщины любят успешных мужчин, когда он блистал и в науке и на шахматных полях, прощалось всё. Когда не защитил докторскую, когда стал терпеть поражения на турнирах, вдруг обнаруживалась ее иная суть. Она становилась ворчливой. Выговаривала ему – пора повзрослеть, наступает возраст, когда надо расставаться с игрушками. Пытался приучить к шахматам сына, но не увлёк. Возможно, совершил обычную свою ошибку, не давал сыну выигрывать. А скорее всего, шахматы не выдержали соперничества с компьютером. Сын часами мог сидеть у экрана, гонять по экрану сказочных героев, стрелять. Никакой мечты в сына не смог заронить. Сын заканчивал школу, и ни разу даже разговора не было о будущей профессии. Мать избаловала его. Ребенок был поздний, жена с ним возилась, во всем старалась ему угодить, не понимая, что этим портит сына. Сказала как-то – главное, не будет шахматистом! Не проиграет свою жизнь! Вот вырвалось у неё такое! После этого Фрадков постарался и выиграл довольно-таки сильный турнир, но почестей особых не дождался, ни сообщений в прессе, ни интервью на телевиденье. Настало другое время. И вместо денежной премии, или на худой конец кубка, даже не грамота, а благодарственное письмо от мэра, правда, в красивой рамке.

Если бы в доперестроечное время во время триумфа советских шахмат он обошел в турнире двух мастеров, о его победе говорили бы все в городе. Послали бы на престижный турнир в столицу, а может быть, и за границу. Да было иное время. По сути страшное, а для шахмат блистательное.

Пожалуй, самая большая доля славы досталась Фрадкову в школьные годы, возможно, тогда-то он исчерпал её лимит.

Уже в пятом классе он играл на первенство города среди юношей. Директор школы фронтовик однорукий Ефремов был большой любитель шахмат. Ни с него ли началась серия начальников Фрадкова, обожавших старинную игру. Предстояло играть в решающем предпоследнем туре с рыжим Марком - чемпионом Спартака – грозой не только юных шахматистов, но и взрослых мастеров. Директор зашел в класс, когда все склонились над партами, решая сложные задачи о вытекании воды в бассейне. Всех тогда стригли под ноль. Как среди этих стриженых голов обнаружил он голову Фрадкова, неизвестно. Он подошел к парте Фрадкова и своим властным директорским голосом спросил, обращаясь к учителю арифметики. Почему Петр Фрадков ешё здесь? Ему предстоит сегодня сложная игра. Ему надо отдохнуть перед игрой! Учитель арифметики сжался в размерах и стал оправдываться. Я знаю, сказал он, я ведь не против отсутствия Фрадкова на уроке. Но, я думаю, что математика нужна любому, особенно шахматисту. Расчет, везде должен быть расчет. Сколько фигур нападает, сколько защищает. Какая пешка быстрее пройдет в ферзи. Математик тоже увлекался шахматами. Что вы мне объясняете, вскипел директор, Фрадков выиграл почти все партии. Он считает не хуже, а лучше нас с вами.

Петр поднялся из-за парты и пошел к двери. За его спиной все ещё гремел грозный бас директора. За контрольную, не решенную до конца, он получил отлично. Рыжего Марка одолел, ошеломив его своим отчаянным гамбитом.

Тогда в школе Фрадков становился все более популярным. Рос он хилым, часто болел, остриженный, как и все, наголо. С крупной головой, торчащими в стороны ушами, он наверно тогда был похож на инопланетянина, какими их изображают в современных журналах и книгах. Несмотря на это никто к нему не приставал, не отнимал завтраков, и он даже был принят в общество пиратов, куда из младших классов принимали самых крутых и смелых. Принимали на пустыре, где осталась высокая стена от какого-то разбомбленного здания. Вела наверх винтовая лестница, заканчивалась она небольшой площадкой на самом верху. Ставили на колени на эту площадку. Высота была приличная. Завязывали глаза. И главный среди пиратов, вечный второгодник по прозвищу Лунь, толкал тебя в грудь, и если испугался и хватался за него, боясь упасть, то в пираты тебя не брали. Надо было проявить выдержку. Упасть никому не давали, подхватывали с двух сторон. Лунь был переростком, таких в школе было немало, во время войны негде было учиться тем, чьи семьи не успели эвакуироваться, вот и пошли в сорок пятом в школу в первый класс десятилетние и даже двенадцатилетние. Лунь тоже любил играть в шахматы, был в восторге от игры Петра. И говорил всем из своей пиратской братии – чтобы не один волос с головы Фрадкова не упал. Было непонятно откуда взяться волосу, стригли их под ноль регулярно. Казался Фрадков совсем маленьким. И когда стал играть на первенство города, долго не хотели допускать к соревнованиям. Не верили, что ему уже тринадцать лет.

Шахматы приносили защищенность, но иногда становились тяжелой обязанностью. После седьмого класса стали пускать на школьные вечера. В то время не было никаких дискотек и на танцах все было строго и чинно – вальсы, краковяки и лишь изредка фокстроты. И следили строго, чтобы в девять вечера все заканчивали и уходили пораньше домой. И не просто учителя следили, а сам директор. Конечно, директору пожилому фронтовику было скучно на этих вечерах. Молодые учительницы танцевали вместе с учениками, а он, наверное, стеснялся своего пустого рукава, сидел в учительской и смотрел на часы, чтобы ровно в девять прекратить разгул веселья. И вот тут-то на него нашли управу. Подговаривали Фрадкова идти в учительскую с шахматной доской. Директор встречал радостно. Быстро расставляли фигуры. И задача Фрадкова была тянуть время, делать такие ходы, которые не давали противнику развернуться и самому не наступать. Партия принимала затяжной характер, длясь два, а то и три часа. И у маленького игрока хватало ума заканчивать партию вничью, когда за окном действительно по-настоящему темнело. Внизу в актовом зале звучала музыка, танцевала с Аликом Тася, а он за время учебы так и не выучился ни одному танцу. Так получилось, что любовные свидания отодвинулись на институтскую пору, а в школьные годы радость и счастье приносили шахматные победы. Он не расставался с шахматами и на летних каникулах, и в пионерских лагерях, и в отпускные поездки с родителями, всегда, в поездах, в больницах находя себе соперника.    

Почему тогда всех побеждал? Было страстное желание победы, с годами оно притупилось. А тогда, даже представить невозможно какое счастье приносила каждая победа. Особенно если партия игралась на виду у многих болельщиков. Шахматы, конечно, не футбол, но когда проходила комбинация с жертвой фигуры и ставился мат, это было равносильно забитому голу. Если бы в зале разрешалось кричать, как на стадионе, стены бы содрогались.

Первенство города проходило в рыбацком клубе. Было все, как на самых больших соревнованиях в Москве. Были демонстрационные доски на сцене. На них шахматисты, помощники судьи, не прорвавшиеся на первенство, повторяли ходы, сделанные игроками. Длинными указками они передвигали плоские фигуры. Вздохами облегчения или отчаяния встречали болельщики очередной ход. Судья строго следил за тем, чтобы из зала не раздавались подсказки. Люстры ярко светили, каждое движение противника было отчетливо видно, лакированные шахматные фигуры скользили по доске, как по гладкому льду, поблескивал начищенный паркет. После окончания шахматных баталий здесь устраивались танцы. В те годы ещё не было дискотек, на танцы пропускались только те, кому исполнилось шестнадцать лет. Юных шахматистов в виде исключения не изгоняли из зала. Почти на каждый тур приходили Алик Башин и Тася, неразлучная парочка. И хотя Петр смирился с тем, что Тася принадлежит Алику, его приятно волновало ее присутствие. Она всячески подчеркивала свое знакомство с Фрадковым. Ей очень хотелось остаться на танцы. В полупрозрачной кофточке с кружевами, в юбке колоколом она была особенно красива. Это вам не школьная форма, делавшая из всех девочек одинаковых монашек. Фрадков и Алик были явно не для нее. Петр замечал, как пристально смотрели на нее парни из морского училища, высокие, в форме. Она, правда, оставалась верной своему оруженосцу Алику Башину, без него оставаться на танцах не хотела, и приходилось его выдавать за участника турнира. Танцевать друзья не умели и с завистью смотрели, как кружит Тасю в вальсе очередной будущий морской офицер. Тогда не по-детски, а по-настоящему Петр осознал, что такое ревность, потому что старый друг Алик Башин стал его раздражать. Алик завидовал победам Фрадкова, а Фрадков завидовал Алику. Они чуть было не разругались, но в это время в их школу перевелась Ануся, сразу же включенная в сборную команду школы. И Фрадков понял – это эта худенькая девочка, с затаенной улыбкой на припухлых губах, его судьба.

Когда заканчивали школу, уже точно определись, что после учебы в вузе, будут сразу две свадьбы. Ехать на учебу, расставаться с Аней Фрадков не хотел. Мать настаивала на своем, и когда он узнал, что Аня тоже едет в Ленинград поступать в институт, прекратил сопротивляться мамашиной воле. Директор школы, правда, настаивал на том, чтобы Фрадкова отпустили играть на первенство страны. Даже приходил к ним, долго разговаривал с отцом. Принес бутылку коньяка и они выпили, один за сына – отличника, другой за талантливого шахматиста.

Потом директор долго пытался объяснить отцу, что поступление в институт никуда не убежит от отличника, а первенство – это шанс, шахматы могут стать счастливой судьбой. Что все великие люди играли в шахматы. Игра развивала и смекалку и воображение. Играли в любых условиях. И Ленин, и другие большевики обожали шахматы, даже в тюрьмах делали фигурки из хлебного мякиша и играли! Директор говорил убедительно, размахивал своей единственной рукой перед лицом отца. Отец нахмурился, скривил губы улыбкой, возразил директору: если бы на фронте или в блокадном Ленинграде кто-нибудь вздумал так использовать хлеб, его бы крепко избили ...

Фронт, это другое дело, соглашался директор, но даже там были шахматные фанаты. В перерыве наш взводный играл со всеми нами без доски и без фигур, он выкрикивал ход – е2-е4, мы хором отвечали – е7-е5. Погиб он, правда, под Вязьмой, взводные долго не жили. А мы продолжали играть, а когда началось наступление, шахматы помогли нам соображать, где идти на прорыв и как делать отвлекающие маневры. И последний свой довод привел директор: большевики ведь тоже победили в восстании, в семнадцатом году, как они в Петрограде быстро и точно захватили все жизненные центры. Явно у Ленина было шахматное мышление. И он сумел применить шахматную тактику на практике.

Лучше бы они в шахматы продолжали играть, прервал его отец, устроили кровавое месиво, играли миллионами, жертва за жертвой. И тут директор согласился с отцом, сказал: Жертвы хороши в игре, а не в жизни.

Петр, слышавший этот разговор, многого тогда не понимал. Ведь в школе тот же директор учил совсем другому, и в комендатуре с военными отец вел совсем другие разговоры. О том, что отцу пришлось воевать в штрафбате, Петр тогда не знал, да и что существуют такие роты, которые посылают на верную смерть, тоже не знал. Поэтому не понимал, почему мать спешно закрыла окно. Тише, тише, - пыталась успокоить спорщиков. Она успела сходить в магазин и принести чернослив. Случайно попал этот чернослив в их магазин. Петр попробовал его тогда впервые. Мать уговаривала мужчин помолчать, выпить по рюмке и закусить черносливом. Водка не примирила их. Каждый настаивал на своем. Эти два человека заботились о будущем Петра, и кто из них был прав, даже сегодня решить Фрадков не мог.

Как обычно перед серьезной игрой, Фрадков любил побыть в одиночестве. Конечно, не бог весть какая будет игра, это не первенство России, и даже не первенство города, просто сойдутся два предприятия, которые очень зависят друг от друга. Что касается дебютов, то ему совершенно не хотелось заглядывать в книги, вспоминать стандартные положения. Это был не интересно, а теперь уже совсем ни к чему. Главное не позволять противнику играть по стандарту, по-книжному. И надо самому быть в форме. Надышаться воздухом, размяться. Фрадков прошел пешком от дома до нижнего озера. Когда-то здесь был замковый пруд, в его воды смотрелся Королевский замок, здесь прогуливались знатные горожане. На скамейках сидели умудренные годами буржуи. Почему им не жилось спокойно, почему они не вчитывались в трактаты о мире, почему не играли в шахматы, сражались бы на черно-белых полях, убивали бы деревянных пешек. То что сегодня люди отвернулись от шахмат, не есть ли это дурной знак…

Раньше везде можно было встретить играющих любителей. И в парках, и во дворах, и здесь на скамейках, стоящих вдоль дорожки, опоясывавшей озеро. Шахматисты появлялись повсюду, лишь только весна приходила в город, и не покидали свои места до глубокой осени. Мечта многих – выйти на пенсию и сидеть под кронами деревьев за шахматной доской. Это не только возвращение в детство, это уход от семейных дрязг и забот, от говорливых жен. Нельзя сказать, что кто-то мешал Фрадкову в доме, эти времена прошли. Давно уже не стало бабушки, ворчливой, но доброй, ушел в иной мир и отец. Сын уехал учиться в столицу. Остались жена и мать. Две женщины-соперницы, каждой из которых казалось, что другая мало заботится о нем. Весна приносила в дом новые заботы, жена стала страстной огородницей, приходилось ездить с ней на так называемую дачу. Брать с собой карманные шахматы, чтобы скоротать время в электричке. Карманные шахматы были и в этот вечер с собой, Фрадков сел на скамейку, стоящую у самого берега, раскрыл изящную коробочку, но расставлять фигуры не хотелось. Весеннее томление, охватившее округу, проникло и в него. Вечер был теплый, стояла безветренная погода, вокруг все цвело, уже распустились клейкие молодые листки на деревьях, заневестились, зацвели алыча и боярышник. Весной не только все в природе оживало, город тоже прихорашивался. Зелень бинтовала развалины. Хотя прошло после войны уже более четырех десятков лет, развалины на месте прежних зданий еще оставались. Среди камней и кирпичей пробивалась трава, даже в окнах разрушенных домов селись зеленые жители – робкие деревца и даже цветы.

Весна и осень лучшая погода для шахмат. И не жарко и нет холодов. Город тоже словно создан для шахмат. Играть в жаркой стране - ничего хуже не придумаешь, пот застилает глаза. Фрадков испытал уже один раз такое удовольствие в африканском Дакаре, куда зашло научное судно, на котором испытывали покрытие пластин трехслойкой. Еще хуже – холод – мысли стынут, ни одного шахматного чемпиона не дали ни Якутия, ни Чукотка. Зато и в довоенные времена, в Кёнигсберге, и в послевоенном Калининграде шахматистов было множество. Конечно, когда человек достигал заметных успехов в Калининграде, его засасывала Москва, но корни оставались здесь. И не отсюда ли начали свой поход шахматы в Россию. Почти все европейские монархи играли в шахматы. Какие только шахматные фигуры им не дарили. И из слоновой кости, и из янтаря. Янтарные шахматы подарены были из Кёнигсберга. Приятно держать в руках янтарные фигурки, чувствовать тепло солнечного камня, проникать в толщу янтаря, считывать свидетельства прошлых веков. У английского короля были янтарные шахматы, еще в очень далеком семнадцатом веке привезли из Кёнигсберга. Петр I был страстным игроком, постоянно играл со своим вице-канцлером Шафировым. Здесь, в Кёнигсберге, сначала в Великом посольстве, а потом уже, когда стал всесильным монархом, играл не только с прусским королем. Наверняка бил заморских королей за шахматной доской, также как в настоящих битвах. Ведь недаром шахматисты про проигравшегося соперника говорят - сгорел, как Карл под Полтавой. Пишут историки, что шахматы в Россию пришли из Хазарии, туда из Индии. Может быть, и правы, но спросите местных краеведов, в один голос ответят - из Кёнигсберга. И расскажут, что здесь жили великие игроки. Здесь родился Филипп Хиршфельд, не только чайный, но и шахматный король. Владелец чайных компаний он объезди весь мир и повсюду находил достойных шахматных партнеров. На равных играл с чемпионом мира Стейницем, считался в мире четвертым по силе игроком. А какие грандиозные были здесь турниры. В них участвовали чемпионы – Алёхин, Капабланка, Стейниц. Не потому ли Булгаков в своем романе писал, что Воланд играл в шахматы с Кантом в Кёнигсберге. Писатель зря ничего не писал. Много было здесь философов, а какой же философ откажется сыграть, особенно с дьяволом. И было много здесь врачей. А врачи тоже через одного или писатели, или шахматисты. Блестящим игроком был доктор Пауль Леонггардт. С Кёнигсбергом связана вся его жизнь. Сюда он приехал, получив диплом врача в Берлинском университете и до конца жизни был верен этому городу. В международных турнирах он нередко опережал самых известных игроков. Буквально разгромил Нимцовича. Побеждал Чигорина. Не стал чемпионом. Схожая судьба. Все силы отдавал врачеванию. Видел в шахматах удовольствие и не имел спортивного честолюбия. Так пишут о нем. Близкая душа. Фрадков пытался найти его могилу, сейчас там за улицей Горной и следа от кладбища не осталось. Остались его книги. И не медицинские, а шахматные. Если бы провести матч калининградских игроков с немецкими шахматистами Кёнигсберга! Не уступили бы…Олег Дементьев, Женя Романов – это сила! А таких женщин игроков, как Алла Гринфельд и Аня Сегал у никогда не было.

И все же надо признать - школа шахматная была сильная до войны в Германии, но Гитлер прекратил её, очистив ряды шахматистов. Вход в шахматные клубы только для арийцев. Нет и не может быть в шахматах ни эллина, ни иудея. Не может быть никаких различий в шахматах, игра объединяющая, игра понятная всем, на каком бы языке не говорили. Есть один язык – шахматные обозначения ходов.

Эти обозначения Фрадков запомнил раньше, чем таблицу умножения... Жалко тех, кто не вкусил прелести шахматной игры.

Не видно шахматистов на скамейках, возможно, это все из-за интернета. Не надо искать партнера на улице. Сиди у себя в комнате и вызывай на бой равных по силе. Сообщаешь свой рейтинг, объявляется желающий сыграть с тобой. И на экране выскакивают первые ходы. Сидишь дома, на диване или в удобном кресле, никто не мешает, никто не подсказывает. Никаких препятствий для игры, кроме домашних забот. Но можно выбрать время, когда все успокоились. Улеглись. Фрадков любил эти часы. Докторскую, так и не защищенную написал именно в эти часы, после полуночи. Можно было бы и в турнирах больше не играть, а полностью перейти на игру с компьютером, вернее с невидимыми противниками. Или же с заранее отработанной программой, выбрать по сложности программу равную тебе по силам и сражаться с ней. Но Фрадков раз и навсегда откинул такой способ игры. В его представлении это было некое извращение, самоудовлетворение. Игра без азарта, безжизненная мертвая игра. Она не увлекала его. Но турниры забирали много сил, да и вырываться на них становилось все сложнее. Шахматы иногда приходили в сны, особенно перед началом турнира, рождались во сне острые, совершенно неожиданные комбинации. Воспроизвести их на доске не удавалось. Надо было бы встать сразу, записать, но включать свет и будить жену было неудобно.

В день перед игрой с питерской командой спал крепко без шахматных снов, проснулся как никогда бодрым, но на работе было не до шахмат. Появились трещины на переборке сухогруза. Судовладельцу срочно надо было отправить судно с грузом в Китай, а тут обнаружилась трещина на переборке, чтобы заварить ее, надо было осушать топливные танки. Назревал скандал. Спешнев поручил Фрадкову проверить опытные образцы соединения металла с пластиком. Спешнев мог бы поручить ее другому. Но сказал, что Регистр настаивает именно на том, чтобы свое заключение сделал Фрадков. Выдумал или действительно было так – не известно. Работа в лаборатории хотя и считалась научной, и были здесь все условия для проведения опытов, но на деле часто все эти опыты прикрывали ошибки проектировщиков и эксплуатационников. Корабли работали на износ. И когда требовались замены переборок или бортовой обшивки, чтобы не делать затратных работ обращались к науке. Были придуманы трехслойные конструкции. Фрадков тоже приложил к этому руку. В очередной раз надо было доказать, что пластины выдержат. Фрадков занялся расчетами неохотно. Но когда перешел к испытаниям, не заметил, как увлекся, да так, что едва не прозевал окончание рабочего дня. Заводской гудок вернул его к действительности. Он опаздывал на игру. Спешнев тоже это понял. Испугался, наверно, главного инженера. Давай заканчивай, крикнул, что ты возишься, я всё доделаю. Тут и нечего было заканчивать, все параметры определены, заказчики, сидевшие в кабинете Спешнева, обрадовано засуетились. Фрадков выбежал из лаборатории, не прощаясь с ними, времени оставалось, в обрез. У проходной его ждала машина главного инженера. Шофер отвез к клубу и сразу же заторопился назад, объяснил – главный тоже хочет приехать, сказал, что это очень важно, он сейчас совещание заканчивает и сразу туда.

В рыбацком клубе, называемом дворцом, в фойе были поставлены столики, окруженные рядами стульев для болельщиков, преград между болельщиками и игроками не существовало. Люди вставали с своих мест теснились за спинами игроков. Многие были в верхней одежде, гардероб не работал. О демонстрационных досках и речи не было. В прежние времена уважающий себя игрок не сел бы за доску в таком помещении. А здесь все уже сидели за столиками, и было сделано по первому ходу. Свободен был единственный стул за первой доской. Место, оставленное Фрадкову. Соперник его играющий белыми фигурами, уже сделал ход пешкой от короля, включил часы и ждал ответного хода опаздывающего партнера. Фрадков сразу узнал его по портретам, не редко появляющимся в журналах. Как в спортивных, так и в научных. Феномен был в том, что человек этот не только был директором крупного завода, не прекратившего работу в перестроечные годы, он был также доктором технических наук, а вдобавок ещё и победителем международных турниров. Прямое опровержение придуманного постулата о невозможности совмещения шахмат и научных и командных высот. Он был лет на двадцать старше Фрадкова, бросились в глаза толстые пальцы, которыми в ожидании партнера он подпирал тяжелый выступающий подбородок. Увидев, что Фрадков усаживается за столик, он посмотрел ему в лицо властным взглядом и директорским тоном сделал выговор: Вы что же опаздываете, дерзкий молодой человек. Можно было обидеться на такое обращение, если бы Фрадков не знал от работников завода о том, что этот директор из старой советской школы директоров, что грубость его порождена теми условиями, в которых в войну ему пришлось поднимать завод. Извините, сказал Фрадков и тоже сделал ход королевской пешкой. Директор пошел пешкой f, предлагая королевский гамбит. Рука Фрадкова автоматически сунула под бой свою пешку. Директор удовлетворенно хмыкнул и не задумываясь взял пешку. Это было привычное для Фрадкова начало, и когда через четыре хода Фрадков отдал своего слона за пешку и подставил под бой – так называемую вилку пешку и ладью, директор даже привстал и, взяв ладью, так хлопнул по кнопке часов, что вздрогнули разом все шахматные фигуры на доске. Груда сбитых белых фигур на столе росла. Это обрадовало директора, откуда ему было знать о гамбите Фрадкова. За спиной директора уже скопились болельщики, это были все незнакомые люди. Как потом узнал Фрадков, директор приехал не только со своей командой, с ним приехал еще вместительный автобус с болельщиками. И теперь они обменивались радостными восклицаниями и показывали друг другу большой палец. Следующий ход директора был несколько необычный – он сам предложил жертву, отдавал свою ладью, чтобы прекратить атаку Фрадкова. Если ее взять, то можно было сразу сдаваться, в спокойной позиции у директора было бы преимущество – слон и пешка и для игрока его ранга этого было достаточно для победы. И директор встал и пошел смотреть, что делается на остальных девяти досках. Он медленно передвигался от столика к столику, окруженный свитой своих заводских почитателей. Положение почти на всех досках было предпочтительнее у его подчиненных и директор вернулся к своему столику довольный и улыбающийся. Наверное, ему уже виделась близкая победа, столь неожиданная, ибо всегда на первой доске сражение затягивалось. И жертвы гамбита, который директор не знал и который был назван именем Фрадкова, показались ему не корректными и даже зевками. Он был уверен, что перед ним сидит явный шахматный неудачник, таких людей директор презирал, он был во всех делах нацелен только на успех, только на победу. Он не знал, что и Фрадков не любит проигрывать. Он ждал – через ход два – этот неудачник положит своего короля, признав поражение. И удивленно поднял брови, когда очередным ходом Фрадков отверг его жертву и занял седьмую горизонталь своей ладьёй. Это создавало скрытые угрозы, а в чем они заключались - догадаться сразу было невозможно. И директор надолго задумался. В свою очередь Фрадков поднялся и пошел вдоль столиков. Спины болельщиков мешали рассмотреть, что делается на шахматных досках. Перед глазами стояла своя доска. Он видел все поля и все возможные варианты. Чтобы лучше ее рассмотреть, надо было поднимать голову, тогда открывался белый потолок, который легко расчерчивался на квадраты. Невидимая ладья на седьмой горизонтали скользила у края потолка, партия виделась даже яснее, чем это можно было увидеть на шахматной доске, где тени от фигур мешали замыслам.

Еще со студенческих лет удивлял однокурсников игрой вслепую. Ложился на свою койку, отворачивался к стене и играл против всех шестерых обитателей комнаты. Ни разу не проиграл. Они приводили своих знакомых игроков. Рассказывали о нем, как о некоем феномене, чуде. Ничего особого в этом не было. У каждого шахматиста должно быть хорошее пространственное виденье и хорошая память. И куда ему до Алёхина, который мог играть вслепую сразу на пятидесяти досках. Алехин тоже не любил сидеть на месте. Он тоже не замечал окружающих. Он умел видеть только шахматную доску и все варианты сразу. Фрадкову виделась всего одна партия. И сейчас он не просто мерил фойе шагами, невидимая другим доска, маячила перед ним. Он искал варианты, позволяющие директору уйти от поражения, к сожалению такие были. Мельком он иногда окидывал взглядом доски других игроков.  

На предпоследней доске игра была закончена. Это было бы место его, Фрадкова. Там партия закончилась поражением питерца. С ним расправился капитан команды Кодацкий, анекдотчик и весельчак, он всегда получал от игры удовольствие, независимо от результата, и был теперь в особо приподнятом настроении. Заметив Фрадкова, он с силой хлопнул его по плечу и спросил: Ну что, скоро сдашься? Может быть скоро, пообещал Фрадков. Ну, и правильно, одобрил Кодацкий, ты не переживай, твой проигрыш запланирован был. Мы все равно их раздолбаем! Так сказал и исчез, затерялся среди болельщиков, так что Фрадков не успел спросить, почему рассчитывали на его, Фрадкова, проигрыш. Наверное, подумал Фрадков, перевернулись хвостом. Так делали они в институте, когда команда играла в первой группе, где в университетской команде на первых досках играли пусть тогда еще незнаменитые, но почти непобедимые Спасский и Корчной. Выигранное очко есть очко, на первой доске или на последней. Вот и сажали самого сильного игрока на последнюю доску, а самого слабого на первую – на мясо, на заранее рассчитанный проигрыш. Так было в той давней игре с университетом, когда он сидел и ждал опаздывающего Спасского, которому судья не хотел засчитывать поражение за неявку. И через полчаса выяснилось, что Спасский не придет, но нашли мастера спорта из университетских преподавателей и посадили против Фрадкова. Партия получилась затяжная, утомительная, Фрадков разгадывал все уловки мастера, играл цепко и все уже закончили, а у них было еще полно фигур на доске, и решено было партию присуждать. И тут все судьи встали на сторону мастера, но в последний момент, когда они уже все решили, Фрадков нашел выигрыш и показал его на доске, поспешно переставляя фигуры. Судьи несколько раз повторили предложенную позицию, и все же признали ничью. Было до слез обидно. Свои игроки как могли успокаивали его, потому что именно эти полочка принесли команде общую победу. И он стал играть на первой доске – не обреченный на мясо, а тот, от которого ждали только победы. И на банкете, когда закончили учёбу, о нем говорили, как о человеке, отстоявшем честь института. И сказал ректор института прилюдно то, о чем Фрадков только догадывался. Шахматная команда за год до его поступления в институт в мае пятьдесят третьего года потеряла лучших своих игроков. Почему потеряла, ректор тогда не сказал, хотя уже повсюду разоблачали культ кровавого горца. Потом подробности Фрадков узнал от одного из прежних выпускников, игравших в команде и в тот злополучный майский день встречавшего весну в одном из парков города со своей будущей женой. Оказывается, когда был траурный митинг в актовом зале, шахматисты в соседней аудитории гонял блиц, и кто-то донес. Семь человек с концами исчезли. Что с ними стало, этот счастливый игрок не знал.

И вы не пытались выяснить? – спросил Фрадков. Мы пытались, ответил тот, мы даже ходили в серый дом на Литейный. Нас предупредили, что если мы продолжим поиски, то разделим участь своих товарищей. И взяли подписки о неразглашении. Оказалось, что избежавший тяжелой участи выпускник после того случая бросил шахматы. Сказал Фрадкову: даже тихие игры бывают очень опасны. После той встречи Фрадков тоже хотел бросить шахматные игры и долго еще корил себя за то, что во время учебы не знал всего этого. Полагал, что в знак протеста надо было отказаться от игр в первой группе, сделать этот случай известным, поднять общественность. Все это было задним числом. А тогда игра в траурный день, конечно, могла показаться кощунством. Ведь и сам не удержался от слез, когда их выстроили на школьном дворе и школьный оркестр грянул траурный марш. Правда, слезы были не долгими. Поступи он в институт раньше, возможно, тоже играл бы блиц. Просто в молодости много не понимаешь и не думаешь о смертельной опасности, которая подстерегает в жизни и даже в игре. Вспоминая об этом происшествии, Фрадков корил себя и не мог успокоиться. Какой всё-таки страх сковал страну, что даже после смерти кровавого горца, боялись лишнее слово сказать. Пора реабилитаций прошла, почему же она не коснулась молодых шахматистов. Слишком много виноватых. Жизнь, запутанная и нелепая, как захлебнувшаяся шахматная атака, как отказанный гамбит, когда твою жертву никто уже не хочет принимать. ..

Пора было возвращаться за свой столик, он, однако, увидел издали, что идут часы директора, значит, тот ещё не сделал хода. Фрадков остановился возле женской доски, там играла одна из его учениц Вера, школьницей ещё помнил её, звезд с неба не хватала, но никогда своего не упускала. Это конечно не Аня Сегал, жаль, что уехала чемпионка. Да и не школьница давно, располнела, сидит, затаившись, ждет хода соперницы. Фрадков сразу понял, что Вера нацелилась на ферзевой фланг, все фигуры подготовила к атаке, именно на ферзевой, потому что демонстративно Вера смотрела совсем на противоположные поля в центре доски. Фрадков мысленно пожелал ей успеха. За Веру болел Дорохов, старый его соперник уже давно не играл, а жаль, с ним всегда было весело. От него переняли многие местные шахматисты слова, которыми он сопровождал ходы. Проводя свою пешку в ферзи, любил приговаривать – пешки – не орешки, пошел проходимец, выигрывая партию – обязательно повторял – не долго мучилась старушка, ферзя называл – фербздь. Фрадков не любил шуток за игрой, обычно играл молча. Но Дорохова терпел, был тот открытый компанейский парень. Он и сейчас, заметив Фрадкова, искренне обрадовался, крикнул: привет гамбитчик! Чтобы не мешать Вере, они отошли от столика, обнялись. Дорохов стал рассказывать о всех игроках, у кого какая позиция. Хреновей всех – у тебя. Впрочем, простительно, ты и обязан проиграть. Ты на что намекаешь, обиделся Фрадков, на сговор, что ли? А почему и нет, не смутился Дорохов, это раньше не прокатывало, а теперь и в шахматах и в футболе полно договорных игр. Ну, раньше, напомнил Фрадков, у нас не получилось. Дорохов засмеялся. Молодые были, глупые. И посоветовал: чего тянуть, сдавайся. А то смотри, сегодня фуршет в Доме актера, шахматистов тоже приглашают, придем к шапочному разбору. Ни на какой фуршет Фрадков не собирался. Подумал – ну и фигляр Дорохов. И вправду думает, что договоренность есть на проигрыш. Хотел все объяснить Дорохову, сказать, что специально развернули команду хвостом. Но ведь это не объяснение, в этом тоже есть свой расчет. Как ты мог подумать! – крикнул, но уже в пустоту. Дорохов исчез среди болельщиков. Отчего Дорохов так легко поверил чьей-то выдумке, понятно. Ведь Дорохов был тем единственным шахматистом, с которым была сыграна Фрадковым договорная партия, как теперь называют такие партии, когда заранее договариваются, что партнер за определенную сумму сдаст игру. Раньше о деньгах и речи не было. Просто так сложилось на первенстве профсоюзном, что перед последним туром они с Дороховым набрали равное количество очков и лидировали. И именно в последнем туре им предстояло разыграть между собой, кому достанется приз. Была немалая сумма. Оба были безденежны. И было еще одно условие в этих соревнованиях, предусматривающее такой случай, когда первое место поделят двое, оба получали приз. Были тогда друзьями. Решили не рисковать. Игра есть игра, кто-то может промахнуться. Договорились заранее сделать ничью. Выбрали защиту каро-кан, глухую, непробиваемую, если в ней не дергаться к двадцатому ходу можно заключать ничью. Играли все точно по учебнику. И вдруг Фрадков увидел, что учебник не прав, что есть одно неучтенное продолжение, которое делает черных из защищающей стороны стороной атакующей. И машинально, не мог остановить движение рук, пожертвовал пешку и начал неотразимую атаку. Дорохов налился краской, долго думал и ничего не смог предложить. Сделал необязательный ход, сказал, я в туалет и удалился, Фрадков ответил, посидел немного в ожидании Дорохова и тоже встал. Встретились они в туалете. Дорохов шипел, пропала его извечная улыбка. Как ты посмел, что за подвох, ты мне руки связал обещанием, это нечестно, - возмущался Дорохов и был прав, пришлось долго извиняться перед ним, а потом за доской потихоньку, чтобы судьи не заметили сплавлять позицию. Оба чувствовали себя в роли нашкодивших школьников. Фрадкову все время казалось, что был замечен их сговор, он готов был сквозь пол от стыда провалиться. Проклинал себя, даже не хотел идти получать приз. Нет, никогда после этого ни с кем он не договаривался, да и не за какие деньги не пошел бы на сговор. А теперь невольно стал участником сговора. Задумано хитро и почти безошибочно, но расчет был на то, что он слабак и ещё на то, что ни о чем не догадается. Теперь же он просто обязан был выигрывать. Надо было найти Дорохова, сказать – будешь свидетелем, я не проиграю. И он отчетливо увидел на воображаемой доске свою выигрышную концовку. Перед ним теперь явственно обозначилась позиция, та, что будет на доске через двадцать ходов. Три пешки против трех – строем, и его пешки на шаг ближе к цели. Он еще четко не знал, как получить такую позицию, но она стояла перед глазами. Вроде бы Дорохов мелькнул около его столика. Судья суетится, машет рукой. Фрадков поспешил на свое место.

И в это время директор с силой стукнул по часам. Ход сделан. Этот стук Фрадков, сразу различил среди других звуков. Болельщики расступились и Фрадков сел за доску, почувствовав на себе торжествующий взгляд директора. И еще по дыханию людей за своей спиной он понял, что все ждут его скорого поражения. Конечно, если уходить в эндшпиль, лишний слон у директора – полная гарантия победы. Против лишней фигуры не попрешь, как любил говорить Дорохов, вот и его улыбающееся лицо мелькнуло среди незнакомых лиц. И даже лысая голова Ефима Иосифовича Спешнева появилась слева. Не выдержал, пришел. О чем-то говорит с главным инженером, что-то ему объясняет. Оба понимают, что крах неминуем, главный инженер тоже улыбается, доволен, его план сработал. Кодацкий сзади говорит за спиной громко, так чтобы услышал. У нас уже на три очка больше. Эта партия ничего не решает. Не решает для Кодацкого. Для главного инженера решает. Всесильный директор получит свой законный выигрыш, мы получим долгожданные поставки. Но потом конечно будут разговоры. Фрадков слил партию. Позорней такого определения ничего для шахматиста нет. Они все видят лишнюю фигуру у директора. Но не хотят увидеть эндшпиль, вернее, не могут увидеть, что будет на доске через двадцать ходов. Надо мысленно снять почти все фигуры, оставив по три пешки каждому, ряд против ряда и слона, бесполезно торчащего возле своего короля, заслоняющего ему путь к пешкам. Но ведь король в конце игры это не беззащитный правитель, он рвется в бой, слон чернопольный, ему подвластны только черные поля. Королю доступно любое поле. Теперь надо было заставить директора всем меняться, вовлекая в этот далекий эндшпиль. И Фрадков стал осторожно добиваться разменов, стал уводить от пешек директорского короля, заманивая его кажущейся добычей. Он вел его через всю доску, как водят заглотившую крючок крупную рыбу, не давая ей сорваться с крючка и терпеливо ожидая, когда она обессилит. Директор и его болельщики недоумевали, почему так затянулась партия, ведь у директора явный выигрыш. Один из болельщиков даже предложил прервать партию и судьям подтвердить безусловный выигрыш. Да тише вы,- раздался директорский бас,- думать мешаете. Он уже начал понимать, что попал в ловушку и искал выход. Его слон бездействовал. И директор сделал выжидательный вялый ход, ничего не дающий, но не проигрывающий. И тут Фрадков двинул вперед из строя одну пешку, отдавая ее на заклание. Не брать ее было нельзя, тогда бы до крайнего поля ей оставалось всего три шага. За ней последовала жертва второй пешки. Одновременный вздох вырвался у болельщиков. У Фрадкова оставалась всего одна пешка, но остановить её превращение в ферзя было уже невозможно. Директор резко встал, надвинулся всем своим крупным телом над доской, и резким движением положил своего короля. Буквально придавил к доске, как бы мстя за его бездействие. Знакомый всем жест. Сдача партии. И тут же руки судей и болельщиков потянулись к доске, сбитые фигуры возвращались на шахматные поля. А если так? То мы так? Не проходит! Надо было раньше вводить слона. Все были сильны задним умом. Фрадков выскользнул из круга болельщиков, наткнулся на главного инженера. Тот посмотрел на него с презрением, словно не Фрадков выиграл, а директор. И тут же рядом с главным Спешнев, смотрит мимо, не замечая. Показывает главному, что видеть Фрадкова не хочет. Говорит что-то на ухо главному. Разобрать трудно. Эгоист, он всегда был эгоистом, ему плевать на коллектив, лишь бы самому вылезти, победитель хренов,- бормочет скороговоркой. Надо было яснее его предупредить, выговаривает главный…

Фрадков прибавил шаг, скользнул по лестнице к гардеробу, успел накинуть куртку, когда сзади на него навалилось тяжелое тело, он хотел двинуть локтем, но прежде оглянулся. Это был его проигравший соперник. Не было злобы на его лице, напротив он улыбался. Сказал, хорошо, что успел вас догнать, идите прямо к моей машине. Ждите там, а я возьму плащ и скажу своим оруженосцам, что покидаю их. Пусть разбирают партию без меня. Я хочу тоже ее разобрать, но только вместе с вами.

Фрадков ещё не решил, стоит ли ему продолжать встречу, всё-таки он порядком устал, и сама игра и обстановка вокруг игры вымотали его. Но у входной двери его уже ждал директорский шофёр, который вежливо, но крепко сжал руку и попросил: вы уж не отказывайте шефу, он этого не любит.

Доехали быстро. Среди деревьев Фрадков увидел тот таинственный дом, где, как рассказывали, в советские времена обкомовские деятели принимали самых знатных гостей. Дом этот так и называли – гостевым. Снаружи ничего примечательного. Но когда вошли, Фрадкову показалось, что он очутился в барском дворце позапрошлого века. Тяжелые бархатные портьеры, узорчатые ковры на диванах. Бесшумно открывающиеся двери. Длинный стол, на котором стояли зажженные свечи. Огоньки их отражались в хрустале бокалов. И в стороне маленький столик с двумя уютными креслами. На столике доска из янтаря с расставленными фигурами. Значит, уже успели подарить директору. Фирменный подарок – янтарные шахматы из янтарного края. Перехватив его взгляд, директор стал объяснять, что это его личные шахматы, что подарили их ему, когда в Питере восстанавливали янтарный кабинет. Я спонсировал работы, сказал он, и поверьте, ничего нет на свете приятнее, чем играть в янтарные шахматы. Они превращают спорт в искусство. Ведь ими просто неудобно делать бессмысленные жертвы, согласитесь. Фрадков понял, что директор намекает на дебют сегодняшней партии. Вошел неслышно шофер, спросил, подавать ли ужин. Позже, не поворачиваясь к нему, приказал директор. И обращаясь к Фрадкову, спросил, не голоден ли он. Фрадков от еды отказался. Давайте по бокалу вина, чтобы промочить глотку, предложил директор.

Выпили молча и уселись за маленький столик. Вы мне много загадок задали, - сказал директор, Петр Васильевич, так что ли. Да, подтвердил Фрадков и уточнил, вас Казимир Федорович звать. Вас имя смущает, спросил директор, так это в честь деда, высланного в Сибирь из Кракова. Имя это раньше мешало. Не хотели утверждать директором. Но я и не рвался, хомут такой, что не пожелаю никому. Сразу не до шахмат мне стало. Во сне иногда играл и то редко… После войны наверстывал, играл на равных со Спасским…

Директор быстро расставил на доске позицию, сложившуюся перед прорывом пешек. Быстро разыграли несколько вариантов. Искали, как можно было избежать проигрыша, но так и не нашли. Даже тот вариант, который считал Фрадков спасительным, вел в лучшем случае к ничьей. Этот вариант привел директора в восторг. Как же я не заметил, сказал он, какой изящный маневр. Он покрутил в воздухе пешку, ставшую ферзем и решившую исход партии. Сказал точно, как Дорохов: пешки не орешки. Наполнил бокалы, и они снова выпили.

Вы понимаете, Петр Васильевич, я ведь в начале партии, принял вас за очередного деятеля, нацеленного на игру в поддавки. Пожертвовать в самом начале две пешки и слона – это слишком. Объяснить это зевком я не мог, даже самый начинающий игрок не может подряд вот так ни за что лишиться своих фигур. Эти ваши жертвы расслабили меня. И только, когда вы создали для себя выигранный эндшпиль, я хватился. Признаюсь, мне подсказывали мои советники, что есть такой дебют, что его даже называют вашим именем, я к ним не прислушался, потому что таких сумасшедших, чтобы играть так в самом начале, нет. Не обижайтесь. Я ведь понял, что со мной за доской сидит настоящий игрок. Вы мне доставили истинное удовольствие!

Такой похвалы Фрадков не ожидал, как правило проигравший всегда стремится доказать, что его проигрыш случаен, что был просто обычный просмотр. Казимир Федорович, казалось напротив, был обрадован тем, что вариантов для выигрыша не было, и дело не в случайном просмотре. И все же, давайте контрольную партию. Я ведь никогда ещё не уходил с поля боя побежденным!

Они расставили фигуры и почти механически начали партию. Фрадков не стал наступать. Вино расслабило его и не хотелось выигрывать. Директор, напротив, вошел во вкус. Быстро захватил центр и нацелил своих слонов на фрадковского короля. Фрадков построил непробиваемую защиту, но от контратаки отказался. И где же все ваши гамбиты! – обрадовался директор очередному промаху партнера. Он забрал очень важную пешку и крутил ее толстыми пальцами над доской.

Фрадкову вспомнились игры с директором школы, те вялые тягучие партии, длившиеся по два-три часа. Тогда юный школьник тоже сдерживал себя, главное было выиграть не партию, а время. Лучший исход был – вечный шах, повторение ходов. А может быть, напрасно, надо было дать директору выиграть, доставить ему удовольствие, тянуть время до предела, а потом подставить фигуру. Директор школы ведь не мог смириться с тем, что ученик никак не хочет сдаваться. И сейчас, глядя на своего партнера, Фрадков понимал, что этот заводской директор, как и директор школы, очень жаждет реванша за турнирную партию. Можно было бы наказать его ещё один раз, привык, что ему поддаются. Но здесь ведь были не поддавки, просто дань уважения к старому мастеру.

Да и поддаваться особо не пришлось. Директор увидел довольно таки рискованную комбинацию. Долго думал и все же решился пожертвовать пешку. Через десять ходов все было кончено. Шах и мат! – произнес директор торжественно и улыбнулся, он сразу помолодел, можно было представить, как он сражался с гроссмейстерами, как ничего и никого не страшился в игре.

Ну вы играли просто здорово, сказал директор, такие ловушки ставили, просто прелесть. Я бы и там на мачте у вас выиграл, если бы вы в начале не накидали мне пешек. Всегда надо ценить соперника, это мое правило, а здесь я оступился. Фрадков стал отнекиваться, в свою очередь стал расхваливать матовую комбинацию директора. Оба были довольны друг другом. За победу директорскую в этой партии и за победу Фрадкова в мачте выпили по бокалу. Директор уселся в глубокое кресло, расслабился и заговорил о своей жизни. В ней шахматам почти не оставалось места. Он был самым молодым директором тракторного завода, который удалось эвакуировать из Украины на Урал, и там вместо тракторов делать танки. Налаживать производство на новом месте с новыми заказами, без специалистов, почти все мастера ушли с отрядом добровольцев, и почти все не вернулись с фронта. Их заменили пацаны и женщины. Работали сутками. Понимали, что от них зависит: сумеем ли остановить фашистскую армаду. Когда не выполнили один из заказов в срок, его хотели поставить к стенке, уже и приговор был подписан, потом хватились, никого другого нет, кто смог бы заменить. Надо было уметь делать все, сам был и за конструктора, и за сварщика, и за формовщика. После войны наверстывал. И диссертацию сделал и международный турнир выиграл. Но надорвался, врачи еле откачали, сдало сердце. Силы человека имеют свой предел. И имеет он право только на одну точку прорыва, чем-нибудь одним он может прославиться, а когда разбрасывается – толку не будет.

Так говорил директор, а на деле его жизнь была примером совершенно противоположным. Он ведь успел много добиться и на производстве, и в науке, и в шахматах. И Фрадков сказал: я вам завидую, Казимир Федорович. Чему завидовать, возразил директор, надо было мне решить кто, если бы не война, так бы и сделал. А теперь время моё прошло, цейтнот у меня, скоро флажок упадет, вы же ещё можете много достигнуть. Вам обязательно надо составить учебник шахматный, расписать все варианты вашего гамбита. Вряд ли я смогу, сказа Фрадков. Что же это вы, сказал с укором директор, хотите, чтобы никто не смог вас одолеть. А если будет учебник, не только у вас такое оружие будет, да и имя свое в историю впишите, это великое дело! А наши с вами диссертации в сравнение не идут, сейчас тысячи таких диссертаций, залягут в архивах. Поверьте, я вам дело советую.

Закончилась эта встреча довольно поздно, городской транспорт уже не ходил. Наступила майская весенняя ночь, хотя и было прохладно, но в воздухе сохранялось тепло солнечного дня. В темноте не было видно белого наряда деревьев, но чувствовался медовый запах пробуждающейся зелени. Фрадков шел неспешно, обдумывая слова директора. Человек всегда не доволен достигнутым. Ведь имя директора гремело по стране, награды не обходили его, а все равно хотел большего. Надо уметь добиваться цели. Но если целей много, глаз распыляется. Не знаешь, в какую мишень стрелять. Надо выбрать одну. Что дает сегодня лаборатория, как далеко все это от настоящей науки. Такое время. Наука требует больших затрат, значит, здесь тупик, а на что надеялся, когда из института перешел на завод, хотел оставить время для шахмат, и ничего не добился в шахматах. Наверное, в одном прав директор, надо засесть за книгу о гамбитных началах, надо уходить с завода. А как тогда содержать семью, где сегодня можно заработать. Шахматы не принесут никаких денег. Вот задача посложнее самого запутанного шахматного этюда.

Он не заметил, как подошел к дому, окно в его квартире светились. Весь дом спал. Но его два окна бросали свет на стоящий рядом с домом тополь. Король-тополь, как писал Пастернак. «И тополь король, я играю с бессонницей». Тополь вытянулся, почти касается ветвями окна. Его рост – ему же и грозит. Заслонит окна и придется срубать вершину.

Дома Ануся не встретила ворчанием, не стала выговаривать за поздний приход. Сказала только: что ты наделал, мне сказали, что напрасно выиграл и что из-за тебя завод не получит заказанные то ли моторы, то ли приборы и потому все лишаться зарплаты. Фрадков попытался успокоить жену. Стал рассказывать о разговоре с директором питерского завода. Такой человек не способен на месть за поражение. Ах, Петр, сказала Ануся, ты ещё продолжаешь верить в людей. Смотри, как бы нам не пришлось бросать этот город. Он спросил жену: не жалеет ли она, что бросила шахматы. Ведь могла стать чемпионкой города. После отъезда Ани Сегал серьезных противников не осталось. Она сказала, что никогда не надо жаловаться на судьбу. Моя шахматная партия – семья, сын – мой главный выигрыш. А ты, наверное, зря бросил играть с турнирах. Я ведь видела твою партию с директором, такой рывок ладьей! Вряд ли кто смог бы додуматься. Я тебя понимаю, трудно было удержаться. Но в жизни надо уметь смирять свои порывы.

На следующий день Фрадков ожидал любой встречи в лаборатории. Верил, что питерский директор заключит контракт, что все будет в порядке, но все-таки оставался и такой вариант, что все договоренности рухнут, и виноватым будет он, Фрадков. До обеда Спешнев с ним не разговаривал, делал вид, что не замечает, потом после обеда убежал на планерку. Вернулся радостным. Все опасения оказались напрасными. Поставки будут. И на планерке главный инженер заявил, что шахматы сближают, а не разъединяют людей. Так что, возможно, Фрадков, тебе выпишут премию. Ты у нас везунчик. Все тебе сходит с рук.

Обещанная премия не остановила Фрадкова, В тот же день он написал заявление об увольнении по собственному желанию. Никакие уговоры главного инженера на него не подействовали. Объяснять причину ухода он не стал, да и никто бы не понял его.

{gallery}chess{/gallery}    

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Олег Глушкин) Рассказы Fri, 27 Apr 2018 19:22:45 +0000
Капитуся https://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/285-kapitusya https://putnik.org/proizvedeniya-nashikh-druzej/proza/rasskazy/item/285-kapitusya

kapit 2

Идеальный муж – глухонемой капитан дальнего плавания. Будете возражать, мол, никакая самая блатная комиссия не пропустит глухонемого. Спрошу – а за большие бабки?

Я помню, нам прислали одноногого матроса. Заплатил за комиссию всего пять тысяч. Капитан может себе позволить и больший куш отвалить. А за валюту можно в море и свою любовницу протащить, даже если у нее нет паспорта моряка и в судовую роль она не включена. Это сейчас можно, возразят ветераны, а раньше попробовали бы, раньше порядок был… Раньше с моралью строго было, партком начеку был. Это теперь все распустились! Где это видано, чтобы водку круглосуточно продавали, народ спаивают.

Я тоже против такой продажи. Вот в Швеции, в Висбю, на весь город один магазин, где спиртное можно купить и то до шести вечера, а по субботам и воскресеньям и вовсе не продают. Помню, рассказал я об этом своему первому капитану, тот даже рот открыл, и веко у него от возмущения и обиды за простых шведов задергалось. Мать, перемать, процедил он, да как же они там бедолаги выживают. Не хотел я его расстраивать и объяснять, что длительность жизни там много дольше нашей. Да и не поверил бы он. Жизнь такую гнилую без водки он и не представлял.

Так вот, этот капитан был почти глухой, да и неразговорчивый, так что супругом должен был быть идеальным. И жена его бахвалилась, говорила, что на берегу он больше недели не может жить, рвется в море. Вот такой идеальный муж. Деньги отдает - и в порт, на свой корабль. Соседки ей завидовали. А я про него совсем другое знал, да и она знала…

Давно это было, когда я еще простым матросом ходил под его началом в первый рейс. Брал он с собой в море молодую девицу, прятал ее в шкафу от всяких проверяющих и таможни, и только, пройдя Бискай, выпускал ее и веселился уже открыто. Что-то они в очередном рейсе с первым помощником не поделили, вот «поп» и настучал на него. На парткоме, когда моего капитана из партии исключали, сказал он местным церберам, что же мне, весь рейс мастурбировать. Отделался строгачем. Жена за него заступилась.

Такого капитана терять ей не хотелось. Она и с девицей этой подружилась. Дочкой ее называла. Я тоже эту девицу помню. Смазливая, ничего не скажешь, но маленькая, словно игрушечная, этакая кукла Барби. Зато такую даже не в шкафу, а в рундуке можно спрятать. Тихая такая. А в море расцветала. Принарядится и на мостик – все с нее глаз не сводят. Капитан ее в каюту гонит. А матросы все кричат ему: шеф не будь жабой. Который месяц бабы не видели! Мы тебе свое отработаем. И действительно, в те дни, когда появлялась она на мостике, работа кипела. И заморозка вдвое больше, и тралы поднимали тугие. Все хотели перед ней свою стать показать. А она только сверху глядела и улыбалась. И веером обмахивалась. В Лос-Пальмосе ей капитан японский веер подарил. Ходили еще по рукам ее фотографии в самых разных видах и позициях, сам я, правда, их не приобрел, тогда я был простым матросом, и у меня не было валюты для покупки таких фотографий. Эти фотографии продавали в межрейсовом доме моряков, где только ленивый не преминул пройтись по ее похождениям.

Вот ведь все ее за потаскушку на берегу принимали, а в море она королевой была. Потом еще и книгу о своих приключениях написала: «Капитан, капитан, капитуся…». Так этот ее капитуся бегал по всем киоскам и магазинам скупал эту книгу.

В девяностые годы, когда от рыбацкого флота пшик остался, встретился я совершенно случайно еще раз с этим капитаном. Встретились мы в поликлинике, в очереди сидели и платную медицину кляли и тех, кто нашу рыбацкую поликлинику разорил. «Да что мы, дикие старухи что ли, чтобы здесь штаны просиживать?» - прохрипел капитан. Он голос почти потерял и слышал плохо. Взяли мы бутылку – лучшее лекарство от всех болезней и пошли к нему домой. Жена от него сбежала. А дома склад книготорговли. Стопами эта пасквильная книга лежит. «Вот уничтожаю помаленьку»,- объяснил капитан. И сказал я ему, чего же стесняться. Много там есть и выдумки, много и хорошего, что на самом деле было. Ведь если бы не парткомы, могли бы все капитаны брать в рейсы своих возлюбленных. И тогда бы флот сохранился, потому что работали бы все в охотку. И вспомнили мы с ним, как работали у Дакара, и там японские траулеры тоже океан пахали, так им раз в месяц проституток привозили, и ловили они, будь здоров, нам за ними не угнаться было.

Да, соглашался со мной капитан, многое мы протабанили. Сами виноваты. Он прикрыл глаза и после некоторого молчания сказал тихо, словно самому себе: любовь в море особенная, и только там ты обладаешь женщиной и морем одновременно. Тот, кто не испытал это, никогда не поймет меня…

И полюбопытствовал я, а где же теперь та девица, которую он в океан вывозил и которая книгу написала.

Ты не знаешь, удивился он. Слышал такую Дарью Клебецкую. Ну, конечно, отвечаю, это же очень известная писательница. У нее еще недавно роман вышел, название такое нашенское – «Все, что движется и все, что горит». Вот-вот – подтвердил капитан, - в море она этих поговорок набралась, помню, сидит в каюте – и все записывает. Я ее спрашиваю, мол, ты что, дуся, донос на меня строчишь. Отвечает – это похлеще доноса будет. Вот уж, действительно, похлеще, донос он в личном деле оседает, а книгу все могут прочесть. Не хочу я ни с кем тебя делить, говорю ей. А она – не будь эгоистом, капитуся…

Капитан скривился, лицо его и без того морщинистое, превратилось в сдутый футбольный мяч. Говорить ему было трудно. Да и я его дальше расспрашивать не стал. Зачем бередить раны.

Лет через десять, когда капитан мой уже переселился в мир иной, я во второй раз попал на шведский остров Готланд, где в уютном древнем городе Висбю расположился Центр писательский и где писатели изо всех европейских стран имели право на жилье и даже на получение стипендии. Была ранняя, но дружная весна. Сквозь камень пробивалась стойкая северная трава. В местном ботаническом саду цвели сирень и магнолии. Писателей было в этом Центре - раз-два и обчелся. Весеннее томление мешало сочинять. Мучило одиночество и безмолвие. Был я здесь почти что в роли глухонемого. Из писателей никто не знал русского языка. А мой английский трудно было разобрать. В молчании я бродил по городу среди белых руин соборов. Все здесь было на учете, законсервировано и сохранялось в чистоте. Все вокруг было ухожено и упорядоченно. И в этом идеальном порядке я чувствовал себя неуютно. Хотелось все бросить и уехать, когда мне сообщили, что на остров прибывает знаменитая писательница из России. Ну вот, обрадовался я, будет с кем поговорить, а если она еще и не старая, то может случиться пусть мимолетный, но скрашивающий одиночество роман. Она приехала поздно вечером на такси. Я помог ей вынести из машины несколько чемоданов. Оба мы обрадовались друг другу, спешили новостями и своими мыслями поделиться. Какое это счастье - говорить без переводчика! Оба не узнали друг друга. Она была в широкополой шляпе, скрывающей лицо, в цветном пончо и в сапогах с необычно высокими голенищами. Этакий ковбой в юбке. Когда она сняла шляпу, что-то знакомое мелькнуло, что-то кукольное, вроде постаревшей барби. Утром я узнал у директорши Центра фамилию писательницы и ахнул. Это была Дарья Клебецкая. В тяжелых чемоданах она привезло не дамские наряды, а свои книги. Это были эротические романы в ярких обложках с довольно-таки откровенными фотографиями. На фотографиях этих была давняя узнаваемая пассия моего капитана, а в ее партнере угадывался он сам. И я подумал, вот хорошо, что он не дожил он до выхода этих книг. Ведь их было так много, что он не смог бы ни за что их выкупить. Да и заработок уже у него был далеко не капитанский. Дарья так и не узнала меня. А я не стал ей растолковывать – откуда я ее знаю. Пусть думает, что я просто поклонник ее таланта. Да и как бы я ей ни объяснял, она бы меня не вспомнила. Кто я был для нее в те давние годы – простой матрос на палубе, возившийся с тралом, матрос в комбинезоне, юнец, стриженный под ноль. В те годы я мог бы многое отдать за один только ее взгляд, за один поцелуй. Теперь ни я, ни она не испытывали друг к другу никакого влечения. Мы, правда, часто бродили по городу, сидели у крепостных стен, любовались скалами и крепостными башнями, говорили, в основном о литературе. Взгляды у нас были разные. Для нее самое важное заключалось в продаже книги. Она считала, что очень многое зависит от оформления книги, особенно от обложки. Я похвалил фотографии на обложках ее романов. Такая я была в молодости, похвасталась Дарья, наивная девочка. Была влюблена в почти глухонемого капитана, с которым и поговорить то было не о чем, кроме секса. Он меня держал взаперти, мой капитуся. Любил фотографировать наши любовные схватки. У него всегда стоял напротив нашего ложа фотоаппарат. Я потом делала фотографии и продавала их морякам. Не осуждайте меня, ведь я была в этих рейсах нелегально и ничего не зарабатывала, а мне надо было еще в перерывах между рейсами жить на берегу. Я уже тогда писала. На деньги, собранные за эти фотографии, я смогла прожить в Москве несколько лет, закончить литинститут. Да и теперь – посмотрите, - она протянула мне одну из своих книг, - где и какой художник изобразит так привлекательно любовь. Любовь юной девушки и старого морского волка. И знаете, у меня много было любовных историй, но только теперь понимаю, что истинная любовь была одна, там, посредине большой воды…

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Олег Глушкин) Рассказы Wed, 25 Apr 2018 17:34:30 +0000