ПУТНИК http://putnik.org Wed, 18 Oct 2017 21:48:41 +0000 Joomla! - Open Source Content Management ru-ru Размышления о рабочем классе http://putnik.org/home/yumor-i-satira/item/137-razmyshleniya-o-rabochem-klasse http://putnik.org/home/yumor-i-satira/item/137-razmyshleniya-o-rabochem-klasse

rab klass

Вот говорят, что рабочий класс самый передовой, потому что ему нечего терять, кроме своих цепей. А потом вдруг заявляют: «кто был ничем – тот станет всем».

А кто был ничем?

Рабочий класс!

Тут-то и кроется ошибка.

Рабочий класс был ничем и вследствие этого являлся самым передовым – так ведь? Но лишь только он сбросил с себя цепи и стал всем, ситуация изменилась: он перестал быть самым передовым. Так зачем же, спрашивается, было портить такой чудесный рабочий класс? Пускай бы он и дальше оставался ничем.

Но сейчас положение изменилось в лучшую сторону. К власти пришли «жирные коты», и рабочему классу опять стало нечего терять, кроме своих цепей. И, таким образом, он снова стал самым передовым!

Ура!

 

rab klass 2

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Юмор и сатира Mon, 16 Oct 2017 10:21:50 +0000
Шулюм http://putnik.org/druzya-sajta/proza/rasskazy/item/136-shulyum http://putnik.org/druzya-sajta/proza/rasskazy/item/136-shulyum

 shulum

Шулюм – это такое варево, которое готовится исключительно на костре, и шулюм – это все-таки действо. Кто думает, что это просто еда, тот так же сильно ошибается, как я в молодости, когда думал, что женитьба – это раз и навечно.

Особенным шулюм бывает только осенью, когда все живое набирает к зиме свой вес и стать. Лес к тому времени берется желтизной, по распадкам разные грибы россыпью и уже некуда их брать, а третьего дня были первые заморозки. Самое время для шулюма.

Обычно стан разворачивается на берегу реки, поближе к лесу, чтобы не доставал ставшим уже холодным ветер. К тому времени на стане собираются все, у каждого в садке полно рыбы, и в носу лодки лежит застреленная дичь.

Корифеи важно и со знанием дела палят костер. Костер должен быть именно таким, не жарким, но долгим, чтобы приготовленное на нем могло основательно протомиться, стало душистым и наваристым.

Рыбачки без стажа, начинающие, и прочие сопутствующие в это время скубают дичь и потрошат рыбу. Тут тоже нужен глаз да глаз. Некоторые несознательные элементы норовят ободрать дичь вместе со шкурой, будь то даже глухарь или гусь. Такое надо пресекать на корню.

Далее начинается процесс приготовления шулюма, и готовит его только Мастер. Никто при этом в котел заглядывать не должон и, Боже упаси, со своими советами под руку соваться! Таких, надо сразу окунать в реку до неполного утопления, и первую не наливать.

Сияющий изнутри большой котел вешается над костром и, перво–наперво, в него кубиками крошится сало. Без сала шулюм не шулюм, а так, пустой перевод харчей.

Как только сало зашкварчит и начнет браться румянцем – сразу туда же потрошка от дичи. В котле все начнет страшенно шипеть и брызгаться, надо срочно деревянной ложкой помешивать пока потроха не пустят сок. Помешивать и жарить их надо коротко, минут пять, и добавить лук с морковкой. Лук нужен репчатый, продолговатый и нарезается он крупно, кольцами, а морковка – соломкой. Крышку котла не закрывать, пусть себе вода паром выходит, и не солить. Как только лук с морковкой  дойдут до кондиции, все это жарево надо шумовкой из котла достать, сложить в отдельную посуду, посолить, поперчить, и прикрыть крышкой. А в котел  заложить дичь.

Конечно, можно шулюм готовить исключительно на рябчиках и разных мелких куликах, и тоже вкусно получится, но большую команду такой едой не накормишь. На большую команду надо штуки три тетеревов, либо два гуся, или один хороший глухарь. Хороший – значит, величиной с индюка. Вся эта дичь перед закладкой в котел смалится на костре, она уже румяная и имеет свой собственный аромат.

Чтобы время, необходимое для приготовления шулюма не показалось долгим и мучительным, чтобы народ не маялся дурью и не пускал зря слюни, накрывается поляна, и пользуются закусками, привезенными из дома. Годится для этого дела все: и тоненько нарезанное сало с чесноком, и копченая колбаса, разные паштеты и маринады и, что очень важно, бочковой закваски огурцы. А на горячее – жареные потроха.

Если компания ваша небольшая, человека четыре или шесть, успеете спокойно закончить бутылки полторы. При этом самый разговорчивый, обычно рассказывает парочку рыбацких историй, веселых и не страшных, что называется для аппетиту.

А, как же шулюм? Не волнуйтесь, за ним неусыпно следит Мастер, удачно сочетая приятное с полезным. Между первой и второй стопкой он добавляет в котел разные специи, а после третьей – кипяток. Вода для такого дела берется из реки и кипятится отдельно, в чайнике.

Вот с закусками покончено, чувство голода приглушилось настолько, что можно уже дегустировать и шулюм. Дичь к тому времени готова, вы выкладываете ее в большую миску, вовнутрь пихаете пучки зелени и накрываете сверху – пусть томится. Теперь в котел идет крупно нарезанная картошка и белые грибы. Еще минут пятнадцать, и все. Снимаете варево с костра, под крышку котла аккуратно лаврушку и красный острый перчик. Можно еще туда же веничек укропа, петрушечки и пол стакана водки. Считай, первая половина действа готова.

Сервируется заново «поляна», и каждому в расписную деревянную миску «разводящий» нальет шулюма. Самый старший, не по возрасту, а по должности, до сих пор хранивший важное молчание, подымет рюмку и скажет первый, настоящий тост. (До того была просто разминка.)

Тост будет не длинным и не коротким, а емким и мудрым. Все будут слушать и вникать; лес и река, очарованные красотой происходящего, восхищено переглянутся и… время замедлит свой бег.

Так есть и… пусть так будет!

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Sun, 15 Oct 2017 16:56:41 +0000
Круг чтения http://putnik.org/home/yumor-i-satira/item/135-krug-chteniya http://putnik.org/home/yumor-i-satira/item/135-krug-chteniya

krug

Редакция журнала «Путник». За столом сидит издатель и просматривает рукопись. Входит читатель.

ЧИТАТЕЛЬ (горестно) Э-хе-хе!

ИЗДАТЕЛЬ (в сторону) Странный у него вид... Похоже, он слегка не в себе. (читателю) Проходите, присаживайтесь.

ЧИТАТЕЛЬ (утомленно) Фу-у... (садится на стул.)

ИЗДАТЕЛЬ Что с вами? Вам плохо?

ЧИТАТЕЛЬ А кому сейчас хорошо? У меня от всей этой вашей галиматьи уже ум за разум заходит!

ИЗДАТЕЛЬ Позвольте! То-есть как это: от всей «моей галиматьи?»

ЧИТАТЕЛЬ А то от чьей же еще? Ведь это же ваш брат, издатель, пичкает меня мистическими ужасниками, кровавыми триллерами, порнографическими повестями и прочей мерзостью?

ИЗДАТЕЛЬ А вы, стало быть, тут ни при чем? Вас что же, кто-то неволит читать это чтиво?

ЧИТАТЕЛЬ Нет, но...

ИЗДАТЕЛЬ Но что «но»?

ЧИТАТЕЛЬ Но должен же я как-то отвлечься от всей этой нашей собачьей жизни?

ИЗДАТЕЛЬ Ага! Выходит, и вы не безгрешны? И, стало быть, не напрасно многие издатели убеждены: насилие, скандалы, секс – это именно то, что нужно читателю. Вот и стараются... Хе-хе... угодить...

ЧИТАТЕЛЬ (возмущенно) Так что же, по-вашему, чита­тель – это кокой-то маньяк?

ИЗДАТЕЛЬ (примирительно) Ну-ну... Не стоит так горячиться.

ЧИТАТЕЛЬ (гневно) Маньяк и насильник!

ИЗДАТЕЛЬ (озабоченно) И куда же подевалась эта рукопись? Ведь только что лежала на столе...

ЧИТАТЕЛЬ А авторы? И где вы только умудряетесь находить таких авторов? Возьмешь в руки иную книгу, а в ней – одна пустота. Нет ничего ни уму, ни сердцу. Вот только гоняются друг за другом, пьянствуют, стреляют... Доколе же эти писаки будут калечить наши души? Да будь на то моя воля, я бы вывел всех этих борзописцев на городскую площадь – и розгами их, розгами!

ИЗДАТЕЛЬ (укоризненно) Ай-яй! А сами только что выступали против насилия...

ЧИТАТЕЛЬ Ну, это я так, сгоряча.

ИЗДАТЕЛЬ Понимаю. Начитались остросюжетных детективов, кровавых триллеров...

ЧИТАТЕЛЬ Увы! А, знаете, так хочется почитать уже что-нибудь умное, доброе, светлое! Что-нибудь эдакое, знаете, чтоб и с изюминкой, и для души... Хорошую, добротную прозу, поэзию, тонкий юмор...

ИЗДАТЕЛЬ Эк, куда занесло! Да много ль у нас найдется таких читателей – умных, взыскательных, интеллигентных?

ЧИТАТЕЛЬ Уж можете быть уверены, такой читатель найдется. Главное, чтобы авторы соответствовали. Но где, где найти толковых авторов?

ИЗДАТЕЛЬ Как где? Да у нас же в Херсоне можно и найти.

ЧИТАТЕЛЬ (изумленно) Что-о? У нас в Херсоне? Уж не хотите ли вы сказать, что в нашем городе есть стоящие авторы?

ИЗДАТЕЛЬ Конечно, есть.

Входит автор.

ЧИТАТЕЛЬ (смеется) Ой, держите меня! Ой, упаду! В моем родном Херсоне живут талантливые авторы – а я о них ни слухом, ни духом не ведаю! И это в самое время, когда мне, как воздух, нужны свежие оригинальные произведения. Зачем так зло шутить!

АВТОР Что? Шутить? Да знаете ли вы нашего херсонского литератора?

ИЗДАТЕЛЬ (в сторону) Ну, все. Поехало. Теперь держись!

АВТОР Да он, может быть, живет с вами под одной крышей. Он едет утром на работу в том же переполненном транспорте, что и вы. Его сердце гложут те же заботы, что и ваше сердце. И вот, задерганный, усталый, он садится вечером за письменный стол...

Большей частью наш херсонский литератор не понят. Нередко, даже в кругу семьи, на него смотрят как на большого неразумного ребенка. Всем кажется, что он оторван от реальной жизни, витает в облаках, тогда как в доме не починен утюг, а с крана капает вода! Но – чем бы дитя не тешилось...

И вот, несмотря ни на что, автор все же пишет свое сочинение. И тут для него начинаются танталовы муки.

Автор пытается опубликовать рукопись – и отовсюду получает отказы. Он оббивает пороги всевозможных редакций – и везде ему снисходительно объясняют, что его рукопись, мол, сыра, незрела, что тема неактуальна, слог коряв, и вообще, шел бы ты, братец, со своим опусом куда подальше...

Время идет – автор не молодеет... Многие не выдерживают и навсегда уходят из литературы. Но самые стойкие пробиваются, как трава сквозь асфальт. И тогда читатель, взяв в руки публикацию и пробежав глазами несколько абзацев, насмешливо восклицает: «Фи! Новый Гоголь явился!»

ЧИТАТЕЛЬ Позвольте, позвольте!

АВТОР (гневно) Нет, не позволю!

ИЗДАТЕЛЬ (потирая руки) Так его! Так!

ЧИТАТЕЛЬ И все же позвольте с вами не согласиться. Если произведение действительно талантливо – читатель примет его с восторгом!

АВТОР (недоверчиво) Кто? Наш херсонский читатель?

ЧИТАТЕЛЬ А чем это вам так не угодил наш читатель?

АВТОР Да хотя бы тем, что он, может быть, еще и не готов воспринять действительно классную вещь!

ЧИТАТЕЛЬ Вот вы ее сперва напишите, эту самую классную вещь – тогда и поглядим.

АВТОР (возбужденно) А я напишу! Я напишу!

ЧИТАТЕЛЬ А вот и напишите.

АВТОР (горячась) А вот специально, чтоб всем доказать, и напишу!

ЧИТАТЕЛЬ Только вы там поменьше высасывайте из пальца! Пишите о том, что действительно знаете. И довольно чернухи. Обрыдла уже. Вы лучше сейте светлое, доброе, вечное. Договорились?

АВТОР Ну-у... Тут надо будет поднапрячься...

ЧИТАТЕЛЬ Так поднапрягитесь! А то привыкли, понимаешь, скользить по вершкам. Короче! (нацеливается пальцем автору в грудь) Вы как, хотите войти в историю отечественной литературы?

АВТОР Еще бы!

ЧИТАТЕЛЬ Тогда так: секса поубавить – дельных, толковых мыслей добавить.

АВТОР Минутку!

ЧИТАТЕЛЬ (Не слушая) И дать больше юмора. Причем не пошлого, залежалого, эдакого, знаете ли, с душком, как вы там наловчились – а потоньше, поинтеллигентней.

АВТОР М-мм...

ЧИТАТЕЛЬ В чем дело?

АВТОР Да вот с юмором, понимаете ли... то есть с таким, как вы требуете, сейчас напряженка... Да и с дельными мыслями, если сказать по совести, тоже...

ЧИТАТЕЛЬ Вот славно! Вечно у вас, чего ни кинься – ничего нет. И чем вы только там занимаетесь... Ищите! Экспериментируйте! И вот еще что (прищелкивает пальцами). Дайте что-нибудь эдакое, знаете ли, для души. Стихов там, что ли? Или, на худой конец, что-нибудь философское... Да смотрите, не пересолите. А то ж знаю я вашу братию: вас заставь Богу молиться...

АВТОР Не извольте беспокоиться, все будет в наилучшем виде! А не хотите ли, так сказать, на десерт, что-нибудь остросюжетное?

ЧИТАТЕЛЬ М-мм... Пожалуй... Что нибудь эдакое, знаете ли, лихо закрученное. Ну и, естественно, круто раскрученное. Сумеете?

АВТОР Я-то смогу...

ЧИТАТЕЛЬ Так в чем загвоздка?

АВТОР (понижая голос и бросая косой взгляд на издателя) Да вон. Сидит... Змей горыныч о трех головах... Что не принесешь – все не так. То свежих мыслей требует, то чувств. Совсем озверел!

{gallery}krug{/gallery}

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Юмор и сатира Thu, 12 Oct 2017 17:11:54 +0000
Благовещение http://putnik.org/druzya-sajta/proza/stati/item/134-blagoveshchenie http://putnik.org/druzya-sajta/proza/stati/item/134-blagoveshchenie

bogorodica

Праздник Благовещения Пресвятой Богородицы празднуется 7 апреля (нов ст.) и отстоит ровно на 9 месяцев от даты празднования Рождества Христова.

Название праздника указывает на какое-то особое, неслыханное ранее «радостное известие», прозвучавшее единожды в мировой истории.

Этим и объясняется отсутствие у праздника уточняющего смысл подзаголовка (особенно в обиходной речи): произнося одно лишь слово «Благовещение», мы не боимся быть неверно понятыми, ибо «радостных известий» было много, но Благовещение случилось лишь однажды. Таким образом, название праздника «Благовещение Пресвятой Богородице» буквально означает: «Радостная весть [сообщенная] Пресвятой Богородице». Какая же радостная весть составляет существо праздника? Кто был вестником?

Из Евангелия от Луки (ибо только он описывает данное событие) мы узнаём, что немногим более двух тысяч лет тому назад в маленьком палестинском городке Назарете совершилось превосходящее наше разумение событие — природа Бога соединилась с природой человека. Здесь жила скромная подданная римского императора Августа, юная Мария, к тому времени сирота. Она происходила из династии царя Давида, к которой принадлежал и Иосиф, хранитель девства Марии, пожилой вдовец, которому Она была обручена во исполнение традиции, воспрещавшей добродетельной женщине оставаться одинокой. Иосиф был беден, разумеется, не афишировал свое происхождение (это было смертельно опасно!) и вел жизнь простого ремесленника.


Можно представить чувства юной Девы, Которой, во время отсутствия Иосифа, вдруг зримо предстал небесный вестник, ангел Гавриил.

«Ангел, войдя к Ней, сказал: "Радуйся, Благодатная! С Тобою Господь!"

Но Она сильно смутилась от его слов и стала раздумывать, что же значит такое приветствие. И сказал Ей ангел:

"Не страшись, Мариам, ибо Ты обрела милость у Бога: и вот, Ты зачнешь и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. И будет Он велик, и назовут Его Сыном Всевышнего."

И сказала Мариам ангелу: "Как же будет это, если Я не знаю мужа?"

И ангел сказал Ей в ответ: "Дух Святой сойдет на Тебя, и Сила Вышнего осенит Тебя, потому Дитя Твое будет свято и наречется: Сын Божий."

Тогда Мариам сказала: "Пред тобою раба Господня; да будет со Мною, как ты сказал."
И удалился от Нее ангел (Лука 1:28-32, 34-35, 38).

О совершившемся в эти мгновения таинстве трудно говорить: любые слова кажутся непростительной дерзостью. Здесь пристало только благоговейное созерцание тайны: «удобее молчание» (приличествует молчание), как поется в одном из богородичных гимнов.

Постараемся лишь понять: то, что занимает несколько строк евангельского повествования, подготавливалось всей историей ветхозаветного человечества, и в диалоге ангела и Девы Марии эта история обрела свой смысл и долгожданное завершение. Ветхий завет (что значит буквально «древний союз», «старый договор") Бога с человеком, имевший характер подготовительный и временный, отныне сменяется новым союзом со всем человечеством и на все времена.

 

Благовещение по-гречески — ????????????, а Евангелием называется самая главная книга Нового Завета. И смысл у двух слов один — Благая весть. Божией Матери была дарована свыше Благая весть о том, что Она будет Матерью Сына Божиего и Сына Человеческого, Господа нашего Иисуса Христа. Празднуя этот великий день, мы и вспоминаем Благовещение о Рождении Сына Божиего и Сына Человеческого.

Но была и иная Благая весть, которую ангел открыл Деве Марии. И часто наше внимание как-то проходит мимо этой Благой вести, которая по значению своему не меньше той, что в нашем сознании непосредственно связана с воспоминанием о Благовещении. Что же это за Благая весть, равная по силе той, что свидетельствовала о рождении Сына Божиего и Сына Человеческого?

«Дух Святый найдет на Тя, и сила Вышняго осенит Тя. Потому и рождаемое Святое назовется Сыном Божиим, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его, и Царству Его не будет конца» (см. Лк. 1:31-35).

Вот эти поражающие сознание слова «Царству Его не будет конца» и являются второй частью — не по значению, а чисто синтаксически — единого послания Бога роду человеческому, которое мы сегодня так торжественно вспоминаем.

Пресвятая Дева узнала, что Сын Ее будет иметь Царство, у которого нет конца. Это послание, конечно, выпадало из Ее личного опыта — оно выпадает из опыта любого человека, потому что люди не мыслят себе истории, включая свою собственную историю, свою собственную жизнь, без конца.

Конец — это то, что непременно должно наступить. Для нас конец — это смерть. Конец для всей вселенной — это грозное, предвозвещенное Богом завершение человеческой истории, открытое нам в Апокалипсисе.

А что же означает «Царство, которому не будет конца»? Когда начинается это Царство? Где это Царство?

Совершенно очевидно, что Царство это наступило тогда, когда родился Сын Божий. Он жил в простых человеческих условиях, в доме плотника. До 30 лет о Нем мало кто знал, и Евангелия сохранили так мало эпизодов из Его детской жизни. А затем три года, которые словно взорвали всю такую затхлую и тяжелую духовную атмосферу античного мира. Три года, которые произвели духовную и нравственную революцию в истории человечества.

Может быть, эти три года и есть то самое Царство? Но ведь им наступил конец — Спаситель вознесся, и нет Его здесь, на земле.

Нет, то Царство — это иное царство, оно не связано напрямую с физическим бытием этого мира.

Источником того Царства не является то, что служит источником любого явления в этом мире, будь то явление физическое, политическое, общественное.

Здесь чаще всего источником является человек, человеческое общество, человеческие законы, человеческая сила — ведь именно так устрояются человеческие царства, которым всегда приходит конец.

Но Царство, о котором архангел Гавриил сказал Пресвятой Богородице, иное. Его источником является Бог, потому что только вечный Бог может создать нечто, что не имеет конца.

А как же опознается это Царство? Где оно? Может быть, оно в будущем, может быть, его еще нет?

Оно наступило с пришествием в мир Спасителя. Это есть некий параллельный духовный мир, параллельная реальность. Ни спереди, ни сзади, ни справа, ни слева — Царство объемлет течение человеческой истории, и сама история развивается в духовном лоне этого Царства.

И сегодня каждый из нас имеет возможность прикоснуться к этому невечернему Царству Божественной славы. Мы чувствуем присутствие этого параллельного мира, когда открываем ум свой, душу свою навстречу Богу в молитве; когда причащаемся Святых Христовых Таин и чувствуем, как благодать Божия преобразует нашу природу, дает нам силы, разум, мир, радость.

Мы соприкасаемся с этим Царством всякий раз, когда встречаемся со светлыми, святыми людьми, живущими по закону Божиему. Глядя в их светлые глаза, мы видим отблеск этого Царства.

Мы соприкасаемся с этим Царством, когда соприкасаемся с красотой Божиего мира, потому что грех извратил нравственную природу человеческого бытия, но не мог извратить красоту мироздания, красоту космоса, красоту Земли.

Мы соприкасаемся с этим Божественным царством тогда, когда поражаемся силой, чистотой человеческого творчества; когда говорим о том или ином произведении искусства, будь то словесное или изобразительное, что художник «имел в себе искру Божию».

Мы говорим, что без этой искры не было бы этого произведения, не было бы этого прозрения, не было бы этого явления гармонии; и говорим правду, потому что искра Божия, воспламеняющая талант человека, — это тоже сигнал из параллельного мира, из Божиего Царства.

Мы питаемся энергией того Царства, и неизвестно, что было бы с миром, с космосом, с родом человеческим, если бы тот мир и этот не имели великой связи, которую мы именуем током Божественной благодати.

Энергия того Царства переходит в энергию земной жизни. Именно та самая энергия и воскресила Лазаря. Именно та самая энергия и воспламеняет таланты человеческие. Именно та самая энергия дает людям мужество отстаивать то, что для них дорого, в первую очередь веру, не боясь никаких гонений и никаких глумлений. И мы знаем, что вся история Церкви отмечена множеством примеров мученичества и исповедничества.

Но разве без той, внеземной Божественной силы мог бы слабый человек воскреснуть, или пойти поперек общего течения, или идти на смерть ради веры своей, не боясь никаких самых страшных мучений?

То самое великое Благовещение, дарованное Деве Марии, помогает нам понять, что произошло с миром и с человеком в результате того, что Она, Пречистая Дева, родила Сына Божиего и Сына Человеческого, Господа нашего Иисуса Христа.

Действительно, мир стал другим. Не тот самый эмпирический мир, в котором мы живем, — полный злобы, клеветы, лжи, насилия. Он так и будет бороться сам с собою, стараясь вовлечь в эту борьбу тех, кто стремится прикоснуться к миру иному, и мы знаем, чем закончится бытие этого мира.

Но для того чтобы он не поглотил нас, мы никогда не должны забывать о том, что совсем рядом, не где-то на каком-то физическом расстоянии, а пронизывая и проникая в каждого из нас, существует иной, Божественный мир, о котором получили мы откровение через Благовещение Пресвятой Девы Марии.

И пусть это Благовещение, которое тогда так наполнило радостью, уверенностью чистую и святую Деву, и сегодня даст силу и уверенность всем нам, живущим великой надеждой на то, что «Царству Его не будет конца», и что каждый из нас через веру, молитву, открытость навстречу слову Божиему через Таинства Церкви, соприкасается с этим вечным миром Божественной славы.

Одними лишь своими силами человек не мог преодолеть глубочайшую пропасть, разверзшуюся между ним и Богом, ибо страшный удар, сотрясший его в незапамятные времена ("грехопадение прародителей"), расколол его сверху донизу: от высшего сознания до телесной природы. Он перестал принадлежать Своему Создателю, а значит — и своему разумному "я". Потребовалась встреча и реальное соединение Божественной и человеческой природы через Боговоплощение. Только так могла быть возвращена в первозданное достоинство целостная природа человека. И в лице Марии человечество достигло высшей точки своего духовно-нравственного развития и очищения на путях восстановления Союза с Богом.

Незамеченным было явление Деве Марии вестника Небес, никто не слышал происшедшего между ними разговора. Ничуть не изменилась видимая жизнь ни в самом Назарете, ни тем более в горделивом Риме после исчезновения ангела. Но как удивились бы жители огромной многоязычной Империи, если бы узнали, что именно в этом неприметном событии нашла свое оправдание и завершение вся история человечества от Адама и что их потомки станут отсчитывать Новую эру от Дня Рождения мальчика, которого окружающие пренебрежительно называли «сыном плотника»!

«Сегодня — начало нашего спасения...», — поется за богослужением праздника Благовещения. Продолжением его станет жизнь Богочеловека Иисуса Христа – «Второго Адама», а завершением — Тайная вечеря, Голгофа, возглас «Совершилось!», нисхождение во Ад, Тридневное Воскресение, Вознесение и сидение «одесную Отца».

Древний народный обычай в день Благовещения выпускать из клеток на волю плененных птиц мелодически запечатлен в прекрасных стихах А. Пушкина.

 

В чужбине свято наблюдаю

Родной обычай старины:

На волю птичку выпускаю

При светлом празднике весны.

 

Я стал доступен утешенью;

За что на Бога мне роптать,

Когда хоть одному творенью

Я мог свободу даровать!

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Кучеренко) Статьи Thu, 12 Oct 2017 16:20:01 +0000
Трансмутация, окончание http://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/133-transmutatsiya-okonchanie http://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/133-transmutatsiya-okonchanie

 met

9

Протей свернул документ трубочкой, обвязал его оранжевой ленточкой и сказал:

– Это скинешь в Добрынино.

Чародей полез в карман брюк, достал сигареты, закурил:

– Жили же раньше, как люди… – вздохнул он. – И не надоело тебе еще заниматься этой мурой?

– Метода Басова – это не мура, а магистральное направление всей нашей жизни! – с живостью откликнулся Протей. – А с теми, кто сегодня этого не понимает – нам не по пути!

– И сколько уже нас было этих метод? Давай посчитаем… Умом тронуться можно.

Волшебник флегматично выпустил струю дыма через нос. Он сложил пухлые руки на столе и устремил унылый взгляд в пространство, ограниченное стеной башни. Крылья за его спиной были сдвинуты, и ему вовсе не хотелось их распрямлять в бессмысленном полете – очередная дурь шефа не вызывала в нем ни малейшего оптимизма.

Протей принялся курсировать у его стола.

– Учти, Квашин, это – не шутки! – бросал он на ходу, потрясая тростью с золотым набалдашником и возбуждённо помахивая мохнатым хвостом, выходившим из-под фалд его безукоризненно сшитого фрака. – С сегодняшнего дня мы все должны работать по методу Басова! Такова директива сверху!

Он потыкал тростью в потолок.

– Эх,– сказал Квашин с мечтательным видом,– попался бы мне этот Басов! Я бы его своими собственными руками задушил.

– А ты что, предлагаешь нам жить по старинке?

Волшебник не ответил.

– Тогда, давай, оканчивай свой перекур, и принимайся за дело.

Сказать по совести, старый чародей намеревался уединиться в одной из комнат башни и там, подальше от всевидящих очей начальства, разложить карточный пасьянс, но понял, что Протей от него уже не отвяжется – прилип, как банный лист к мокрой заднице.

Он вздохнул, взял коричневый портфель шефа, напичканный его филькиными грамотами, и направился к лестнице. Ему пришлось преодолеть сто двадцать пять каменных ступенек, прежде чем оказался на вершине башни.

Здесь он опять закурил, обозревая белые пушистые облака, расстилавшиеся под его ногами.

Но дело – прежде всего…

Он отбросил окурок, подошел к зубчатому краю башни и, покряхтывая, вылез на ее бордюр. Отдернул обшлаг пиджака и взглянул на наручный навигатор, определяя направление полета к Добрынино… Потом подогнул колени и оттолкнулся от парапета, распрямляя могучие крылья.


* * *

Старая рана, полученная Квашиным в неравном бою за помидоры, в иные дни его почти не тревожит. В другие же, напротив, болезненные ощущения в плече обостряются так сильно, что он, случается, не в силах и пальцем шевельнуть.

Периоды затишья этой странной болезни, как правило, совпадают по времени с прекращением всевозможных сельскохозяйственных работ. Периоды же ее обострения почему-то припадают на пики трудовой активности.

В последнее время по заводу упорно циркулируют слухи об отправке очередной партии добровольцев на заготовку сена для коров, и плечо Квашина отзывается на это острой болью.

С болезненной миной потирая натруженное плечо, Квашин входит в отдел и утомленно опускается на стул. Рука его лезет в карман за сигаретами.

– Владимир Иванович, слыхал новость? – радостно посмеиваясь, сообщает Лаптева. – Роман Степанович сегодня опять Вене в шашки продул!

Квашин кивает головой, чуть заметно улыбаясь – мол, ничего иного он от него и не ожидал. Пяткин, в приливе творческого вдохновения, начинает яростно скрипеть пером.

– Ты представляешь, что тут было! – хохочет Лаптева. – Веня ему дамку поддал, а потом в сортир посадил. Ну, Роман Степанович упал на пол и начал биться головою об стенки. Вызвали пожарную машину, начали его холодной водой отливать. Юрий Осипович его в холодные простыни заворачивает, Ливандовский искусственное дыхание делает. Ага. А он позеленел, как рак. Все, думаем, амба Роману Степановичу, сейчас его кондрашка хватит. Когда влетает Буянов, да как накинется на него! Тут Роман Степанович сразу и ожил. Простыни с себя срывает, хватается за авторучку – и давай мемуары строчить!

– Без-дель-ники… – шипит Пяткин. – Разгильдяи…

Он хватает телефонную трубку и дрожащею рукой начинает накручивать диск.

– Матрасный? А? Да! Где там у вас, поднимешь, Добрынин? А? Нет! Мне срочно нужен Добрынин! Давай его сюда! Добрынин? Так что там у тебя, понимаешь, с демобязательствами? Почему до сих пор не висят на доске? А? Ничего не знаю! Да. Неграмотный! Обязательства должны висеть на доске! Черт знает что, понимаешь… Ты мне когда, понимаешь, форму 3-Ге27-КБ принесешь? Раз-гиль-дяй! Чтоб форма была немедленно! Все!

Он швыряет трубку на рычаги и снова хватается за авторучку, сосредоточенно шевеля фиолетовыми губами. Лаптева смотрит на своего коллегу, как на сумасшедшего. Затем поднимает телефонную трубку и подносит ее к своему уху… Она удивленно поводит плечами и, не отнимая трубки от уха, задает Пяткину вопрос:

– Роман Степанович, вы что, белены объелись?

– А что такое?

– А вы не понимаете? Нет, я вижу, вам действительно нельзя с Веней в шахматы играть. Правильно Юрий Осипович говорит: еще несколько партий проиграете, и сами с собой здороваться начнете.

– Да что такое? – рычит Пяткин. – Я не понимаю! Не мешайте мне работать!

– Да все вы отлично понимаете. С кем это вы только что по телефону говорили?

– А вам какое дело? Вас это не касается!

– Да будет вам уже из себя клоуна-то корчить. У нас же все телефоны с утра отключены.

– Это у вас отключен,– возражает ей Пяткин. – А мой работает.

– Да как же он может у вас работать, Роман Степанович, а? – втолковывает ему Лаптева. – Вы сами подумайте, что вы такое тут плетете. Или вы нас всех за дураков считаете? У нас же телефоны параллельные.

– Ну, все, все! – сердито машет не нее руками суперспециалист. – Некогда мне тут с вами, понимаешь, языком чесать! У меня вон работы по горло!

Великий труженик приставляет к горлу ребро ладони. Затем приникает грудью к столу и начинает строчить мемуары.

Людмила Ивановна, шурша платьем, поднимается со стула и с веселой улыбкой на крашеном лице, направляется к столу Пяткина. Она протягивает руку к его телефонному аппарату, намереваясь поднять трубку. Но Роман Степанович не позволяет ей этого сделать. С криками: «Не дам! Не троньте!» и: «У вас имеется свой аппарат!» он накрывает телефон руками и прикрывает его грудью.

Лаптева возвращается на свое место.

– Веня, у тебя телефон работает?

Веточкин снимает трубку.

– Нет.

– А у тебя, Владимир Иванович?

Квашин подносит к уху трубку.

– Тоже нет.

– И у меня не работает,– посмеивается Лаптева. – А у Романа Степановича – работает! Вот как вы думаете, парни, может такое быть?

– Конечно, может,– флегматично сдвигает плечами Квашин.

– Да что это такое! – взвивается Пяткин. – Работаете у меня, понимаешь, телефон – не работает! Вам-то что до того? Вы лучше за собой следите! Вон Квашин, понимаешь, разгильдяй, никак банный метод внедрить не может! А что его там внедрять? Да поручили бы эту работу мне, я бы его – тьфу! – в два счета, понимаешь, все внедрил бы!

Людмила Ивановна дает Пяткину деликатный совет:

– Роман Степанович, вы лучше нос утрите.

– А вы не оскорбляйте! Вы лучше делом займитесь, делом! У вас блокнот есть? Вот и записывайте туда свои вопросы!

На какую-то секунду даже языкатая Лаптева теряет дар речи.

– Ага! Так у вас нет блокнота! – кричит Пяткин, торжествуя. – А у меня есть!

Он выхватывает из кармана блокнот в потрепанном красном переплете и начинает размахивать им над головой:

– Вот мой блокнот! Я знаю, куда иду! И я вижу перед собой перспективу! А вы разгильдяи! Вон Квашин, понимаешь, вчера на работу на целых три минуты опоздал!

И в этот самый момент в отдел входит Иван Иванович Добрынин.

Все, кроме Пяткина, разражаются гомерическим смехом.

Лаптева кудахчет, как курица. Владимир Иванович хрюкает – солидно, степенно, делая между своими хрюканьями равномерные интервалы. Веточкин хватается за живот и наваливаетсят грудью на стол.

Пяткин прячет блокнот, хватает ручку и начинает с воодушевлением трудиться.

* * *

Как-то вечерком заглянул Юрос к деду Роману поиграть в нарды. Противники только начали игру, когда к ним подтянулся и Эд. Он окинул доску глубокомысленным взором и, после очередного хода дедушки Романа, задумчиво пробормотал, почесывая лоб:

– Напрасно… Был лучший вариант…

Баба Люда в это время сидела у печи и штопала носок.

– Вот скажи-ка мне, Веня, есть на свете справедливость? – обратилась она к Веточкину. – Тянешь, тянешь на себя эту лямку, как ломовая лошадь – а благодарности тебе никакой, ага. Курей кормить – баба Люда. Картошку полоть – баба люда. Стирать – тоже баба Люда. Пироги печь – опять баба Люда. Везде баба Люда! Кругом одна баба Люда! Все баба Люда, ага! И хоть бы кто-то спасибо мне сказал. А это мужичье – знай себе лежит на печи да в шашки играет, ага. А ты пашешь, пашешь, как проклятая. Уже чувствую, скоро руки-ноги отвалятся – а я все пашу, пашу. Навешали на меня, как на верблюда, и радуются, ага. Думают, что Баба Люда из мореного дуба сделана. А я не из мореного дуба сделанная. Баба Люда – создание тонкое, нежное...

Дедушка Роман, поглаживая сиську, небрежно обронил:

– Курица не птица – женщина не человек.

– Не, ты слышал такое, а, Веня? – обидчиво вскинулась баба Люда. – Вот мужичье, а! «Женщина не человек!» И это надо же до такого додуматься! Да вы же без женщин пропадете, как дети малые! Вы ж без женщин – все равно, как без рук, ага, даже пуговицу себе на ширинке пришить – и то не можете… Ведь женщина – это же нежный цветок, его лелеять надо, холить, ага. А вы…

– А я-то думал, что он игрок, – заметил Эд с дрожащей усмешкой. – А он, оказывается, дальше своего носа ничего не видит…

– Ты, тюфяк,– огрызнулся дедушка Роман. – Ты чего сюда пришел? Нечего тебе делать, понимаешь – так бери свои удочки и дуй на Неведомую плотву ловить. Там сейчас как раз вечерний жор начинается.

– Да… Не умеешь ты, дедушка Роман, играть в нарды – и уже никогда не научишься… – констатировал Эд.

Веня между тем чистил картофель. И вдруг поймал себя на мысли о том, что подобные разговоры он уже где-то слышал.

Вот Пяткин потрусил стаканчик и бросил на доску кости. Выпало две семерки! Отставив стаканчик, он радостно хлопнул в ладоши, потер руки и захохотал. Потом сделал свои ходы.

– Ходи, тюфяк! – воскликнул дедушка Роман, возбужденно блистая очами.

Он откинулся на спинку стула и, раскачиваясь на задних ножках, запел ликующим голосом:

В селе идет трансформация.

Нам гласность, как воздух, нужна.

Даешь селу демократию!

Она, она лишь нужна!

И тут Веточкин узнал его. Ба! Да это же Роман Степанович Пяткин собственной персоной!

 

* * *

– В чем дело? – с изумлением спросил Добрынин, застыв у порога.

– Ха-ха-ха-ха! Иван Иванович, держи меня! Сейчас умру! – сквозь смех и слезы, попросила Лаптева.

– Да что случилось?

– А ты не знаешь? Ты, что такое Роману Степановичу наговорил? Он до сих пор в себя прийти не может.

– Ничего я ему не говорил.

– Как это не говорил? – хохочет Лаптева. – Мы все слышали, как он только что тебя по телефону чихвостил.

– Не может быть. Вы что-то путаете.

– Ничего мы не путаем. Спроси у него сам.

– Роман Степанович,– с мягкой улыбкой вопрошает Иван Иванович. – Чего они от вас хотят?

Пяткин, сердито насупившись, скрипит пером.

– И знаешь, что самое интересное? – радостно щебечет Лаптева. – Нигде на всем заводе, кроме ставки фюрера, телефоны не работают. А у Романа Степановича работает. Ага. И он чистит тебя на все корки! Представляешь?

– А,– улыбается Добрынин. – Бывает. Особенно после крупного поражения. Наверное, сегодня опять продул?

Квашин утвердительным наклоном головы дает понять Ивану Ивановичу, что он прав.

– Ра-гиль-дяи! – рычит Пяткин.

Все еще сохраняя добродушную улыбку, Добрынин уточняет:

– На кого это вы так, Роман Степанович?

– На тебя!

– Не понял…

– Разгильдяй! – со зверскою рожей скрежещет Пяткин. – Ты когда, понимаешь, уже вывесишь демобязательства?

– А в чем дело?

– Бездельник! Мне нужно, чтобы обязательства висели на доске. Кто с кем соревнуется! Как соревнуется! А то привыкли, понимаешь, работать тяп-ляп! Пустили, понимаешь, работу на самотек!

– Да что такое? – не может понять Добрынин. – Какая муха вас сегодня укусила?

– При чем здесь муха? – Пяткин с размаха бьет ладонью по столу. – Я говорю, что вы пустили работу на самотек!

– Ну, знаете ли…

– Вы не умеете работать! – гремит трудяга, сердито сверкая глазами за толстыми линзами очков. – Да если бы я был, понимаешь, начальником матрацного цеха, у меня бы работа так и кипела! У меня демобязательства уже давным-давно висели бы на доске!

– И что бы это вам дало?

– Неважно! Важно то, что они висели бы на доске!

– Да что вы уперлись в эту доску, как баран в новые ворота,– не выдерживает взятого тона и всегда корректный Добрынин. – Вы лучше пройдитесь по цеху и посмотрите, в каких условиях люди работают.

– Еще чего!

– Так зачем вы тогда вообще сидите на этом стуле? Чтобы бумажки собирать?

Роман Степанович задиристо приподнимает свой чернильный нос:

– Да, чтобы бумажки собирать! Научились тут, понимаешь, болтать – а работать не умеют! Долго ли там, что ли, понимаешь, организовать, чтобы кто-нибудь на бланках обязательства накатал? А потом подошли к своим людям: «Вася, подпиши», «Миша, подпиши», как это повсюду делается. Те подмахнули – и порядок. Вывесили на доске – и всем хорошо. И у нас мероприятие выполнено, и вас никто не дергает!

Завершив эту тираду, Роман Степанович откидывается на спинку стула и, покачиваясь на задних ножках, удовлетворенно похлопывает себя ладошкой по животу.

– И кому нужны такие обязательства?

– Не знаю, не знаю! Не грамотный. Нам пришло указание сверху. С нас требуют. И мы жмем!

– А если вам придет указание сверху по воробьям стрелять? Что тогда?

– Значит, будем стрелять! – не секунды не колеблясь, отвечает Пяткин.

– Да вы что, Роман Степанович?

– А я говорю,– решительно стучит кулаком по столу Пяткин,– что если нам придет указание сверху стрелять по воробьям – значит, будем стрелять по воробьям, и баста! И нечего тут, понимаешь, демагогию разводить! Там сверху виднее!

– А если сверху прикажут прыгать вниз головой с третьего этажа?

– Будем прыгать!

– Однако... А если я откажусь прыгать с вами?

– Значит, ты несознательный элемент! Ты – против нашей народно-демократической власти!

– А вы, Роман Степанович,– уточняет Добрынин, озабоченно вглядываясь в его лицо. – Вы – за народно-демократическую власть?

– Ну, все, все, хватит,– деловито обрывает Пяткин. – Работать надо, работать. Тут дел, понимаешь, невпроворот, некогда в гору взглянуть, а они болтовней занимаются. Воробьи тут всякие и прочее такое. Против народно-демократической власти, за народно-демократическую власть… Вон у меня на столе бумага срочная лежит. У меня работы по горло.

Пяткин придвигает к себе «срочную» бумагу. Добрынин смотрит на него, как сумасшедшего. Лаптева, посмеиваясь, говорит:

– Иван Иванович, а ты, по какому методу сегодня работаешь?

– По методу Лимонова, а что?

– А Роман Степанович у нас по методу Александра Дюма трудится. Ага. Он у нас сейчас как раз «Три мушкетёра пишет». Каждый день по одной главе сочиняет. Роман Степанович, вы, когда нобелевскую премию в области литературы получите, купите нам хоть сто грамм конфет?

– Каких тебе? – спрашивает Квашин.

– «Мишка на севере – белка на юге».

– Черт знает что,– бормочет Пяткин, хмуря брови. – Понабирали, понимаешь, в отдел баб…

– Роман Степанович,– снова приступает Добрынин,– а я ведь к вам по делу пришел! Буянов сказал нам провентилировать вопрос о двух штатных единицах на уборщиц. На одной у нас числился Павел Корчагин, а на другой работала Степаненко Дуся Ивановна. И обе единицы сократили...

– А ты форму 3-Ге27-КБ, понимаешь, принес?

– При чем здесь эта форма? Я сейчас веду с вами речь совсем о другом.

– А при том! Мне, понимаешь, сводку готовить надо! Сводку! Я должен знать, кто, где и на сколько процентов, понимаешь, трансформировался! У меня, брат ты мой, уже все сроки горят! А ты, раз-гиль-дяй, задерживаешь! Вон Лизогуб принес мне форму 3-Ге27-Кб – и порядок!

– А вы, Роман Степанович? Вы уже составили эту форму?

– А как же!

– И на сколько же процентов вы трансформировались?

– На все сто!

– Приятная новость! – одобрительно усмехается Иван Иванович. – Ну, а раз так, то тогда давайте решать действительно нужный для цеха вопрос.

– Не знаю, не знаю! Ничего не знаю! Не грамотный! – открещивается Пяткин. – Мне от Буянова на этот счет никаких указаний не поступало! А форма 3-Ге27-Кб чтобы была! Все!

Роман Степанович достает из кармана носовой платок и трубно сморкается, ставя на разговоре точку.

* * *

Узнав Пяткина в его новом облике, Веня тут же вспомнил и все остальное.

Он вспомнил кабинет Буянова, и то, как он резко шагнул к трансформатору и, без идиотских проволочек, передвинул рукоять загадочного механизма до самого упора. Воздух в его кабинете позеленел, и Вениамину почудилось, что он видит колеблющийся силуэт своего начальника во фраке, в белых перчатках и с цилиндром на голове. Была ли в его руке трость? Скорее да, чем нет, однако полной уверенности в этом у него сейчас уже не было, ибо сознание его в то мгновение покидало его.

Когда оно вновь вернулось к нему, его окутывал белесый туман – столь плотный, что, казалось, его можно было потрогать рукой. Он лежал на чем-то мягком, и в первый миг ему подумалось даже, что он лежит дома в своей постели. Но уже в следующее мгновение он понял, что это было не так.

Он встал на ноги.

Сомнений не оставалось – он находился в какой-то иной реальности. Но что стало с его миром?

Вениамин расставил руки и, как канатоходец на канате, сделал несколько весьма осторожных шагов – один, второй, третий… и неожиданно стукнулся лбом обо что-то твердое. Веня отступил назад и потер ушибленное место. И тут – о, чудеса! – из его лба вдруг брызнул свет, словно от фары мотоцикла. Луч выхватил из белой субстанции растущее перед ним дерево – в него-то он и треснулся черепком. Веточкин повел головой, освещая пространство и понял, что находится в лесу. Между деревьями вилась тропинка, и он двинулся по ней.

И вот теперь он в Буяновке!

Сколько времени он прожил под одной крышей со своими коллегами? Дней десять, или больше? И до сих пор не сумел их распознать! Как же это он сразу же не раскусил, что дедушка Роман – это Роман Степанович Пяткин! А Эд – ни кто иной, как великолепный шахматный стратег Эдуард Михайлович Ливандовский из Бюро Передовых Модификаций и Трансформаций. Людмила Ивановна Лаптева (это ведь слепому надо было быть, чтоб не увидеть!) таинственным образом трансформировалась в Бабу Люду. Ну, а бухгалтер заводоуправления Юрий Осипович Золотарёв, в результате передовых буяновских инноваций, преобразился в Юроса.

Но претерпели ли подобные метаморфозы и другие заводчане? Не они ли и населяют ныне Буяновку? По всей видимости – так: в Буяновке обосновалась элита завода, ее ударный отряд – то есть, работники заводоуправления. Они-то и поселились в этих хатах дружными трудовыми коллективами! Во всяком случае, многие из них вызывали у Веточкина смутные ассоциации с неутомимыми тружениками Белого дома.

Но что произошло с другими подразделениями завода? С участком пошива матрасов, например? С цехом по производству губных гармошек? С экспериментальным хозяйством по разведению страусов и кенгуру?

Трансформировались ли и они в нечто авангардное, передовое?

А, может быть, изменился и весь город? Да что там город! Вся планета Земля!

Баба Люда (а иначе она и не была бы бабой Людой) времени даром не теряла. Она успела передать Веточкину множество разнообразных слухов, витавших в Буяновке – и о поселке Добрынино, и о Лизогубовке, и о деревне Новая Австралия и о черной башне Протея с его могучим волшебником Квашиным.

Но насколько можно доверять ее болтовне – вот в чем вопрос?

Единственным осязаемым фактором в ее сорочьих новостях был указатель на Добрынино. Как-то Вениамин ходил с Эдом на рыбалку, и тот показал ему, в какой стороне он находится.

А что, если… В голове Веточкина начал вырисовываться план.

Но оставим пока Веню и перенесемся, на крыльях нашей фантазии, в иные края.

* * *

Жил да был в некотором царстве, в некотором государстве Иван Иванович Добрынин. И решил он как-то зайти в заводоуправление своего родного завода, чтобы утрясти там, наконец, вопрос о тете Дусе. И что же? Подошел он к Белому Дому – а Белого дома-то и нет. А на его месте блестит на солнышке обширный водоем, и у его пирса стоят на приколе строящиеся суда.

Застыл Добрынин на пирсе, как кнехт – хоть конец на него набрасывай. Что бы это могло значить? Лишь только одно: он сошел с ума. Во всяком случае, другого здравого объяснения этому явлению он не находил.

Постоял, постоял Иван Иванович у водоема – да и двинулся к Лизогубу на участок губных гармошек.

Зачем он шел к нему? Чтобы рассказать об исчезнувшем заводоуправлении и посмотреть на его реакцию? Узнать у него какие-то свежие новости?

Идея оформилась, когда он прошел уже с полпути.

Под любым предлогом следовало вытащить Лизогуба из его кабинета и привести к Белому Дому! И тогда (почему-то Иван Иванович на это твердо надеялся) тогда Белый Дом снова окажется на своем месте. Если же его там все-таки не будет – значит, и Лизогуб тоже поехал крышей. А это уже радовало. Ведь знать, что кроме тебя свихнулся и твой коллега – это хотя и не слишком большое, но все-таки утешение.

Улыбаясь своим мыслям, Иван Иванович поднял голову. И… О, Боже! Участка губных гармошек тоже не было! А на его территории блестел котлован, заполненный водой и в нем, как белый лебедь, горделиво стоял на якоре парусный фрегат «Товарищ».

Теперь сомнений уже не оставалось никаких: он точно «поехал крышей». И прав, прав был Рябоконь, требуя от него надбавку к зарплате за то, что он работает «с больными на всю голову!»

Но сумасшедшие – они ведь потому и сумасшедшие, что в их головах роятся самые причудливые идеи, не так ли? И одна из них и посетила голову Ивана Ивановича. Он, хотя и вполне осознавал всю ее абсурдность, а все-таки решил пойти в свой цех и убедиться в том, что он никуда не исчез, и что на его месте не появилось, допустим, озеро Байкал или Черное море.

Итак, Иван Иванович уже дошел до памятника Иванессе Ковбасюк в заводском скверике, когда его накрыла густая тень. Иван Иванович поднял голову и увидел, что над ним парит странная птица. Крылья у нее были, как у сверхзвукового истребителя, а туловище человеческое. В руке это дивное существо несло портфель. Кружа над ним, птица открыла портфель, вынула из него какой-то предмет и сбросила его на землю. Вещь упала в трех шагах от Ивана Ивановича, и он поднял ее.

В его руках оказался какой-то свиток, перевязанный оранжевой ленточкой. Что это? Возможно, древний манускрипт? Или послание внеземных цивилизаций?

Иван Иванович развернул послание неведомых братьев по разуму.

Это был плакат. На толстом глянцевом листе бумаги был изображен человек в спецовке и в красной каске, с лицом волевым и уверенным в своей правоте. Глаза его горели энтузиазмом, смешанным с какой-то идиотской радостью. Рукава куртки были закатаны по локти; крепкими, мускулистыми руками рабочий прижимал к груди молот. Внизу крупными печатными буквами было написано: «Работайте по методу Басова – без травм и аварий!»

И тут уже Иван Иванович окончательно уверился: он сошел с ума.

 

10

Болтовня Лаптевой навевает тоску. Пыльные стены с лозунгами и диаграммами вызывают апатию. Тот же эффект производят «гробы» – так на служебном сленге именуются стеллажи, набитые пухлыми папками всевозможных бумаг. Лень и апатия сочатся со всех углов.

Время словно остановилось.

Волшебник Квашин сидит за своим столом, вперив потухший взгляд в ограниченное стеной пространство. Его рыхлое лицо, его мясистый нос – вся его ленивая, сонная и апатичная фигура источает неисчерпаемые флюиды меланхолии.

Владимир Иванович то и дело болезненно хмурится, осторожно ощупывая правое плечо и щуря глаза с таким видом, как будто ему не мил уже и солнечный свет, и он ждет, не дождется, когда же, наконец, окончится эта гнусная комедия под названием человеческая жизнь!

Пяткин занят работой. Весьма срочной и весьма ответственной работой. Очень важной и жизненно необходимой для всего завода! А, может быть, даже и для целого государства!

Несколько месяцев назад Людмила Ивановна, шутки ради, взяла, в отсутствие маститого прозаика, несколько увесистых папок с его стола и задвинула их в «гроб». К ее удивлению, Пяткин так и не обнаружил пропажу. С тех пор Людмила Ивановна регулярно пополняет «гробы» бессмертными творениями классика, а тот, не замечая этого, продолжает плодить свои бестселлеры.

Уборщица матрацного цеха, Варвара Петровна, несмотря на сложную международную обстановку, так и не навела порядка в бытовках и туалете, в то время как главный кутюрье, Валерий Павлович Рябоконь, все-таки проявил высокую сознательность и нарисовал Роману Степановичу диаграмму роста матрасов, лифчиков и кенгуру.

Коллектив участка губных гармошек, возглавляемый паном-товарищем Лизогубом, занят проведением стихийного митинга, на котором рабочие смело критикуют начальство за всевозможные упущения и недостатки, в точном соответствии с последними резолюциями Партии и правительства, а также берут на себя повышенные обязательства: перевыполнить план выпуска губных гармошек в пятнадцать раз!

Буянов, как представитель «Белого Дома», является на митинг с небольшим опозданием и, с места в карьер, вступает в острейшую полемику с наиболее буйными и психически неуравновешенными ораторами. Получается здорово: демократия на участке губных гармошек прямо так и бурлит!

Вал стихийных митингов катится по опаленной гражданскими войнами и революциями стране, круша все старое, отжившее, наносное. Вся страна, по указанию великого товарища Чена, дружно развернулась на 180 градусов и уверенной поступью движется вперед, к светлому будущему. Кто не сумел в очередной раз прозреть, трансформироваться и шагать в ногу со временем, выбрасывается за борт истории, как никому не нужный хлам.

Михаил Григорьевич – в самом эпицентре происходящих в стране трансформаций. Через него движется бумажный вал всевозможных отчетов, графиков, встречных планов в вышестоящие инстанции. Оттуда – еще выше. Все выше и выше. И так – до «гробов» самого наивысшего уровня!

Сверху нисходит встречный поток инструкций, решений, постановлений – манна небесная для чиновников всех мастей.

* * *

Но что же Вениамин Веточкин? Где он?

Телом своим он пребывает в группе Центр, но дух его витает в иных сферах.

Отважный молодой человек взял на себя неимоверно трудную и очень высокую миссию: вернуть планете Земля ее прежний, добуяновский облик. А для этого он был должен найти таинственный аппарат Буянова и вернуть его рукоять на нулевую отметку. Тогда, как полагал Веточкин, чары рассеются, и мир вернется к своим истокам.

Но где искать этот аппарат?

В Буяновке?

Вместе с Эдом-Ливандовским он обшарил ее, как свой карман. Он заглядывал своим третьим глазам в самые потаенные уголки – но волшебного механизма нигде так и не обнаружил.

И тогда Вениамин решил отправиться в Добрынино.

Храбрый юноша пробирался через болота, горы и леса; он шел сквозь туман, град, дожди и метели; над его головой грохотал гром, и в белой вязкой субстанции загорались черные молнии; Веня множество раз рисковал своей жизнью, он встречался на своем пути с различными диковинными существами – и все-таки дошел до Добрынино! Но – и тут осечка!

Родной завод преобразился до неузнаваемости. Из всех цехов остался лишь только цех по пошиву матрасов – все остальное либо трансформировалось, либо исчезло вообще невесть куда.

«Что делать?» – вот извечный вопрос! Необходимо было с кем-то обсудить сложившуюся ситуацию. Ведь даже сам Буянов, когда этого требовали интересы дела – и тот не считал для себя зазорным советоваться с людьми!

И направил Веня Веточкин свои стопы в уцелевший от Буяновских трансформаций цех. И вошел он в кабинет Ивана Ивановича Добрынина. А тот как раз сидел за столом, положив локти на столешницу, и в глубокой задумчивости покусывал большой палец. За его спиной, на пыльной стенке, висел плакат, на котором красовался мускулистый рабочий с молотом в руках, и под ним стояла надпись: «Работайте по методу Басова – без травм и аварий».

Увидев в своем кабинете молодого человека с третьим глазом на лбу, Иван Иванович перекрестился, вскочил со стула и побежал в санчасть.

После этого пассажа, Вениамин повязал на лоб бандану. И, уже с банданой на лбу, дабы понапрасну не волновать народ, начал собирать различную информацию. Таким-то образом, он узнал о загадочной птице с коричневым портфелем в руке, о некоем мистере икс во фраке и с толстым мохнатым хвостом, о каких-то таинственных женщинах, превращенных якобы в кенгуру, и много другой всячины. Но каким образом все это можно было связать и использовать в деле? Ответа Веточкин не находил. И снова были поиски, напряженные поиски аппарата Буянова – но… и они ни к чему не привели.

И направил Вениамин Веточкин свои стопы в Лизогубово, а затем – и в Чудаковку. Однако если бы мы взялись описывать все приключения нашего героя во время этих его удивительных путешествий, нам пришлось бы написать целый роман. А посему заметим только, что и там он тоже вытянул пустышку.

Тем не менее, круг сужался, и шансы найти мутирующий аппарат Буянова неуклонно возрастали. Оставалась еще черная башня, в которой обитал могучий колдун Квашин. И Веня, анализируя ситуацию и так, и эдак, все больше утверждался в мысли, что аппарат где-то там!

И снова наш герой шагал дремучими лесами и дикими степями по преобразованной земле, освещая свой путь третьим глазом. И вот он вышел на лесную полянку, и увидел на ней прекрасную лань. И она смотрела на него такими чистыми и кроткими глазами… и было в них столько нежности, столько небесной любви! И отважный юноша подошел к ней и обнял ее за шею. И Лань тихонько вздохнула и сказала тонким мелодичным голоском:

– Венечка, ты?

– Я, милая, – сказал Веня. – А это ты, Лена?

– Да, я – проворковала Лена Киселева.

– Ах, – раздался за спиной Вени тихий грудной глас. – И почему Буянов не превратил в лань и меня?

Веточкин повернул голову. Из-за деревьев на него с любопытством смотрели кенгуру.

– Зоя, ты, что ли? – спросил Вениамин.

– Я, Венечка, я,– ответило одно из животных, ибо это была действительно Зоя Скворцова. – Ну, вот скажи нам, Венечка, почему твой босс трансформировал все машбюро в Кенгуру, а только одну Леночку – в лань?

– А я знаю? – сказал Веня, пожимая плечами.

– А куда ты идешь, Венечка? – спросила Зоя Скворцова.

И Вениамин поведал женщинам, что он идет к Черной Башне, в которой обитает могучий чародей Квашин. И что, возможно, где-то там находится таинственный аппарат Буянова, с помощью которого он надеется вернуть мир в его прежнее, добуяновское, состояние.

Стоит ли говорить о том, что Лена Киселёва выразила горячее желание разделить с Вениамином Веточкиным все трудности его пути? И что далее они шагали уже вдвоем, смело преодолевая все преграды и опасности? 

 

* * *

До окончания рабочего дня остается пять минут. Людмила Ивановна достает круглое зеркальце и начинает пудрить свой носик. Гудок, возвещающий об окончании трудового дня, застает ее уже на проходной завода, причем она обходит Квашина почти на целый корпус! Веня Веточкин также входит в тройку лидеров, преследуя эту парочку по пятам.

Вместе с гудком в группу «Центр» заходит Юрий Осипович и с улыбкой предлагает маститому автору:

– Ну что, тренировочная груша? Преподать тебе урок?

{gallery}transmut{/gallery}

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Sun, 08 Oct 2017 11:13:50 +0000
Так бы жить, и жить http://putnik.org/druzya-sajta/proza/rasskazy/item/132-tak-by-zhit-i-zhit http://putnik.org/druzya-sajta/proza/rasskazy/item/132-tak-by-zhit-i-zhit

tut bu

В ту протоку так просто не попасть. Устье ее густо заросло тальником,  завалено топляками, и со стороны реки совсем незаметно. Но если заглянуть за тальники, то дальше открывался узкий и достаточно глубокий проход. Большой лодкой не пройти, но хантыйским обласом, или старого образца «Казанкой» пробраться можно.

Я поднялся по реке выше протоки еще с километр, заглушил мотор и прислушался. Тихо. Не видно вездесущих рыбаков, нет грибников, не слышно шума моторов. Это хорошо, пройду незамеченным. Хочешь, не хочешь, но приходилось осторожничать, потому как, Сашка держал свой стан в секрете.

Когда течение снесло лодку к устью протоки, я протиснул «Казанку» сквозь тальник и принялся распихивать топляки. Изо всех сил упираясь шестом, медленно продвигался проходом, пока метров через тридцать не добрался до чистой воды. Относительно чистой. Узенький ручей вился по ложбине и, казалось, заканчивался метров через двести у противоположной гривы.

Кто не знает, что тут можно пройти – в жизнь не сунется. Берега с обеих сторон завалены старым горельником, а сама протока густо заросла, из воды торчат кустарники и трава – ни удочкой порыбачить, ни сети поставить. Место это, с виду совсем никудышнее, не представляло интереса ни для рыбаков, ни для грибников или ягодников,  потому никто и не знал про Сашкин стан. А я, знал. И, давно.

Как-то, ранней весной, еще по большой воде, шарился я в этих местах, больше из любопытства, чем в целях разведки хороших стоянок рыбы. Где с помощью шеста, где на моторе, крался я этим лугом, то и дело, натыкаясь на мель. Фарватер угадывался с трудом. И какое же было мое удивление, когда вместо предполагаемого тупика, за очередным поворотом, блеснула чистой водой тихая и широкая протока. Дальше – больше. Протока оказалась не такой уж и мелкой, где-то через километр, удалось нащупать ямы, а  вдающиеся далеко в берега заливы, оказались идеальными для рыбалки. Там я и встретил Сашку. Сначала познакомился, а потом и подружился.

Дивное было это место. Дивное своей нетронутой красотой и спокойствием. На невысоких гривах раскинулся светлый и чистый бор. Старые, с широченными кронами сосны, росли редко, вольготно, а промеж них упругим ковром стелился белый ягель. По низинам – кедры, черемуха, голубика и малина.

Как раз в этом месте, отгороженный от всего мира буреломной тайгой, у Сашки был стан. Вначале – просто шалаш, потом полуземлянка, а в этом году Сашка решил поставить основательную избу.

Зимовье стояло метрах в двадцати от берега, на небольшой поляне, дверями строго на юг. По правую руку, в ложбинке, тихий и очень  чистый, с родником  ручей; по левую – молодой сосняк, а за спиной избы лес.  Метров через триста лес незаметно спускался к большому болоту, с клюквой и морошкой, куропатками и глухарями. Частенько наведывались туда и лоси.

Место это Сашка надыбал давно, понравилось оно ему необычайно, потому, по сей день, держит его в строжайшем секрете.

* * *

К моему приезду новое зимовье почти закончено. Сруб еще светится слоновой костью, на бревнах, будто роса, выступила живица. Мох, которым проконопачены щели сруба, нагрелся от солнца, парит, и дает сладковатый запах.

Поляна перед зимовьем щедро усыпана опилками, щепками, везде валяется свежая стружка, сосновая кора, разные доски и обрезки бревен. И весь этот беспорядок сильно портит картину. Сашка уловил мой взгляд, прогудел:

         –Некогда было. Хотел стройку до дождей кончить. После приберусь…

         –Да я ничего, разве сказал что?

         –Сказать – не сказал, но по тебе видно. Я и сам бардак не люблю, да время поджимает. В конце августа у нас, сам знаешь, дожди начинаются. Надо было поспешать, чтоб солнцем сруб обогрело, сухим проветрило. Лучше стоять будет. Если еще пару дней так продержит – самое то. Хотя вряд ли! Что в Интернете про погоду пишут?..

         –По прогнозу – всю неделю тепло.

         –Ага, знаем мы ваши прогнозы. Нынче ночью суставы крутило. Сильно. Медвежьим жиром натирал – не помогло. К  ненастью это. Признак верный, проверенный. Могу на спор ударить – к вечеру дождь пойдет. Увидишь. Ну, да ладно. Хорошо, что приехал, поможешь внутри все обустроить. Печку привез?

         –Привез. В лодке. Давай сходим, сам не притащу. Тяжелая. Из четверки сварили.

         –Зачем большую делал?– Сашка недовольно поднял брови,– прожорливая будет. Надо было поменьше, чтобы сунул пару полен – и тепло.

         –Ты чего это, в лесу на дровах экономить собираешься? – я даже удивился,– за ручьем сухостоя полно. А меньшая – хуже будет, меньшая – тепло не продержит. Эта – самый раз. Я еще и огнеупорных кирпичей привез.

         –Кирпичи – это хорошо. Это мы сделаем. Если кирпичами обложим – долго тепло держать будет. Я в яру глины накопал, второй день отмачиваю. Раствор, как сметана получился. И глина непростая, голубая. Говорят целебная. Ладно, пошли печку притащим. В каком углу ставить будем?..

         Про то, где печку ставить – Сашка зря. Куражится. Он все сам прекрасно знает: и где печь ставить, и где нары стелить. И всегда у него все получается. Основательно и крепко. Но, грубовато. И Сашка это чувствует. Потому частенько просит меня подсобить:

         –У тебя красивше как-то получается, теплее что ли…

* * *

         Печку поставили в правый, от входа угол, с отступом метр от стен, чтоб, не дай Бог, не загорелось. Трубу вывели наружу, место ее выхода через кровлю обмотали асбестовым шнуром, вторым туром обернули оцинкованной жестью, опять шнуром, и только тогда, опять же, жестью, заклепали на кровле. И не загорится, и в дождь протекать не будет. Дальше, пока Сашка занимался печкой, я закрепил лаги и начал стелить пол.

В зимовьях обычно пол не стелют, просто утрамбовывают землю и, так живут. А мне так не нравится. Постоянно тянет сыростью, хоть бы, какая на улице жара стояла. Да и зимой тоже: оттаявший от обуви снег впитывается в землю, и дает неприятный запах.

         Пол начал стелить от стены, что напротив входа. Строганная с одной стороны сороковка, с весны сушилась в тени под навесом, сейчас была веселой и легкой, и гвозди в нее входили со звоном. И так приятно было стелить, так радостно на душе, что я даже на перекур не отрывался. Пока до входа дошел, Сашка печку кирпичом заложил, даже швы загладил. Пополудни занялись столом и нарами.

Стол я строил возле единственного небольшого окошка, что выходило на восток, и открывало прекрасный вид на залив. Столешницу сколотил из осиновых досок, пригнал их плотно, сбил, прошелся вчистую наждачкой,  убрал шероховатости, скруглил углы и торцы.  На ножки стола пустил ошкуренные березовые чурбаки. Сашка тем временем закончил строить нары, сходил на болото и принес оттуда пару здоровенных охапок сена:

         –Вот, накосил в июне. Видишь, как пригодилось! Толсто стелить будем, или как?..

         –Скажешь тоже, конечно толсто. Умнем, после еще достелем. А мыши не заведутся?

         –Не. Не переживай. Пока я тут со стройкой возился, Синильга с Балбесом всех мышей в округе переловили. Я собакам специально есть не давал, подножным кормом питались.

К вечеру, когда мы заканчивали обустройство, обозлились комары, и брызнул дождь.

–Ну, вот, до сырости управились,– Сашка присел возле печки, сунул в топку немного щепы, запалил. Огонь легко прошелся по стружке, пыхнул в лицо легким дымком, выдавил из глаз слезу. Сашка аккуратно прикрыл дверцу, и довольно улыбнулся:

–Красота! Вот теперь все хорошо будет. Теперь можно и новоселье справлять. Давай, неси свою плитку, надо ужин готовить, да на стол собирать.

–Зачем плитку? А печка на что?

–С печкой повременим, нельзя сейчас сильно топить, надо чтобы глина высыхала медленно, и не трескалась. Сегодня – завтра на газе перебьемся, зато потом проблем не будет.

–Тогда пойдем костер жечь, там и сготовим.

–Ну да, костер… Ты, о чем говоришь! Комары сейчас так задолбают, не рад будешь. Да и дождик, кажись, больше припускает. Слышишь, как шумит. А я, над кострищем навес не успел сделать. Нет, давай дом обживать…

Я сбегал к лодке, принес газовую плитку, запасные баллончики к ней, принес  имущество и провиант.

–Что  готовить будем?

–Как что? – Сашка бросил в котелок очищенную картофелину,– известное дело – уху. Сезон охоты  только через неделю  откроется. Так что, сегодня – еще без дичи.

–Слушай, Саша, надоела мне как-то рыба.  Считай, каждый выход на реку уху готовим. Смотри,– я открыл свой походный сундучок,– тут всего полно: сало, тушенка, сыр. Из города выбирался – огурцов, помидор прикупил, лук зеленый, чеснок молодой. Сейчас картошечку отварим, туда тушенки банки две. Вот тебе и горячее. А на закусочку – салатик сварганим, маслицем подсолнечным заправим. Чем не еда? А хочешь жиденького – я «дошираки» разные привез… Быстро и удобно, кипяточком залил и, через пару минут, готово.

–Чудаки вы, городские,– Сашка покачал головой, – все вам  некогда. Или обленились? Все бегом, скоропостижно. От этой спешки никакого вкуса. Еду готовить надо! Готовить!!! Своими руками все делать, тогда и желудку, и душе удовольствие.

Сашка очистил очередную картофелину, взял новую, прикоснулся к ней ножом, и из-под лезвия потянулась тонкой спиралью кожура.

 –Ты вот, к примеру, тушенку предлагаешь. А, знаешь, кто ее готовил? И как? Я уже не говорю – из чего? Разве видно, что в этой жестянке? Думаешь, там мясо? Как же, держи карман шире! Напихают туда всякой всячины – ни вида, ни вкуса, одно название.

Тут Сашка видимо что-то вспомнил, взглянул на меня, и, вдруг, спросил:

–А, разве я тебя своей тушенкой не угощал? Из лосятины. Нет? Так вот это, я тебе скажу, тушенка! Настоящая.  Мясо отборное, в русской печи пару часов томится. И специй в нем – только, чтобы вкус обострить, а не перебивать. Э-э, да что тут говорить, тут пробовать надо. Вот подожди, зимой лосика завалю – обязательно угощу. А «дошираки» твои – синтетика голимая. Даже не предлагай, не буду я, эту пластмассу есть. И, тебе не советую. От такой еды никакой пользы, одно прослабление.

Сашка бросил в котелок картофелину, ополоснул руки, прислушался, как шумит дождь, и протянул мне ведро:

–Сбегай-ка, за водой. Да фонарь возьми.

Я кинул на плечи куртку и высунулся за дверь. Темень. На удивление холодный, совсем не летний дождь, гулко молотил по крыше зимовья, шелестел в хвое сосен, капал за шиворот и чавкал под ногами. Спотыкаясь о корни и пни, чертыхаясь, добрался до ручья, зачерпнул воды, вернулся в избу:

–До чего же мерзкая погода. Весь день солнце, на небе ни облачка, а к ночи – такая холодрыга. Не, не будет завтра рыбалки, чует мое сердце.

–Что, промок?– Сашка налил в котелок воды и поставил его на огонь.– Сейчас согреемся. Пока я тут сущик сварганю – строгай салат.

–Сущик? Какой такой сущик?

–Супец такой. Из сушеной щуки готовится. Не пробовал? Совсем простая еда, однако, вкусная.

Еще через час все готово. Нарезаны хлеб и сыр, огурцы и помидоры в салате пустили сок, в рюмках – водка, в чашках «дымится» заправленный зеленым луком сущик.

–Ну, с новосельем нас!..

* * *

На нарах, поверх душистого сена постелены спальники, в головах лежат подушки и шерстяные одеяла. Хоть сейчас только конец августа, но ночами уже прохладно, а когда сырость – совсем холодно, один лишь спальник – не спасает. Чтобы не спать одетым, приходится таскать с собой одеяло, а то и два.

Дождь, кажется, и не думает утихать, все так же ровно и глухо шумит по крыше. Мы молча лежим каждый в своем углу, и делаем вид, что спим.

Нагретый сруб отдает тепло. В воздухе витает легкий запах сохнущей глины, смешивается с запахами дерева, живицы, сена, слегка кружит голову, и наполняет все какой-то новой тихой радостью. Где-то в углу звенит запутавшийся в тепле комар и, иногда, повизгивают устроившиеся у входа собаки.

От чего же так хорошо? А, Бог его знает! Может оттого, что звуки цивилизации, с ее телевизорами и телефонами, автомобилями и соседями, сопровождающие нас, почитай, круглосуточно – пропали. И от наступившей тишины – душевный комфорт. Или потому что, торопиться некуда, да и незачем, все спокойно, без суеты, и от того, времени на все даже больше. И, начинает казаться, что такое основательное и неспешное бытие и есть настоящая жизнь, дающая ощущение тихой радости, покоя, и комфорта. То, чего вечно не хватает городскому жителю. Может быть!

И, еще, запахи. Запахи, которые вызывают из сознания давным-давно забытое детство, далекую уже юность, с их удивительно большим и емким ощущением счастья.

И, думалось мне: пожить бы такой жизнью долго! Ну, если не весь сезон, то хотя бы месяц. Разве это так много?

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Sun, 08 Oct 2017 10:03:31 +0000
Трансмутация, продолжение 3 http://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/131-transmutatsiya-prodolzhenie-3 http://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/131-transmutatsiya-prodolzhenie-3

vena

* * *

Людмила Ивановна извлекла из сумочки зеркальце, припудрила нос, щеки, слегка подкрасила губы и, шурша платьем, поднялась из-за стола. Гудок на обеденный перерыв застал ее уже выпархивающей за двери.

Самый великий труженик группы «Центр» потянулся за своим рабочим столом и зевнул так, что едва не вывихнул челюсти. Лицо его при этом зверски перекосилось. К счастью, маленьких детей поблизости не оказалось, и никто в обморок не упал. Пяткин азартно потер руки и, с сизой улыбкой на устах, сказал:

– Ну что, Веня, партийку?

– Можно,– согласился Веточкин.

Автор нашумевшего бестселлера «Кодекс демократа-судоремонтника» вынул шахматы из ящика стола, расчистил место от бумажных кип, и высыпал на него шахматные фигурки. Веточкин прихватил свой стул и уселся напротив. Игроки расставили шахматы. Дебют разыгрывался в абсолютной тишине.

Идиллию нарушает товарищ Ливандовский.

Он бесшумно просачивается в группу «Центр» и направляет свои стопы к погруженным в глубокие раздумья шахматистам. В правой руке товарищ Ливандовский держит бутылку с кефиром, а в левой – бутерброд с колбасой.

Жуя бутерброд и почесывая бутылкой за ухом, Ливандовский кивает сам себе головой в ответ на возникающие в ней идеи. Не проходит и минуты, как он выносит свой суровый приговор:

– Да, плохо твое дело, Роман Степанович… Можно сливать воду.

Общеизвестно, что Ливандовский – крупный шахматный стратег. Ему достаточно даже самого беглого взгляда на доску, чтобы во всех тонкостях оценить позицию. Поистине фантастическая скорость шахматного мышления, тонкий аналитический расчет, склонность к ярким атакам на короля, во время которых он раздает фигуры налево и направо – вот те незаурядные качества, которые отличают этого даровитого шахматиста, когда он смотрит на чужую партию со стороны.

– Можно было бы ударить его лошадку,– с чрезвычайно умным видом принимается рассуждать Ливандовский,– но это все равно тебе ничего не даст, так как ровно через семь… нет, через восемь ходов после этого ты получишь мат.

Роман Степанович покачивается на задних ножках стула, сосредоточенно упершись ладонями в щеки и, похоже, он не слышит этих мрачных прогнозов.

– М-да… – задумчиво покусывая нижнюю губу, бормочет Ливандовский. – Есть, конечно, один вариант… Можно было бы попытаться прорваться по левому флангу… Кинуть ему жертвяка… Пускай ест… – Ливандовский пренебрежительно машет недоеденным бутербродом. – Отдать ему пешку… Даже две… Их у тебя и так много… А потом… Что же потом?

Он трет свой сократовский лоб горлышком бутылки. Не проходит и минуты, как раздается его восторженный возглас:

– О, вижу! Вижу! Красота! Ха-ха-ха! Давай ему пешку! Слышишь, ты, дятел, давай ему пешку, пускай жрет!

Ливандовский хватается за живот и начинает корчиться в приступах тихого счастливого смеха. Все эти признаки явного умопомешательства не производят на Романа Степановича решительно никакого впечатления.

– Ну, что же ты раздумываешь, разиня? – горячится Ливандовский. – Чего ждешь? Давай ему пешака? Слышь? Я тебе говорю!

Роман Степанович, скрипя зубами, чешет затылок.

– Ну, не хочешь дать пешку, так дай ему тогда коня,– просит Ливандовский.

И затем в раздумье:

– По-моему, конь даже лучше…

Пяткин отрывает взгляд от доски и смотрит на подсказчика испепеляющим взглядом:

– Ты, тюфяк,– смачно цедя слова, огрызается он. – Ты чего сюда пришел? Нечего тебе делать – так иди в свой отдел и жуй там колбасу, или играй с Квашиным в козла.

А я тебе говорю, дай ему коня,– убеждает Романа Степановича Ливандовский. – Смотри: ты бьешь его пешку, он бьет твоего коня, ты бьешь его пешку…

– Да что это такое, понимаешь,– бормочет Пяткин. – Ходят здесь разные тюфяки. Дай ему пешку! Дай ему коня! А я вот сейчас дам тебе в зубы, понимаешь чтобы ты не болтал над доской…

– Ха-ха! – Ливандовский кривит губы в иронической улыбке. – Не умеешь ты, Роман Степанович, играть в шахматы, и уже никогда не научишься!

– Ты, тюфяк, тебе чего здесь надо? – урезонивает его Пяткин. – Шахматы – игра интеллектуальная, тут думать надо, понял? Думать! Это тебе не сметы на лифчики составлять!

Он берется за ладью.

– Все! Взялся! Взялся! – радостно кричит Ливандовский. – Нет, Роман Степанович, так не честно! Взялся - ходи!

Подняв ладью над доской, Роман Степанович производит странные манипуляции губами, то выпячивая, то втягивая их. В конце концов, все же ставит ладью на прежнее место.

– Э, да ты, оказывается, слабак! – с разочарованной улыбкой произносит Ливандовский. – Не серьезный товарищ. Смыкаешься, как скрипач. Тебе только в поддавки играть, а не в шахматы.

Не отрывая глаз от доски, Пяткин бормочет:

– Ты, тюфяк. Пошел вон!

В глубокой задумчивости, он чешет за ухом. Затем снова берется за ладью, и начинает сообщать ей вращательные движения, словно пытаясь ввинтить в доску. Верхняя губа шахматиста при этом ползет вверх, обнажая желтые зубы, которыми он и начинает зловеще скрежетать. Тем не менее, ладья не ввинчивается.

– Ну, ты думаешь сегодня ходить, или нет? – подгоняет Ливандовский.

Пяткин ходит ладьей.

– Напрасно,– с глубокомысленным видом изрекает мэтр, покачивая своей курчавой головой. – Был лучший вариант.

Он ставит бутылку с недопитым кефиром на стол Квашина. Шахматисты делают еще несколько ходов.

– Ха-ха! – похохатывает Ливандовский, прижимая к своей переносице дужку очков. – А я-то думал, что он – игрок. А он, оказывается, дальше своего носа ничего не видит!

– А ну, вали отсюда,– огрызается Пяткин.

«Фу, какие вульгарные выражения!» «Прямо уши вянут!» «А еще член ДНДД!»

Эти реплики подают новые действующие лица. Они входят в группу «Центр» с таким видом, словно заплатили за билеты и теперь вправе рассчитывать на спектакль. Кое-кто из незваных гостей тянется за сигаретами и закуривает. Новые болельщики обступают доску и углубляются в анализ шахматной позиции. Роман Степанович, заткнув уши пальцами, беззвучно шевелит губами. Наконец неуверенно протягивает руку к ферзю Веточкина. На какое-то время его рука в нерешительности зависает над ферзем и вдруг опасливо отдергивается от него. Не в силах устоять перед соблазном, Роман Степанович вновь тянется к ферзю. Он зловеще скрежещет зубами, и тут уже и Ливандовский замечает, что ферзь Веточкина находится под боем.

– Э, Роман Степанович, так нечестно! – протестующим тоном восклицает этот тонкий аналитик. – Не тронь королеву! Ты что же, играешь на хапок?

Пяткин берет ферзя.

– Ну да, конечно! – усмехается Ливандовский. – Тебе подставили – ты и хапанул! А выиграть честно, по уму, – тебе слабо.

Гримасничая, как школьник, Роман Степанович чешет ферзем за ухом. Затем все же ставит его на место.

– Правильно,– одобряет это решение один из болельщиков. – Вот это – настоящий джентльмен!

Пяткин снова берет ферзя.

– Вот тебе и джентльмен!

– Ну что, ход сделан? – спрашивает Веточкин.

Пяткин ставит ферзя на место.

– Интересно, долго он еще будет ее ощупывать? – интересуется один из болельщиков.

– Как семнадцатилетнюю девушку,– добавляет другой.

– Когда я собирался жениться,– делится своими воспоминаниями Ливандовский,– а это был очень ответственный шаг в моей жизни, и ребята уговаривали меня одуматься и не делать глупостей – я и то меньше смыкался.

Роман Степанович берет ферзя.

– Ну, так как? Ход сделан? – уточняет Веточкин. – Или нет?

– Да, сделан! – кричит Пяткин, сверкая глазами. – Ха-ха! Тюфяки!

Он начинает раскачиваться на задних ножках стула, с каким-то даже торжеством прижимая ферзя противника к своей груди.

– Тюфяки! – кричит Пяткин. – Сделан ход, не сделан! Ребята его, понимаешь, отговаривали жениться! Нам не надо ощупывать семнадцатилетнюю королеву! Нам надо выигрывать! Ха-ха! Выигрывать у тюфяков!

Такой явный успех, как взятие ферзя противника, туманит ему голову.

– Перехаживать не будете? – коварно улыбается Вениамин.

– Нет, не буду! – ликует Пяткин. – Не буду! Ха-ха! А ты ходи! Посмотрим, брат ты мой, что ты теперь запоешь без ферзя!

Крепко зажав в кулаке фигуру противника, Роман Степанович разводит руки в стороны и, раскачиваясь на задних ножках стула, начинает исполнять известную арию дребезжащим фальцетом:

Сердце красавицы

Склонно к измене

И к перемене…

Веточкин делает свой ход – продвигает пешку на одну клеточку вперед. Улыбка сползает с лица Романа Степановича. Он прерывает пение, обхватывает голову руками и начинает ерошить волосы. Наступает гробовая тишина. И в ней раздается душераздирающий вопль Ливандовского:

– Вижу! Вижу! Ха-ха-ха! Мат! Да, мат!

Прижимая пальцем очки к носу, Ливандовский трясется от смеха. Пяткин сосредоточенно ставит ферзя на место и восстанавливает прежнюю позицию. Но Ливандовский не позволяет ему переиграть партию. С криком: «Все, все! Ход сделан!» и: «Не надо нам пудрить мозги!» он хватает ферзя и прячет его в карман куртки.

В довершение шахматного позора Романа Степановича, в отдел чинной поступью входит Юрий Осипович Золотарев – бухгалтер приблизительно одного с Пяткиным возраста. Он высок ростом, полноват, с нежной белой кожей и насмешливыми синими глазами – весь какой-то как бы расплывчатый, текучий, словно к нему применили специальный компьютерный эффект.

Ливандовский радостно кидается ему навстречу.

– Что такое? – застывая в дверях, озабоченно вопрошает Юрий Осипович. – Снова продул?

– Ха-ха-ха! Конечно, продул! – хохочет Ливандовский. – Он же понятия в шахматах не имеет!

– Ах, вон оно что… – понимающе кивает Юрий Осипович, сохраняя на лице невозмутимое спокойствие. – А я-то никак не пойму, что здесь за праздник. Думал, Пяткин прогрессивку выдает. А он, оказывается, опять сел в лужу… Как же это ты снова фраернулся, Роман Степанович?

– Ошибся в дебютных осложнениях,– поясняют болельщики. – Неточно разыграл вариант Дракона в новомалайской защите.

Ливандовский с восторгом подхватывает Юрия Осиповича под локоть и увлекает за собой. Юрий Осипович следует за ним с видом крупного шахматного светила. Ливандовский поспешно восстанавливает позицию.

– Вот, смотри! – захлебываясь от счастья, объясняет он. – Этому чурбану кинули жертвяка. Знаешь, насадили на крючок наживку и кинули ему под самый нос: на, чурбан, глотай! А наживка жирная, аппетитная! Не какой-нибудь там пешак, а королева! Ну, у Романа Степановича от радости в зобу дыханье сперло. Он с лету – клац! Знаешь, не как там лещ, или карась – тот сперва понюхает, пососет, прежде чем заглотить. Проверит, не там чего-нибудь несъедобного. А этот – как щука! Хвать с лету, проглотил крючок вместе с наживкой – и на дно. Видишь, сидит теперь, как вареный рак, даже губами пошевелить не может, только ртом воздух хватает. Хорошо, хоть на этот раз ему королеву наживили, а в другой раз он, бывает, и на голый крючок берет.

Юрий Осипович понимающе кивает и успокоительными жестами призывает Ливандовского умерить столь бурное веселье.

– А я ведь его предупреждал, чтобы он не брал королеву! – хохочет Ливандовский. – А он взял, баран!

Шахматное светило делает строгие глаза и тихо произносит:

– Ливандовский, прекрати сейчас же!

Затем отступает на шаг от стола и пристально всматривается в хмурое лицо незадачливого шахматиста. Всё смолкает. Юрий Осипович прикладывает руку к сердцу и печально склоняет голову в груди. Его фигура выражает глубокую скорбь.

– Роман Степанович, прими наши искренние соболезнования по поводу твоей очередной продутой партии… – с трагическими оттенками в голосе начинает Юрий Осипович. – Мы все сочувствуем твоей беде. Мы понимаем, что ты очень хороший, очень сильный шахматист, и что вокруг тебя собрались одни тюфяки, такие как Ливандовский и Веня Веточкин, которые даже путем не знают, что такое вариант Дракона в Ново Малайской защите. И нам тем более обидно, что такой крупный и интересный шахматист, как ты, вновь сел в лужу перед каким-то жалким тюфяком.

Окончив речь, оратор манит к себе Веточкина:

– Веня, можно тебя на секундочку?

Веточкин встает со стула и подходит к стоящему у окна Юрию Осиповичу. Тот меряет его осуждающим взглядом, укоризненно покачивая головой:

– Ай-яй! Нехорошо, молодой человек. Нехорошо…

– Что нехорошо?

– Нехорошо издеваться над пожилыми людьми. Вот ты когда-нибудь тоже стариком станешь. Приятно тебе будет, когда тебя обыгрывать начнут?

– Так это ж игра,– благодушно улыбается Веня.

– Игра! – на губах Юрия Осиповича появляется саркастическая усмешка. – Игра…

Он понижает голос – но, впрочем, с таким расчетом, чтобы все могли слышать его.

– Ты видишь, что человек понятия в шахматах не имеет?

Веня молчит.

– Так видишь, или нет?

Веточкин сдвигает плечами.

– Ну, а раз видишь, так и поддайся старику. Надо так: раз-другой проиграл – потом выиграл. Раз другой проиграл – потом снова выиграл. Чтобы у него поддерживался интерес к игре. Чтобы он думал, что тоже играть умеет. А то посмотри, что с ним делается: лицо позеленело, руки трясутся. В прошлый раз, помню, когда он тоже вот так вот семь или восемь партий подряд продул какому-то тюфяку, мы его холодной водой отливали. Да и теперь, того и гляди, придется в мокрые простынки заворачивать. Нет, ты смотри, смотри, не отворачивайся! Ну, видишь? На нем же лица нет. Так же с ним, не ровен час, и удар случиться может. Хватит кондрашка – и поминай, как звали! И понесут старика вперед ногами в белых тапочках! А ведь можно было бы уважить дедулю? Зевнуть ему там, ненароком, ладью или коня. Я знаю, он это очень любит. Тебе ведь не трудно? А ему – в радость.

Роман Степанович впивается в Юрия Осиповича гневным взглядом:

– Вы, тюфяки! – кричит он, брызгая слюной. – Вам чего здесь надо? Вы чего сюда пришли? Негде вам больше, понимаешь, языками чесать?

Демонстративно прикрыв лицо ладонью, Юрий Осипович продолжает совестить Веню:

– Вот видишь, что с ним теперь делается? А? Смотри, как у него зенки-то сверкают. Кажется, живьем готов съесть. А все почему? Да потому, что ты опять выиграл у него в шахматы. Вот Ливандовский, например, никогда у него не выигрывает. Он, как воспитанный человек, всегда сделает старику одолжение.

Пяткин судорожно сгребает фигурки с доски.

– Роман Степанович, давай сыграем партийку,– предлагает Ливандовский.

Роман Степанович не отвечает.

– Ты что, боишься?

– Тюфяк!

– Боишься – так и скажи!

В отделе накурено так, что хоть топор вешай. Веточкин смотрит на часы – пора бы уже и пообедать.

 

* * *

Веня вышел из тумана, и его взору открылась удивительная панорама. На ровной, как ладошка, площади, были рассыпаны хаты с крохотными двориками, и между ними зеленели лоскуты возделываемой земли. Над головой блестело голубое небо – плоское, с четко очерченными краями. В зените висело солнце и струило на землю свои ласковые лучи. Граница селения шла по обширной дуге и, похоже было на то, он вышел из молочно-белой субстанции на зады чьего-то подворья.

Он с удивлением обозревал диковинную местность, когда в сарайчике за домиком раздался какой-то стук, и послышалось кудахтанье кур. Потом он увидел, как из огороженного металлической сеткой участка, примыкавшего к сарайчику, вышла какая-то баба. Голова у нее была обмотана цветастым платком, а темное платье опускалась значительно ниже колен, и поверх него была надета стеганая безрукавка. На ногах у бабы болтались истоптанные чуни. В руках она держала миску – по всей видимости, она только что кормила кур. Не замечая Вениамина, крестьянка закрыла за собой калитку, через которую она вышла из курятника и, повернувшись к Веточкину спиной, направилась к дому.

– Эй, хозяюшка! – окликнул ее Вениамин.

Бабка обернулась, увидела Веточкина и, разинув рот, выронила миску из рук.

– Здравствуйте, – сказал ей Веня, но женщина, казалось, язык проглотила. – А куда это я попал, а, тетушка?

– В Бу… - пробормотала тетушка, мигая глазами. – В Бу… В Буяновку.

На лице у нее застыло такое выражение, словно она увидела змея Горыныча.

– А я, похоже, заблудился в тумане, – сказал ей Вениамин, приветливо улыбаясь.

Он подошел к оторопевшей женщине, поднял миску и подал ей ее. Бабка взяла миску и прижала к груди – плоской, как фанера. На подбородке у нее курчавилась редкая бороденка, а узкие губы были подкрашены. Если бы не платье, ее вполне можно было бы принять за мужика.

– Водицы попить не дадите, а, тетушка? – сказал Веня, пытаясь завязать разговор с местной жительницей.

Она кивнула, продолжая смотреть на него, как на чудовище.

К этому времени дед Роман уже сполз с топчана, надел штаны, перекинул полотенце через плечо и, зевая во весь рот, вышел во двор, чтобы умыться под рукомойником. Неподалеку от курятника он увидел жену с каким-то молодым человеком. Они двигались по направлению к домику, и дедушка Роман обратил внимание на то, что у парня было три глаза – два обыкновенных и еще один над переносицей во лбу. Кто бы это мог быть? Ему казалось, что в Буяновке он знает всех наперечет, однако этого молодца он видел впервые.

Он подождал, когда они приблизятся к нему и спросил:

– А ты, чей будешь, мил человек?

– Да я не из местных,– сказал Веточкин с добродушной улыбкой.

Этот ответ ошарашил деда Романа.

– То есть, как это – не из местных? А из каких же еще? – он постучал себя пальцем по виску. – Ты чо, паря?

Не понимая, чем вызвана такая реакция деда, Веточкин широко улыбнулся, полагая, что этим кашу не испортишь. Занятный типаж, подумалось ему. Вроде бы, и мужик – а под майкой канареечного цвета отчетливо вырисовываются тяжелые женские груди, уже порядком обвисшие. Бедра у деда довольно широки: рожать с такими бедрами – одно удовольствие!

Крестьянка обернулась и стала тыкать пальцем в молоко:

– Му! Му!

– Что «му?» – не понял дед Роман.

– Она хочет сказать, что я вышел оттуда, из тумана,– пояснил Веточкин.

Так состоялась эта историческая встреча двух цивилизаций. Весть о том, что к хате Пяткиных из внешнего пространства вышло неведомое гуманоидное существо, облетело село с быстротой молнии. Гипотеза о том, что кроме Буяновки существуют и другие миры, населенные разумными существами, блестяще подтвердилась. Романтики торжествовали, и скептики были посрамлены.

Первые дни село кипело, как потревоженный улей. Сельчане теснились у плетня дедушки Романа, и каждый старался под каким-нибудь благовидным соусом просочиться во двор, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на таинственного пришельца. Но с течением времени к Веточкину попривыкли, ажиотаж утих, и его персона перестала вызывать столь жгучий интерес. С некоторыми обитателями Буяновки Веня со временем даже встал и на короткую ногу. Поселился он в хате Пяткиных. Пожилая чета не имела детей и была рада появлению в их доме такого приятного молодого человека. Чтобы не есть хлеб даром, Вениамин помогал им вести домашнее хозяйство: колол дрова, вскапывал грядки, полол сорняки, кормил кур и гусей. Тихими летними вечерами хозяева выносили во двор скамеечки, усаживались под развесистой яблоней, и рассказывали разные истории. Баба Люда, вопреки ожиданиям Вениамина, оказалась женщиной с отменно подвешенным языком. Она знала все деревенские сплетни, и могла часами пересказывать их, приукрашивая и перевирая. Очень часто на эти посиделки заглядывали и соседи Пяткиных – Эд и Юрос.

Эд – заядлый рыбак и большой любитель игры в нарды. Волосы у него были золотистые, вьющиеся и очень густые, напоминавшие одуванчик в пору цветения. Лет ему было, наверное, под сорок. Юрос – добродушный балагур, иной раз, впрочем, и довольно язвительный, был уже в солидных летах. Как и баба Люда, он тоже был не прочь почесать языком. И, как и Эд, сыграть с дедом Романом партию-другую в нарды.

Иной раз, заходя к Пяткиным, Эд прихватывал с собой гитару и, бренча на ней, распевал дворовые песенки:

А в Чудаковке люди странные живут.

В Чудаковке рыбы по небу плывут.

А в Чудаковке ходят задом-наперёд,

И начальником у них там рыжий кот.

Откуда пошли эти песни – никто не знал, но исполняли их с удовольствием.

Баба Люда частенько пикировалась с дедом Романом.

– Вот скажи, Веня,– взывала она тогда к Веточкину, как к высшему судии,– у вас там, в тумане, тоже такие прохиндеи живут, или это только у нас в Буяновке такие водятся?

Разумеется, всем было интересно узнать о том мире, из которого явился Веня, но лучше всех умела добывать ценную информацию баба Люда. Она столь искусно вытягивала из Веточкина всевозможные сведения, словно была агентом секретной службы, а потом щедро сеяла полученную информацию по селу, дополняя ее своими домыслами.

Больше всего в рассказах Вениамина Буяновцев изумляло то, что мир, из которого он пришел, якобы не был подвержен мутациям. Это было похоже на сказку! Ведь в Буяновке мутировало и трансформировалось все.

Человек рождался мальчиком, но постепенно, день за днем, он превращался в девочку, а затем – опять в мальчика. Представительницы слабого пола также поочередно меняли свои ипостаси. Происходили трансформации и пределах самого пола. У Юроса, например, к появлению Веточкина, на месте носа вырос хобот, и уши стали большими, как у слона, а у Эда волосы перекрасились сами собой и сменили свой цвет с черного на желтый.

Особенно активно и охотно мутировала молодежь, старики же, как правило, как бы костенели в своих оболочках, и у них процессы трансформации протекали уже не столь стремительно.

Единственное, что не менялось в Буяновке, так это, пожалуй, солнце. Оно всегда висело на своем месте. Утром солнышко как бы разгоралось, а к вечеру затухало, но не совсем, так что и в ночные часы в его бледных лучах можно было ходить по деревне.

Да, рассказы Веточкина потрясали!

По его словам выходило, что даже и небеса в том мире, из которого он явился, были такими, что в это и поверить невозможно! Солнце в них, якобы, плавало от одного края к другому, и когда оно скрывалось, наступала ночь. Само же небо напоминало огромную вогнутую чашу голубого цвета. А ночью в черном небе появлялись бесчисленные светлячки, и всплывала огромная желтая луна, и она обливала всю Землю томными нежными лучами. И еще много чудесного и небывалого рассказывал этот пришелец из мира иного – мира странного и непонятного.

Вот уж сказочник – так сказочник! И во всей Буяновке второго такого не сыскать!

* * *

Веня открыл дверь.

В клубах сизого дыма, прижимая к груди ферзя противника и раскачиваясь на задник ножках стула, с сияющим от счастья лицом, сидел Роман Степанович и кричал: «Тюфяки!»

Увидев Веточкина, он радостно воскликнул:

– Веня! Ты знаешь этого тюфяка? Вот! Вот этого тюфяка?

Рука с ферзем нацелилась в лоб Ливандовского. Шахматный стратег сидел перед Пяткиным, уныло понурившись над доской и сдавив свою курчавую голову руками.

– Ха-ха-ха! Этот тюфяк, брат ты мой, мне уже, понимаешь, две партии сдул! Вот, все свидетели! – Роман Степанович обвел рукой публику. – Два ноль в мою пользу! Ну, ходи, тюфяк! Давай, ходи!

На глазах Веточкина «тюфяк» сдувает и третью партию, и как раз в это время раздается гудок, возвещающий об окончании обеденного перерыва.

– Ну да, конечно,– с кислой улыбочкой пробормотал Ливандовский. – Ты ж только и умеешь, что играть на хапок. В первой партии я тебе офицера зевнул, во второй отдал туру за пешку, а в третьей ты у меня вообще королеву за просто так хапанул!

– Не знаю, не знаю! – ликует Пяткин. – Туру, понимаешь, королеву… Нам надо выиграть! Сесть – и выиграть у тюфяка!

Юрий Осипович берет Веточкина под локоть и, подведя к окну, говорит:

– Ну? Видишь теперь, как надо? Вот так должен поступать каждый благовоспитанный молодой человек. Три партии подряд ему сдул. А почему? Ты думаешь, он не мог бы у него выиграть? Конечно, мог! Но он проиграл ему из чувства сострадания. А видел, как грамотно поступил? Сперва слона ему зевнул, потом ладью. А затем взял и ферзя подставил. Вот так вот и ты должен поступать. Ведь для него что главное? Выиграть. А как выиграть – неважно. Видишь, как он теперь счастлив! Теперь у него и работа пойдет веселее, и людям с ним общаться легче будет.

– Ха-ха-ха! Тю-фя-ки! – не обращая внимания на злопыхательства врагов, сияет Пяткин. – Вы с кем играть вздумали? А? Тю-фя-ки!

Он широко раскидывает руки и, раскачиваясь на задних ножках стула, начинает исполнять свою любимую арию:

Сердце красавицы

Склонно к измене,

И к перемене,

Как ветер в ма…

Дверь распахивается и в кабинет влетает Буянов. Пяткин обрывает пение на полуслове, устанавливает стул на все четыре ножки и с чрезвычайно озабоченным видом начинает складывать шахматы в коробку.

Буянов отдергивает обшлаг своего безупречно скроенного пиджака и бросает орлиный взгляд на часы, засекая точное время. Брови его грозно сдвигаются у переносицы. Пружинисто поскрипывая туфлями, начальник ОНиТ подлетает к столу Пяткина.

– Роман Степанович, у вас совесть есть?

Вместо ответа Роман Степанович извлекает из кармана штанов замусоленный платок, подносит его к носу и, напыжившись, трубно сморкаться.

– Я спрашиваю, у вас совесть есть?

По тону Буянова видно, что он настроен весьма агрессивно. Возможно, ему только что где-то «отвинтили голову» или "намылили шею". Так что с ним шутки плохи.

– Вы что здесь за шалман устроили?

Публика начинает потихоньку сдавать позиции. Последним покидает поле боя товарищ Ливандовский. Незадачливый шахматист утирает платком нос и засовывает платок в карман.

– Какой шалман? – уточняет Пяткин, пожимая плечами.

– Какой шалман? – с раздражением восклицает начальник. – Какой шалман!

Теперь он повторяет эту фразу уже не с таким раздражением, но зато вкладывает в нее столько сарказма, что даже твердолобый Роман Степанович вынужден слегка опустить голову.

– Да ведь по коридору же нельзя пройти! Я на втором этаже был – слышу: шум, крики, маты! Думаю, что случилось? Землетрясение? Пожар? Прибегаю в отдел – а это Роман Степанович в шашки играет! Вам что, Роман Степанович, больше заняться нечем? Мало того, что сами работать не хотите, так вы еще сюда своих друзей понаводили! Вы посмотрите, что у вас тут делается! Ведь здесь же так накурено, что к вам без противогаза зайти нельзя! Ведь вы же инженер, человек умственного труда! Я не пойму, как вы вообще можете работать в такой атмосфере! Я, например, как открыл дверь – так чуть и не упал. Смотрю, кругом дым, чад, а в чаду Роман Степанович на стуле раскачивается, песни поет, хохочет. Думаю, что делать? Бежать в пожарную, или звонить в психушку? Вы что, Роман Степанович? Разве можно себя до такого состояния доводить? Ну, хорошо, вам на себя наплевать, так ведь кругом же люди работают! На втором этаже у директора совещание идет. Что он подумает, когда услышит, как вы кричите: «Тюфяки?» Да он же завтра нас всех, к чертовой бабушке, с работы повыгоняет!

И – последний штрих мизансцены: Буянов с недоумением раскидывает руки по сторонам. Лихо, развернувшись на каблуках, он вдруг решительно выметается из отдела.

Роман Степанович трубно сморкается в носовой платок и бормочет ему вслед:

– Тю-фяк… 


 

ДНДД - Добровольная Народно-Демократическая Дружина.

Окончание

Окончание на сайте ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ

 {gallery}transmut{/gallery}

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Fri, 06 Oct 2017 17:34:50 +0000
Ветер пляшет свою чечётку http://putnik.org/druzya-sajta/poeziya/s-muzoj-na-brudershaft/item/130-veter-plyashet-svoyu-chechjotku http://putnik.org/druzya-sajta/poeziya/s-muzoj-na-brudershaft/item/130-veter-plyashet-svoyu-chechjotku

veter

Ветер пляшет свою чечётку, 

Обрывая, последние листья. 

Между листьями очень чётко 

Остаются родные лица.

Жаль, что это нельзя на флешку 

Сохранить, чтоб потом распечатать. 

Так и будет всё яркою фреской 

В храме памяти что-то значить.

 

Но надеюсь, что лет через сорок 

Старость смоет ту чёткость на лицах. 

И останется только скорость, 

Та с которою падают листья. 

5.10.2017

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Дарья Крушинская) С музой по жизни Fri, 06 Oct 2017 13:25:17 +0000
Трансмутация, продолжение 2 http://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/129-transmutatsiya-prodolzhenie-2 http://putnik.org/home/skazki-dlya-vzroslykh/item/129-transmutatsiya-prodolzhenie-2

mut

6

Он влетел с таким видом, словно за ним по пятам гнались зеленые человечки. Добежав до окна, он резко развернулся и побежал в обратном направлении – но, правда, уже с несколько меньшей скоростью. У двери Буянов вновь притормозил, затем последовал новый резкий разворот на 180 градусов, и новое движение к окну – с еще меньшей скоростью.

Эти возвратно-поступательные движения продолжались до тех пор, пока начальник, словно маятник, запущенный чьей-то невидимой рукой, не погасил своей начальной скорости и не застыл в мертвой точке – посреди отдела.

При появлении Буянова, перо Пяткина заскрипело с таким ожесточением, что едва не заглушило скрип туфель метавшегося барсом начальника, а на лице возникло прямо-таки зверское выражение. Казалось, что сейчас Роман Степанович, в порыве неудержимого энтузиазма, начнет грызть зубами бумагу, а из ушей у него повалит дым; в таком горячечном состоянии, пожалуй, уже следовало бы переходить от прозы к перлам поэзии!

Что же касается Людмилы Ивановны, то она оборвала свой рассказ на полуслове и, проглотив «Мишку на севере», точно цапля лягушку, погрузилась в сложные математические вычисления – с привлечением индексов Барклай де Толи и формулы 2П4S. Веточкин, отложив до лучших времен опасную экспедицию в туманность Андромеды, придвинул брошюру о белых страусах и углубился в ее изучение. Лишь Квашин не переменил позы – все с тем же угрюмым видом он продолжал рассматривать поверхность потолка.

Отмелькав перед подчиненными, Буянов, как уже было сказано, остановился. Он опустил голову и заложил руки за спину. Около минуты или чуть более того, Михаил Григорьевич посвятил внимательному разглядыванию своих туфель и вдруг, точно очнувшись от роя облепивших его мыслей, развернулся к Веточкину:

– Вениамин Александрович, чем занимаешься?

– Да вот, размышляю над тем, как повысить яйценоскость камчатского страуса,– ответил ему Веточкин.

– А–а... Хорошо... – глубокомысленно изрекло начальство. – Хорошо. Это крайне важный вопрос... А как обстоят дела с внедрением почина по шитью лифчиков на матрасном участке?

– Этот вопрос в стадии развития.

– Понятно.

Михаил Григорьевич расставил руки клещами:

– Туалет в левом крыле админздания уже функционирует?

– По полной программе,.

Вениамин заглянул в какие-то бумаги:

– И даже с двадцати пяти процентным опережением своей проектной мощности.

– Так... Оч-чень хорошо! Это – архиважный вопрос!

Заложив руки за спину и уронив голову на грудь, Буянов вновь закурсировал по отделу.

– Надо уделить больше внимания разработке планов по изысканию дополнительных резервов производительности труда,– ни к кому, в частности, не обращаясь, обронило начальство.

Похоже, разминка подошла к концу, и теперь уже следовало ожидать более решительных действий. Буянов резко тормознул у стола Квашина:

– Владимир Иванович, как обстоят дела с внедрением почина Рязанской бани №37?

Ответа он не получил – с таким же успехом можно было обратиться и к памятнику товарища Дэна у проходной завода.

Буянов приставил к уху ладонь трубочкой:

– А? Не слышу! Так сколько человек у нас охвачено Рязанским методом? Можешь ты мне внятно ответить на этот вопрос, или нет?

Он впился острым взглядом в меланхоличное лицо своего подчиненного. Владимир Иванович хранил угрюмое молчание.

– Учти, Квашин, этот вопрос на контроле у министерства! – предупредило начальство. – Если мы не внедрим его в этом квартале – нам голову оторвут!

Не в силах совладать со своими ногами, Михаил Григорьевич вновь заметался по отделу:

– Так делается что-нибудь по внедрению метода «Вместе из одной шайки» – или нет?

Молчок.

– Не понимаю! Нет, не понимаю! – с отлично разыгранным недоумением воскликнул Буянов, раскидывая руки по сторонам. – И как можно иметь такой флегматичный характер? Я думаю, дело у него движется – а оно, оказывается, стоит на мертвой точке!

Он картинно изогнулся у стола Квашина, точно материализовавшийся вопросительный знак:

– Так идет какая-нибудь трансформация этой, безусловно, важной, новации? Или же не идет?

По всему было видно, что трансформация этой, безусловно, важной, новации пока еще не идет.

– Я не пойму, что тебе мешает вплотную заняться Рязанским методом? – подивился начальник. – Неужели это такой уж неразрешимый вопрос?

Диалога явно не получалось. Михаил Григорьевич принялся расхаживать туда-сюда упругими скрипучими шагами.

– Возможно, ты болен? – предположил начальник, бросая на своего подчиненного острый иронический взгляд. – У тебя что, высокая температура? Тогда иди домой, ложись в постель, и мы будем знать: Владимир Иванович болен. Он прикован к постели и не в состоянии заниматься Рязанским методом.

Чтобы не потерять спортивной формы, Буянов совершает новую серию пробежек. За это время у него рождается еще одна идея:

– А, может быть, у тебя какие-нибудь неприятности в семье? Возможно, ты поругался с женой, или с тещей? Так ты так и скажи: ребята, не тревожьте меня! У меня душевная травма. Я поругался с любимой тещей и нахожусь в депрессии. Мы тоже люди. Мы все поймем!

Он остановился перед Квашиным и, как боец пред схваткой, упер кулаки в бока:

– Так ты не болен? Здоров? У тебя нет ни каких душевных травм?

Рука Владимира Ивановича начала тихонько постукивать по столу костяшками пухлых пальцев, что означало у него крайнюю степень раздражения.

– А раз ты не болен, и тебя нет никаких душевных травм,– заключил Буянов свою мысль,– то давай начнем работать. Давай засучим рукава, и возьмемся за дело с огоньком. Выбросим из головы все посторонние мысли о козле, и будем думать исключительно о Рязанском почине. Ведь надо же уже что-то и делать! Ты тут сидишь, молчишь как пень, я думаю, работа у тебя бурлит во всю – а, в конце-то концов, шею намылят мне!

– Верно,– кивает Квашин. – Тебе...

– А ты, значит, рассчитываешь отсидеться в сторонке? – азартно накинулся на него Буянов. – Думаешь спрятаться за моей спиной? – он затряс пальцем над головой. – Не выйдет! Если мне голову отвинтят – твоя тоже слетит, так и знай!

В сильнейшем возбуждении Михаил Григорьевич вновь замельтешил по кабинету.

– Ты знаешь, как называется Ваше подразделение? Не знаешь? Ну, так я тебе скажу! Группа «Центр»! Элитный, высоко­оплачиваемый отдел суперпрофессионалов! Понимаешь? Значит, мы с тобой должны находиться в эпицентре всех происходящих в нашей стране событий! Мы должны быть впереди, организовывать работу на строго научной основе! Вот и давай поведем дело так, чтобы наши новации и трансформации пробивали себе дорогу к жизни. Ведь мы сейчас с тобой – на линии огня! И ты – не просто инженер, как Веточкин, Роман Степанович или там, допустим, Людмила Ивановна – а старший, старший инженер, душа и тело всего нашего дела, моя правая и левая рука! Ты должен бежать впереди всей упряжки и тянуть на лямке всех остальных! А ты где бежишь? Впереди – или сзади? По-моему, ты плетешься где-то в хвосте.

– Я не собака,– возразил Квашин, с недовольным видом массируя правое плечо.– И ни в каких упряжках бегать не собираюсь.

– Ну, это я так, образно говорю! – очень довольный тем, что ему все-таки удалось расшевелить Квашина, воскликнул Буянов. – Но главная-то моя мысль тебе понятна?! Надо не сидеть, сложа руки, в ожидании, когда тебе с потолка на стол свалится готовое «Положение о Рязанском методе», а энергичнее, энергичнее заниматься этим вопросом!

Владимир Иванович скептически качнул головой.

– Ну, хорошо,– он загнул мизинец на левой руке и усмехнулся. – Отчет по нормированию сделать надо?

– Надо,– согласился Буянов.

– Планы по труду составить надо?

– Надо.

– Ну, вот видишь... – довольно хихикнул Владимир Иванович.– А ты говоришь...

– Значит, надо уплотнить свое рабочее время! – накинулся на него Буянов. – Меньше курить! Прийти на работу не к восьми утра, а на полчаса раньше, как Роман Степанович, и продумать на свежую голову, чем ты будешь заниматься в течение дня. А когда-то, может быть, пойти даже и на то, чтобы прихватить с пол часика после работы! Ведь у тебя же ненормированный рабочий день!

– Да ты пойми,– Владимир Иванович прижал ладонь к груди, – пойми же ты, наконец: надоело мне уже заниматься всей этой мурой!

Буянов замахал пальцем над головой.

– Рязанский метод – это не мура, а магистральное направление всей нашей экономики! И тот, кто не понимает этого сегодня – рискует безнадежно отстать от жизни завтра!

На лице Квашина выдавилось некое подобие улыбки.

– И сколько у нас уже было этих магистральных направлений? – спросил он. – А? Давай посчитаем? Аксайский метод мы с тобой внедрили? – он начал загибать пальцы.

– Ну, внедрили.

– Липатовский внедрили?

– Так, внедрили...

– Динамовский внедрили?

– Да, внедрили! – нетерпеливо огрызнулся Буянов. – И Динамовский, и Белорусский и Ханты-мансийский! И еще многие другие. И что с того?

– А то, что над нами уже люди смеются.

– Кто смеется? – встрепенулся Буянов. – Смеются те, кто не понимает реалий нашей сегодняшней жизни! Кто не хочет видеть нашего поступательного движения вперед! Роман Степанович, вы смеетесь?

– Никак нет!

– А ты, Вениамин?

– Я улыбаюсь.

– Блажен, кто верует,– вздохнул Квашин.

– Тебя никто не заставляет веровать,– отрубил начальник. – Но Банный метод ты внедрить – обязан!

– Да будет так! – Квашин хихикнул. – Нам что дрова рубить, что тесто замесить...

Буянов, с недоумением приподняв плечи, вступил в полемику:

– Я не пойму, в чем ты пытаешься меня убедить? Ну да, есть! Есть в этой Банной методе некоторые моменты, по тем или иным параметрам, не вписывающиеся в нашу систему! Так ведь я же и не призываю тебя слепо копировать все один к одному. Напротив, я предлагаю тебе подойти к этому вопросу творчески, вдумчиво, инициативно, в каких-то элементах, может быть, даже уйти вперед! Ведь есть же в этой методике определенные элементы, общие и для нашего завода и для бани №37! И мы с тобой должны вычленить эти элементы, взять из них все самое рациональное, передовое!

Его опять понесло.

– Мы должны научиться работать так, чтобы наша работа была легка, и чтобы она была необходимой творческой школой! Мы не можем, не имеем права плестись в хвосте!

Он взмахнул пальцем над головой, сообщив ему сложное винтообразное движение:

– Необходимо усилить работу в этом направлении! Следует изучить соответствующую литературу, поинтересоваться, что сделано по этому вопросу на других предприятиях, посоветоваться с людьми... Я, например, если у меня что-то не клеится, почему-то не считаю для себя зазорным советоваться с людьми. И, почему-то, не считаю для себя за великий труд записывать все то, что планирую сделать на сегодня. Вот, смотри.

Михаил Григорьевич извлек из кармана блокнот:

– Смотри: «Собрать к 15и ноль-ноль нормировщиков по поводу снижения трудоемкости»,– прочел начальник. – Коротко и ясно. Я не расписываю на три страницы. Я пишу для себя. Или вот: «Решить вопрос о школах...» Так... О каких еще школах? А! «...о школах передовых методов и приемов труда на матрасном участке». И напротив – галочка. Значит, вопрос решен. Школа функционирует. Так, Вениамин Александрович?

– Истинно так,– подыграл Веточкин.

– А, конечно, если все держать в голове и никому ничего не говорить... Нет, я, конечно, понимаю, что все вопросы в блокноте охватить невозможно. Знаю, текучка захлестывает...

Буянов заложил руки за спину и, набрав полную грудь воздуха, приподнялся на носках.

– Да, текучка захлестывает,– опускаясь с носков на пятки, с удовлетворением констатировал он. – И то надо сделать, и это. И все срочно. С утра, глядишь, намечал одно, а к вечеру делаешь уже совершенно другое. Я все это прекрасно понимаю. Но надо же видеть перед собой перспективу. Надо ясно осознавать, куда ты идешь. И зачем ты туда идешь. И хотя бы изредка оглядываться назад. Надо уметь разглядеть в своей работе главное. А ты не умеешь разглядеть в своей работе главного. Тебе лишь бы день до вечера. Гудок загудел – и ты летишь на всех парах из отдела, как будто тебе сейчас на голову обрушится потолок.

Он вновь потянулся на носках и бросил иронический взгляд на Пяткина.

– Вот Роман Степанович видит перед собой перспективу! И он знает, куда идет. И, я уверен: у него есть блокнот.

При этих словах Пяткин достал из кармана блокнот в красной потрепанной обложке и, сделал в нем какую-то пометку и вновь сунул в карман.

– А у тебя?! – возвысил голос Буянов с очень довольным выражением на красивом холеном лице. – У тебя есть блокнот?

Квашин перекривился так, словно у него болели зубы, и осторожно ощупал правое плечо. По заводу давно и упорно ходили слухи, будто бы Владимир Иванович повредил плечевой сустав, играя в козла – он, якобы, с такою силой грохнул «голым» по столу, делая рыбу, что вывихнул при этом руку. Разумеется, все это были досужие вымыслы, в распространении которых далеко не последнюю роль играла Людмила Ивановна.

– Если нет – то зайди ко мне, я тебе дам,– продолжал паясничать начальник. – Неужели это так трудно?

Он склонился над столом Квашина и энергично застучал по нему ребром ладони, как будто отбивал котлету.

– Надо взять блокнот и начертить в нем две колонки. Одну – побольше, где-то на три четверти листа, а другую – поменьше,– растолковывал он. – В первой записать: «необходимо выполнить до такого-то числа». А в другой: «Выполнено». И отмечать в ней те вопросы, которые ты уже выполнил. А те, которые еще не выполнил – подчеркнуть красным карандашом. И тебе сразу станет ясно. Ага! Этот вопрос у меня на контроле! Надо решить его, предположим, к такому-то числу. И думать, день и ночь думать над тем, как закрыть его в срок. День и ночь, понял! А, конечно, если сидеть молча, и никому и ничего не говорить...

Буянов развел руки, предоставляя возможность Владимиру Ивановичу самому дорисовать эту картину.

– Да, я согласен,– уже как бы беседуя с самим собой, вновь заговорил начальник, меряя упругими шагами расстояние от окна до двери и обратно. – Я согласен с тем, что тебе нелегко... А, ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я не завален работой? Или ты полагаешь, что мне доставляет удовольствие ходить и тормошить тебя? Нет, Владимир Иванович, я тоже человек, а не собака, хотя и тяну на себе лямку хуже всякой собаки! И я тоже хотел бы жить тихо, спокойно, как и ты. Но нет! Не получается! Нет у меня спокойной жизни!

В отчаянии от этого безотрадного факта, Буянов ускоряет шаг, переходя на рваный темп.

– Ты думаешь, что я какой-то изверг, или бездушный робот? – в порыве административной задушевности, бросает на ходу начальник ОНиТ. – Нет, Владимир Иванович, я не изверг и не робот! Я понимаю, что тебе и отчет по нормированию составить надо, и план по труду... И я постоянно думаю над тем, как усилить наш отдел хотя бы еще одной штатной единицей... Я ночами не сплю, все думаю, как лучше организовать работу! И, в частности, сегодня ко мне должна заглянуть одна молодая девица с экономическим уклоном. И, возможно, мы даже возьмем ее к себе, чтобы хотя бы частично разгрузить тебя, и поручить ей, заниматься всеми этими банными методами и починами. Но пока... пока мы сами как-то должны выходить из прорыва! Так что уж ты, будь добр, не обессудь, поднапрягись – ведь легкой жизни я тебе не обещал! А если этот метод тебе и впрямь не по зубам – так ты так и скажи: мол, я не справляюсь, мне необходима срочная квалифицированная помощь. И мы будем знать: ага, Владимиру Ивановичу нужно помочь! И, в экстренном порядке, подключим к этому вопросу Романа Степановича... – он упер руки в бока и злорадно усмехнулся. – Так что, нужна тебе высококвалифицированная помощь? Подключать к банному делу Романа Степановича? Или справишься сам?

Владимир Иванович поднял голову и одарил начальника таким взглядом, что тот понял: пора кончать валять дурака.

Деловито отдернув обшлаг пиджака, Буянов взглянул на часы:

– Так,– сухо распорядился начальник. – Давай, заходи ко мне со своими предложениями. Пора уже, наконец, что-то решать!

Он круто развернулся на каблуках и – к облегчению всех присутствующих – пружинисто выпорхнул за двери.

Наступила упоительная тишина...


7

Вениамин Веточкин устремил отсутствующий взор поверх головы Романа Степановича, и перед его мысленным взором ясно предстала эта картина.

В кабинет Буянова входит старший инженер Бюро Передовых Модификаций и Трансформаций Эдуард Михайлович Ливандовский. В руках у него – картонная коробка.

– Вот она, голубушка! – сказал Ливандовский и поставил коробку на стол Михаила Григорьевича. – Получите и распишитесь!

Он потер руки и хихикнул. Буянов поднялся с кресла, упер кулаки в бока и скосил на коробку свой острый соколиный взгляд поверх очков.

– Будет работать как часы! – заверил Ливандовский с весьма довольным видом.

Он распаковал коробку. В ней оказался какой-то механизм. Сверху в нем была прорезь, и из нее торчала рукоятка.

– И как оно работает? – спросил Буянов.

– Очень просто. Втыкаете шнур в розетку и передвигаете рубильник в определённое положение. Видите, рядом с ним метки? Это градуировка. В общем, если будет что-то неясно, читайте инструкцию. А сейчас – распишитесь в получении.

Ливандовский положил на стол накладную. В ней значилось:

«Низкочастотный трансформатор искривляющего воздействия с мутирующим эффектом. Количество – 1 шт.

Буянов повертел накладную в руках:

– Так, хорошо.

Он поставил свою подпись в накладной. Ливандовский взял ее, сложил вчетверо и сунул в верхний кармашек своей рубахи. Буянов опять скосил взгляд на устройство.

– А что же оно искривляет?

– Пространственно-временной континуум.

– А-а! – сказал Михаил Григорьевич с весьма глубокомысленным видом. – Понятно…



***

Каждое крупное дело начинается у Владимира Ивановича с перекура. Это позволяет ему настроить свои мысли на нужную волну, нацелить их, подобно стреле, в самое яблочко.

Так поступает он и на этот раз.

Владимир Иванович закуривает и устремляет отрешенный мидитирующий взгляд в то место, где стена сходится с потолком. Несколько минут он сидит как бы в некоем трансе, посасывая сигарету. Наконец из его уст вырывается безрадостный вздох.

Есть время для отдыха. И есть время для напряженной умственной работы... Пухлая ладонь старшего инженера (правой и левой руки самого Буянова!) протягивается к листку бумаги. Владимир Иванович начинает расчерчивать на нем какие-то графы и вскоре они усеиваются цифрами. Квашин придвигает к себе калькулятор.

Сосредоточенно морща лоб, он нажимает толстыми пальцами на кнопки, и результаты своих вычислений заносит в таблицу... Затем подбивает итог и восклицает: «Не может быть!»

Минуту или две ведущий инженер группы «Центр» сидит в оцепенении. Потом, пожав плечами, вновь окунается в работу. Окутанный клубами сизого дыма (видел бы его сейчас Буянов!) Владимир Иванович производит сложные математические вычисления.

– Вот это да... – наконец с озадаченным видом бормочет Квашин. – Однако...

Он почесывает за ухом. Что-то у него явно не складывается, выходит не так…

Может быть, стоит привлечь на помощь такого опытного, высококлассного специалиста, каковым, вне всякого сомнения, является Роман Степанович Пяткин? Или же посоветоваться с Веточкиным и Лаптевой, пытаясь решить проблему сообща? Ведь даже сам Буянов – и тот, если это необходимо для пользы дела, не считает для себя зазорным советоваться с людьми! Но нет, Квашин пытается разобраться в возникшей проблеме самостоятельно.

Он вновь все скрупулезно пересчитывает и – приходит к тому же итогу.

– Да как же так, а? – с удивлением бормочет Владимир Иванович. – Это что ж такое получается? Выходит, у «Спартака» – 36 очков? И у «Динамо» – тоже 36? «Локомотив» же, по потерянным, поднялся на третье место?

Квашин полирует ладонями щеки... он обхватывает голову руками. Над его головой вьется дымок от зажатой между пальцев, сигареты. Старший инженер ОНиТ подносит ее ко рту и жадно затягивается – это помогает ему снять нервное напряжение, вызванное интенсивной умственной работой.

Он в третий раз производит подсчеты. И приходит к тому же результату.

Откинувшись на спинку стула, Владимир Иванович посматривает на часы. Минутная стрелка приближается к двенадцати!

Время умственной работы истекло.

С элегантностью медведя, решившего поразмять затекшие члены, старший инженер группы «Центр» поднимается из-за стола и широко зевает. Все еще во власти неотвязных дум (ведь теперь многое будет зависеть от того, как сыграют между собой «Кристалл» и «Локомотив») он выходит из отдела.

Минуты через три раздается завывание сирены. Одна из четырех табличек над дверью тревожно вспыхивает красным цветом и на ней нервно мигает слово: «Квашин».

– Полундра! – хохочет Лаптева. – Всех свистать на палубу! Боевая тревога!

Эта новация с сиреной и мигающими табличками была внедрена Буяновым совсем недавно, в порядке обмена опытом с подводной лодкой «Мазепа». На субмарине «Мазепа», плавающей в акватории Каховского моря, в свою очередь, взяли на вооружение одно и передовых достижений фабрики и стали выбирать себе капитана корабля путем открытого демократического голосования всем боевым коллективом.

По боевому распорядку, Квашин должен был явиться в кабинет начальника в течение сорока секунд с начала тревоги, но проходит целых две минуты – а его все нет!

Дверь распахивается и в отдел врывается Буянов. Командир бросает острый взгляд на пустующий стул.

– Где Квашин?

– Вышел,– отвечает Веня Веточкин, поскольку его коллеги хранят гробовое молчание.

– Куда?

Веня пожимает плечами.

– Ну, что за человек такой! – возмущается Буянов, импульсивно всплескивая руками. – Я же сказал ему зайти ко мне!

Он нервно расхаживает по кабинету.

– Не понимаю! Нет, не понимаю! – восклицает начальник Отдела Новаций и Трансформаций. – И как так можно относиться к работе? Я его сижу, жду – а он взял и сбежал!

Буянов недоуменно раскидывает руки по сторонам.

– Не понимаю!

Он обводит взглядом своих подчиненных.

– Так, давайте бросайте все – и ко мне! Срочно!

(Эту фразу уже додумал и мысленно вложил в уста начальства Веня Веточкин).

Буянов резко разворачивается на каблуках и выходит вон.

***

– А это что за зверь такой, Михаил Григорьевич? – спросила у шефа Людмила Ивановна с веселой улыбкой на устах? – Машина времени?

– Это – новейшая разработка наших ведущих специалистов из отдела Передовых Модификаций и Трансформаций, – сказал Буянов. – И сейчас мы с Вами будем проводить эксперимент. С помощью этого устройства мы проведем трансформацию нашего завода. А потом полученный опыт распространим по всей стране.

– Ух ты! – сказала Людмила Ивановна. – А я-то все голову ломала, чем они там у себя в отделе занимаются! У кого ни спрошу – никто не знает! А оно вот, оказывается, что!

Вениамин во время этого диалога стоял у стола, возле загадочного устройства. Роман Степанович находился у двери, которую начальник перед этим закрыл на ключ. Лаптева занимала позицию между ним и Пяткиным, и Веточкин – без особого, впрочем, воодушевления – вдыхал одурманивающий аромат ее духов.

Буянов воткнул вилку шнура в розетку. Трансформатор с мутирующим эффектом негромко загудел и на нем вспыхнул красный глазок индикатора. Начальник ОНиТ шагнул к столу и резко, без идиотской волокиты, передвинул рукоять таинственного устройства в крайнее положение.


***

Причина отсутствия Квашина на рабочем месте довольно проста.

С двенадцати часов дня начинается перерыв на обед для рабочих. Он длится один час, а затем следует второй обеденный перерыв – на этот раз для инженерно-технического состава. Квашин намеревается использовать как первый, так и второй перерывы! Причем если первый – нелегально, то второй – уже на вполне законных основаниях.

Гудок, возвещающий о начале первого перерыва, застает Квашина в сквере, у памятника секретарю директора, Агнессе Георгиевне Ковбасюк. Владимир Иванович ускоряет шаги, и минут через пять-шесть уже оказывается в электроцехе. Здесь стоит такой грохот, какого не бывает и в разгар рабочего дня – за гулким металлическим столом сидят четверо мужчин в спецовках и играют в домино. Еще трое возбужденно маячат за их спинами.

– Ну, где тебя носит? – нервно набрасывается на Квашина один из болельщиков. – Мы с тобой уже два замеса пропустили!

– Да Буянов прилип со своими бредовыми починами, как банный лист к мокрой заднице,– флегматично поясняет Квашин. – Еле отвязался!

Он массирует правое плечо, готовясь к игре, и вскоре усаживается за стол вместе с заждавшимся напарником. Игра идет жаркая, азартная, однако ровно без десяти час старший инженер группы «Центр» поднимается из-за стола – пора передислоцироваться на новое место.

Потирая натруженное плечо, Владимир Иванович направляет свои стопы в «Сонное царство». На этот раз он держит путь в Бюро Передовых Модификаций и Трансформаций, где ему предстоят жаркие баталии с глубоко законспирированными работниками некоторых засекреченных служб – засекреченных, ибо никому, включая даже и их непосредственное начальство неведомо, чем именно занимаются они в течение рабочего дня.

С этими боевыми соратниками судьба не раз сводила Квашина на полях сражений.

По зову партии, и лично товарища Чудакова, подхватывая всевозможные почины, идя навстречу различным знаменательным датам, Владимир Иванович, вместе с такими же простыми, скромными тружениками «Сонного царства», то и дело отправлялся на жаркие баталии.

В бои шли колоннами, по сорок-пятьдесят человек в каждом грузовике. Сражались за сено, за преступно гниющий на базах картофель, за урожай помидоров, капусты, свеклы и баклажан. Работали неделями, а порой даже и месяцами – и, как ни странно, никто на заводе как будто даже и не замечал оттока столь крупных интеллектуальных сил. Напротив, без них в цехах работа шла, словно даже и веселее.

В одном из таких сражений Квашин и получил боевое ранение. Или, выражаясь языком штатским, производственную травму.

Дело было глубокой осенью, погода выдалась ветреная, по небу плыли серые дождевые облака.

Пропадали помидоры!

Партия бросила клич: все на помидорные поля!

В числе прочих бойцов, откликнувшихся на призыв родной партии, был и товарищ Квашин. Приехав на поле брани, все его боевые соратники попрыгали с грузовиков и, с ведрами в руках, разбрелись меж грядок пестрой беспорядочной толпой – присматривали себе помидоры для засолки. Квашин же все медлил, поскольку у него развязался шнурок на правом ботинке, да и, если быть честным до конца, работать в тот день его что-то совсем не тянуло.

Итак, Владимир Иванович присел на передний борт автомашины, заложил правую ногу за левое колено – как бы намереваясь принять йоговскую позу «Лотос» – и, склонившись над ботинком, стал завязывать шнурок.

Толстые пальцы старшего инженера группы «Центр» уже давно утратили былую гибкость и сноровку. Заметно округлившийся животик также мало способствовал скорому продвижению дела. Поза была довольно-таки неустойчивой.

В этот момент водитель тронул машину с места. Ноги Квашина свечою взмыли вверх, и он сорвался в штопор. Его правое ухо прорезало воздух у самого крюка между кузовом и кабиной, на котором висело пожарное ведро. Владимир Иванович все же сумел сгруппироваться, сделал немыслимый кульбит и вошел в землю-матушку, у самого колеса – но не головою, как следовало ожидать, а правым плечом.

Упав, он раскинул руки и замер.

К нему уже бежали всполошившиеся товарищи. Они похлопали его по щекам, затем бережно приподняли за локти, оттянули под ближайшее дерево и оставили там отдыхать. В тот день работать Владимир Иванович уже не мог – чувствовал сильное головокружение и слабость. О том, чтобы таскать по полю ведра с помидорами в таком состоянии, конечно же, не могло быть даже и речи. Единственное, на что еще мог пойти пострадавший (и то лишь уступая настоятельным уговорам приятелей) так это приподнять стакан с водкой, причем не полный!

К приходу Владимира Ивановича, игра в Бюро Передовых Модификаций и Трансформаций шла полным ходом.

– Давай скорее сюда! – возбужденно махнул Квашину рукой один из тайных сотрудников. – Где ты все бродишь?

– Да от Буянова никак не мог отцепиться,– пояснил Владимир Иванович причину своей задержки, с болезненным видом потирая плечо. – Совсем уже оборзел – и в обеденный перерыв работой грузит!

– Так пошли его куда подальше! В рабочее время работать надо!

В четырнадцать ноль-ноль раздается гудок, возвещающий об окончании и этого обеденного перерыва. Минут через пять Квашин уже спускается на первый этаж.

Однако прежде чем засесть за работу, следует пообедать, не так ли? Поэтому Владимир Иванович берет курс на столовую. Здесь он застает еще с десяток заработавшихся товарищей – таких же простых, скромных тружеников, как и он.

Выбор блюд уже не тот. И, тем не менее, никто не ропщет. Все проявляют высокую сознательность – в интересах производства, приходится иной раз идти и на такие жертвы!

8

В Буяновке насчитывалось с полусотни дворов, и все они были вписаны в круг радиусом в семь, или, может быть, восемь километров, за которым густой стеной стоял белесый туман. Территория круга постоянно трансформировалась. Начиная с весеннего месяца Соковик, туман постепенно отступал и к середине лета круг расширялся, увеличивая свой радиус до десяти, а в иные годы, и до двенадцати километров. Самыми скверными были зимние месяцы, когда плотный, как вата, туман наползал на село со всех сторон, поедая значительную часть ее территории. Поэтому тем, кто жил на околицах, приходилось перебираться на зиму к своим родственникам и знакомым – поближе к центру. Уже с наступлением осени обитатели окраин протягивали веревки от своей хаты к хате соседа и далее – туда, куда туман не доползал. Держась за эти веревки, жители Буяновки курсировали в молочной субстанции, наведываясь к оставленным домам и возвращаясь обратно.

Земель для сельскохозяйственных угодий в селении было – кот наплакал. И по этой-то причине дворики были крохотными. Рождаемость контролировалась весьма строго: в семье разрешалось иметь два ребенка – и не более того. Иной раз, правда, по решению сельсовета, допускалось родить и третьего отпрыска – но только в том случае, если в семействе родственников был «недобор» и если глава этой семьи торжественно клялся, положил ладонь на донышко кастрюли, детей больше не иметь. С незаконнорождёнными и «сверхлимитными» чадами поступали очень жестоко: их забирали у родителей и относили в «молоко» – но не оттого, что люди были злы. Просто этого требовали условия их выживания. Ведь лишних ртов Буяновка прокормить не могла. В туман же шли, привязав веревку к ближайшему забору и разматывая ее по пути, «как нить Ариадны». (Откуда взялось это выражение, никто объяснить не мог.) По этой же нити двигались и в обратном направлении, сматывая ее за собой. Зная о таких порядках, родители остерегались, и мечтать даже о третьем дитяти.

Была в селе и речушка, Неведомая. Она вытекала из стены тумана и уносила свои воды в неведомую даль. Вода в Неведомой была очень вкусной, и в ней водилась всякая рыбешка, поэтому на ее берегу нередко можно было увидеть рыбаков с удочками в руках.

Почему селение называлось Буяновкой? Этим вопросом любознательные «почемучки» частенько досаждали своим родителям, и им приходилось как-то выкручиваться, сочиняя разные ответы – ведь с достоверностью ответить на этот вопрос не мог никто. Старики, впрочем, поговаривали, будто бы их село основал некий Михаил Буянов. И, причем, сделал он это неким чудодейственным образом – с помощью какого-то хитроумного механизма. Но кто же поверит всем этим басням? Ох, уж эти сказочники-старики! Сидят себе на своих завалинках и выдумывают всякие небылицы.

Залетали, в некоторые любознательные молодые головы, и иные каверзные вопросы.

Были ли, например, на свете и другие миры, кроме Буяновки? Или же их селение уникально, и за стеной белой субстанции жизни нет?

Ведь если в этой субстанции, рассуждали они, существует Буяновка – то разве не логичным будет предположить, что где-то там, в тумане, могут существовать и другие прогалины, пригодные для жизни? И что прогалины эти населены живыми существами – быть может, даже и такими, как и сами буяновцы?

Ведь не на пустом же месте, в самом деле, родились в народе легенды о поселке Добрынино, о Лизогубовке и Чудаковке, и о могучем чародее Квашине из черной башни?

Причем есть и материальные подтверждения этим легендам! Как-то летом, когда туманная субстанция отступила уж очень далеко от Буяновки, мальчишки обнаружили на краю села столб, на котором висел указатель с надписью: Добрынино. А это – уже артефакт, который можно пощупать руками! Следовательно, Добрынино существует в реальности! И, быть может, когда-то, в седой древности, обитатели Добрынино и Буяновки даже сообщались между собой!

Вот уж, действительно, чудаки – так чудаки! Им бы картошку сажать, или коз доить – а они забивают себе головы всякой чепухой!

Некоторые отчаянные сорвиголовы пошли и того дальше. Обвязав себя веревками, они пустились на поиски этого мифического Добрынина за периметр села. Но, как и следовало ожидать, вернулись из своей экспедиции не солоно хлебавши. Хорошо еще, хоть живы-здоровы остались!

И вот в начале лета всю Буяновку взбудоражила невероятная весть.

Как-то поутру, к хате деда Романа, что стояла на околице села, из стены белого тумана, вышел молодой человек. Он был в ситцевой рубахе с короткими рукавами, и на лбу его светилось нечто необычайное.

Продолжение 3

Продолжение 3 на сайте ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ

{gallery}transmut{/gallery}

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Сказки для взрослых Thu, 05 Oct 2017 13:11:36 +0000
Земляника-непоседа http://putnik.org/druzya-sajta/proza/detskoe/item/128-zemlyanika-neposeda http://putnik.org/druzya-sajta/proza/detskoe/item/128-zemlyanika-neposeda

zeml

Лето красное в разгаре, пора ягоды собирать.

Машенька говорит деду:

– Пошли в лес!

– За земляникой, небось? Помню, помню, как в прошлом году на твоей полянке много ягод уродило, – улыбнулся дед. – Ну, что ж, бери лукошко!

Вскоре дед с внучкой оказались в лесу.

– Не забыла, где ягоды собирала? – спрашивает дед, присаживаясь на пенёк. – Иди по этой тропинке, она тебя и выведет прямо на поляну. А я тут побуду, птичий концерт послушаю...

А вот и заветная поляна. Машенька опустилась на коленки и начала землянику искать. Но что за чудеса? Куда она подевалась? Девочка нашла лишь несколько ягодок и те сразу же съела.

Огорчённая Машенька вернулась к деду. А тот её уже поджидает.

– Угощай, внученька, старого дарами лесными! – Но, увидев пустое лукошко, сменил шутливый тон на серьёзный: – В чём дело? Почему без ягод?

– Лето нынче неурожайное! – отвечает Машенька.

– Не может быть! – не соглашается дед. – Лето нынче доброе – и тепла вдоволь, и дожди землю обильно орошали...

А потом поднялся с пенька, взял Машеньку за руку.

– Давай-ка, внученька, вместе будем ягоды искать!..

Быстро они достигли знакомой поляны. Девочка говорит деду:

– Даже не верится, что раньше я здесь целое лукошко собрала.

Хмыкнул дед и обращается к внучке:

– А ты вокруг поляны ходила? По сторонам смотрела?

– Нет, не ходила и не смотрела.

– Понятно! – протянул дед. – Ты просто не учла, что земляника в другое место перекочевала...

Начал дед кусты и деревца обходить, а внучка – следом. Вышли они на соседнюю поляну.

– Вот где твои ягоды прячутся! – воскликнул дед.

Машенька сразу же увидела кустики земляники, усыпанные алым бисером, и расцвела от радости.

– Ах! Да я сейчас быстро лукошко наберу.

Рвет ягоду за ягодой и между делом расспрашивает деда:

– Почему земляника с моей поляны убежала? Неужели ей там плохо жилось?

– А разве ты не знаешь, что растения тоже непо­седы? Они любят путешествовать, новые территории осваивать.

– Скучно им на одном месте сидеть, – догадалась Машенька.

– Растения, как и люди, любопытны, – продолжает дед. – Им интересно повсюду побывать. Заодно они почву благодатную для себя ищут, на которой следующие поколения появятся.

– Как же земляника передвигается? У нее ведь нет ног! – удивляется Машенька.

– А у них вместо ног – вьющиеся стебли, так называемые усы. Выбросит кустик-родитель длинные усы-побеги, и на их концах молодые кустики-детки корни пускают. Постепенно они взрослеют, и уже их усы тянутся все дальше и дальше, и опять другие кустики вырастают. И так, метр за метром, переходит земляника на новое место жительства.

– И другие растения тоже путешествуют?

– А как же! И клубника, и малина, – подтвердил дед. – Я же сказал тебе, что растения такие же непоседы, как и люди...

За беседой время быстро пролетело. Да и лукошко уже наполнилось алыми душистыми ягодами.

– Теперь можно и домой. Будем землянику есть и молоком запивать, – стал поторапливать дед внучку.

– Ох, и сладкоежка ты, дедушка! – засмеялась Машенька. – Наелся бы на поляне ягод.

– Э, нет! С молоком они вкуснее и запашистее!

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Леонид Марченко) Детское Wed, 04 Oct 2017 17:21:31 +0000