Утраченный свет http://www.putnik.org Tue, 19 Jun 2018 16:39:15 +0000 Joomla! - Open Source Content Management ru-ru Паранормальное явление http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/13-nekhoroshij-dom-rasskaz-nikolaya-dovgaya http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/13-nekhoroshij-dom-rasskaz-nikolaya-dovgaya

 Если вам кто-нибудь скажет, что Константин Киселёв – пьяница,  не верьте ему. Нет, мы не хотим уверить вас, что он – свят, аки херувим. Да, этот парень – не херувим, и тоже может выпить, как и все прочие нормальные люди. Но – в меру. И, при этом, головы он не теряет.

Вот вчера, положим, он выпил. Но – не без повода. Повод был. И, к тому же, такой железный, что он просто обязан был бухнуть!

Да и как же, скажите-ка на милость, было ему не бухнуть, если из дальних странствий возвратился лучший кореш, с которым он не виделся уже тысячу лет? Занесло его аж в приамурские дали – куда и Макар телят не гонял. И привез он из этой сказочной страны едва ли не ведро красной икры!

Так они под эту икорку, калякая о том, о сем, две бутылки столичной придавили – и глазом не мигнули. (И это – не учитывая еще самогона!) Спать он лег где-то часа в четыре, если не позже, а в семь был уже на ногах. Нельзя сказать, конечно, что встал он свеженьким, как весенний огурчик. Но – во вполне сносном состоянии.

 А в девять, как штык, уже был на объекте!

Надо сказать, что во рту у него было, словно в помойке. И сушило так… Короче говоря, кому доводилось приговорить накануне полкило водяры – тот поймет это лирическое состояние души. А ботаникам все равно не объяснишь.

Так вот, сейчас мы подходим к самому главному.

Напарник его еще не явился, и он решил съесть квашеный помидорчик, ибо, повторяем, в груди его полыхало так, словно туда сбросили водородную бомбу. Он развернул сидор, достал пол-литровую баночку с помидорами и (что вполне естественно) решил  сначала выпить немного рассола, а уже потом загрызть его помидором. 

Теперь следите внимательно за тем, что произошло дальше!

Итак, Константин Киселёв вынул из баночки помидор, дабы ему было удобнее пить рассол из горлышка банки, и положил его на подмости.  Но, поскольку подмости были захламлены всяким хламом, помидор этот лег как-то неудачно, скатился с доски, упал на пол и оказался возле щели у стенки.

Щель же эта – шириною в доску. Вчера он с напарником как раз и оторвал эту самую доску, чтобы определить, в каком  состоянии находятся полы. И выяснили они, что состояние их – как у некой бабушки, видевшей еще Владимира Ильича Ленина. Причем, не в Мавзолее, а живьем. Лаги, впрочем, были довольно толстые, но они лежали прямо на сырой земле, и почти превратились в труху.

Строители показали это печальное зрелище хозяйке, та повздыхала, поохала немного над незабвенными полами (похоже, они были ровесниками ее прабабушки) и согласилась с тем, что их пора менять.

Это, как уже было сказано выше, происходило вчера. А сегодня с утречка они и намеревались приступить к этой работе.

Так вот, Константин Киселёв, с пол-литровой баночкой у груди, нагнулся над помидором, чтобы поднять его с пола – и в это самое время из щели вылезла рука. Он хорошо рассмотрел ее: это была белесая мужская рука с редкими рыжеватыми волосиками.  Она высунулась по самый локоть, взяла помидор и скрылась с ним в подполье. 

Константин Киселёв мигнул – два раза. И разогнулся. Помидора не было. Руки тоже.

Сколько времени он простоял так, словно Зоя из Самары, с прижатой к груди баночкой квашеных помидоров – этого мы вам сказать в точности не можем. Ведь время – это субстанция, пока еще не изученная учеными. Говорят, впрочем, что оно может растягиваться, как меха гармошки, а может и сжиматься в точку. Но экспериментальных доказательств этому пока нет.

Итак, какое-то время Константин Киселёв пребывал как бы в некоей прострации. Потом пришел в себя, поставил банку на подмости, взял доску, бережно закрыл ею щель и, для надежности, прибил ее в нескольких местах к лагам. Затем положил сидор в рюкзачок и направился к выходу из этого дома. У двери ему повстречалась хозяйка и поинтересовалась, куда он идет. Он соврал ей, будто бы позабыл дома свою любимую стамеску, сейчас, дескать, сходит за ней и воротится назад.

А минут через пятнадцать Константин Киселёв уже сидел в пивнушке и, макая в кружку с пивом свои пышные казацкие усы, размышлял о странном явлении, произошедшем с ним в этом нехорошем доме.

Вот ведь какие чудеса случаются в нашем мире, однако, мысленно дивился он. Хоть в журнал посылай, чтобы там пропечатали.

И что вы думаете, не пропечатали бы? Наверняка бы пропечатали! Тем более что и очевидец этого паранормального явления – человек, заслуживающий всяческого доверия. Понятно, конечно, он может позволить себе иной раз и выпить по случаю... Но кто же нынче не пьет?

Однако под заборами он не валяется, и собаки ему морду не лижут. 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Утраченный свет Sat, 06 May 2017 17:36:00 +0000
Сюрреалист http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/14-syurrealist http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/14-syurrealist

 syrealist 2

Он стоял в четырех шагах от меня – толстый, неуклюжий, с бородавкой под широким приплюснутым носом на флегматичном сонном лице. В настоящий момент ему больше подошла бы ночная рубаха с кружевами и рюшечками. Неплохо смотрелся бы также и колпак с кисточкой. На худой конец, сгодилась бы и пижама. Но, в любом случае, не заляпанная раствором роба – одежда, как всем известно, более подходящая для активного бодрствования, нежели для безмятежного мирного сна. 

Я еще разок окинул взглядом это пугало и, стараясь не выдавать раздражения, вежливо произнес:

– Борис Петрович. Будьте добры, подойдите, пожалуйста, сюда. 

Он не шелохнулся – словно и впрямь спал наяву.

– Борис Петрович,– повторил я, не сводя глаз с угрюмого лица штукатура. – Я вас настоятельно прошу, подойдите сюда, вот к этой стене.

Как ни старался я держать себя в руках, но все же произнес эти слова немного резче, чем мне бы этого хотелось. Он вздохнул – так глубоко, как будто собирался нырнуть в воду. И с таким видом, словно уже не собирался выныривать.

Я почувствовал, что начинаю заводиться.

Вообще-то говоря, общение с подобными типами – великолепный тренинг для выработки в себе таких ценных качеств, как хладнокровие и выдержка. Правда, сейчас мне было не до тренинга.

– Борис Петрович! – произнес я звенящим от раздражения голосом. – Вам что, неясна моя просьба?

Он переступил с ноги на ногу и (наконец-то!) стронулся с места!

Пробираясь ко мне со скоростью улитки, Борис Петрович не отрывал хмурого взгляда от пола и, разумеется, был прав: если уж он брался за дело – вокруг оказывалось столько хлама, что немудрено и ноги поломать. Поэтому двигаться следовало с чрезвычайной осторожностью.

Я терпеливо наблюдал, как мой подчиненный лавирует среди разбросанных ведер, кельм, строительных козлов, корыт и бочек. За то время, что он покрывал расстояние в четыре метра, спринтер средней руки мог бы легко пробежать стометровку. Я не заметил, чтобы при этом подошвы его рваных сандалий отрывались от пола. Подобным образом перемещаются по сцене русские красавицы, исполняя народные танцы:

 

Во поле березонька стояла,

Во поле кудрявая стояла.

 

Поджидая мастера, я еще разок «стрельнул глазом» по поверхности оштукатуренного им участка кирпичной кладки, хотя особой необходимости в этом и не было. Полоса штукатурки с рваными краями неправильной формы проходила на уровне моей груди и вызывала ассоциации с морем в штормовую погоду. Причем гребни «волн» располагались, таким образом, как если бы ветер дул сразу со всех сторон.

– Ну? И как вы оцениваете свою работу? – спросил я, когда мастер, наконец, добрел до финиша.

Его физиономия как-то кисло перекосилось, и это явилось единственным признаком того, что передо мной стоял не глухонемой. Я мысленно призвал себя к спокойствию.

– Борис Петрович, вы что, не поняли вопроса?

– А шо робота? – глухо проронил мастер, сдвигая плечами. – Робота як робота…

– То есть, вы хотите сказать, что вполне удовлетворены творением своих рук?

Он кивнул утвердительно.

– Так-с… Хорошо… Выходит, вы считаете, что это – нормальная работа высокооплачиваемого специалиста?

– Му-гу…

– Понятно. Ну, а теперь покажите мне, пожалуйста, что вы сделали за сегодняшний день.

Борис Петрович протянул руку к стене, как художник к своему бессмертному творению:

– Вот. Вы же видите.

– Да, вижу! – из моей груди поневоле поползало раздражение. – Вижу! Полтора квадратных метра отвратительной халтуры вместо десяти – качественной штукатурки. То есть в шесть раз меньше нормы. И я хотел бы знать, почему?

Тяжкий, очень тяжкий вздох.

– Так что же, все-таки, вам помешало выполнить норму? И почему такое отвратительное качество?

– Не було… цементу… – промычал мастер, внимательно рассматривая сандалии на своих ногах.

– И куда же он подевался? – поинтересовался я. – Ведь только сегодня утром я завез вам пять мешков?

Борис Петрович вздохнул, и уже собирался поведать мне историю о том, куда подевался цемент, как вдруг на лестнице раздались тяжелые шаги, и в помещение спустился Анатолий Сергеевич Белоусов.

– О, Николай Иванович! – радостно воскликнул Белоусов. – Рад тебя видеть! Привет!

Это был рослый сорокалетний мужчина со смуглым смешливым лицом. Одет он был в бежевые шорты и майку. Головной убор Анатолия Сергеевича напоминал шлемы, в которых щеголяли английские колонизаторы в Индии.

Мы обменялись крепким рукопожатием. На лице моего заказчика сияла веселая весенняя улыбка.

– Послушай, Николай Иванович, ты кого ко мне прислал? – спросил Белоусов. – Я же просил тебя направить простого штукатура, а ты поставил настоящего художника!

Под его насмешливым взглядом, я потупил очи.

– Это что? – спросил Анатолий Сергеевич, указывая на стену. – Сюрреализм? Авангард? Или Поп-арт? Объясните мне, мужики. А то я в этих вопросах не сведущ.

Мой мастер скромно промолчал, и я последовал его примеру.

– Не, мужики, серьезно,– потешался Белоусов. – Вы только не смейтесь надо мной. Я вам честно признаюсь: я в искусстве – баран. Но я думаю так: если это поп-арт – то надо поставить у этой стены обнаженную женщину и рядом – создателя этого интригующего панно с кельмой в руке. А? Нет? Так я не угадал? Это не поп-арт?

– Борис Петрович,– сказал я. – Объясни заказчику, что ты тут наваял.

– А шо я наваяв?– сказал Борис Петрович, с милым простодушием сдвигая плечами. – Робота как робота…

– Ну, ну, не надо скромничать, Борис Петрович! – ободряюще улыбнулся Белоусов. – Не надо! Мы хоть и не знатоки, но все же видим: это – произведение кельмы великого мастера!

Борис Петрович вновь скромно опустил очи, и Белоусов с иронической улыбочкой обратился ко мне:

– Николай Иванович, я вижу, что ты – из лучших побуждений, конечно – привлек сюда незаурядного экспрессиониста… или абстракциониста… ты извини, я в этих тонкостях не секу. Но, тем не менее, я вижу, что перед нами – большой художник. Возможно, даже гений. И, в каком-нибудь музее – там, в Эрмитаже, или в Третьяковке, например – это произведение принесло бы ему большой успех. Но ты ведь знал, что тут не Третьяковская галерея и не Лувр? Конечно, знал! Я объяснял тебе, что это – подсобное помещение для продовольственного магазина? И что тут требуется простая, ровная, непритязательная штукатурка под побелку? И все! Без всяких поползновений на Авангард и Сюрреализм. А тем более – Поп-арт? Знал ты об этом? Прекрасно знал! К тому же смета у нас с тобой уже оговорена, и у меня нет ни возможности, ни – говоря откровенно – слишком большого желания делать финансовые вливания в произведения искусства. Пусть даже когда-то они и принесут мне баснословный доход. А посему, сии художества – со-драть! Сделать скромно, простенько, без всякого авангардизма. Ясно?

– Ясно.

– И помни о сроках!

Разделавшись, таким образом, со мной, Белоусов вновь принялся за сюрреалиста.
– Борис Петрович, я, конечно, понимаю, что у вас, как и любого крупного художника, есть свои профессиональные секреты. И я на них не претендую – боже упаси! Тем более, что я в вашем деле дилетант. Но, тем не менее, не могли бы вы все-таки слегка, так сказать, приоткрыть завесу? Вот я заметил, что простые мастера почему-то всегда начинают штукатурить стены от потолка. Или, случается, от пола. А вы начали прямо с центра. Это что – ваш творческий метод? Или вы действуете по наитию? Сперва наносите, где попало, несколько бесформенных пятен, а затем уже начинаете компоновать вокруг все остальное пространство? По-моему, я где-то читал о такой школе. Постойте, постойте, сейчас вспомню… Кажется, в такой манере работают то ли китайские, то ли японские мастера, и эта техника у них передается из поколения в поколение от отца к сыну. Вы знаете, мужики, я хоть и далек от мира искусства,– щебетал Белоусов,– но, тем не менее, меня всегда интересовало, как рождаются шедевры. Что переживает автор, когда он, казалось бы, без всякой системы, кидает раствор то туда, то сюда? Почему в одном месте у него получаются корявые бугры, а в другом – гадкие поносные потеки? Борис Петрович, поправьте меня, пожалуйста, если я ошибусь, но, по-моему, первым начал работать такими широкими, крупными мазками Рембрандт? А вы, как я вижу, пошли еще дальше: взяли на вооружение мастерок?

И тут Борис Петрович, несмотря на всю свою твердолобость, не выдердал натиска и нервно огрызнулся:

– А потому, шо я говорил Николаю Ивановичу, шо я – не штукатур! Я – мастер по каменным работам. А он взял – и кинул меня на штукатурку!

– Ого! – брови Белоусова удивленно поползли вверх. – Так вы, оказывается, работаете сразу в нескольких направлениях?! Ага… И где же можно увидеть ваши каменные работы?

– У Леонида Павловича,— подсказал я. – Видел забор у его дома?

– Еще бы!

– Бориса Петровича творение!

Белоусов рассмеялся тихим жизнерадостным смехом.

– А я-то думаю, кто же соорудил этот шедевр! Так, оказывается, это вы, Борис Петрович! Ну, поздравляю! Поздравляю! Это, конечно, суперкласс! Кстати, у этого забора уже несколько экскурсий побывало, говорят, скоро начнут билеты продавать. А Леонид Павлович, баран, еще и возникает! Ну, ни фига не шарит человек в искусстве – а еще берется судить. Вот взять, к примеру, Пизанскую башню! Уже сколько веков стоит – и не падает. А какой приток туристов!

– Тоже сравнил! – не согласился я. – Там высота – ого какая!

– А угол наклона? – заспорил Белоусов.– Я тебе так скажу: Пизанской башне еще умыться надо до этого забора! Борис Петрович, под каким углом построен Ваш забор? Я думаю, градусов 75, не меньше? А в отдельных местах и покруче будет, верно? Мне кажется, его можно смело заносить в книгу рекордов Гиннеса. А что? На островах Пасхи есть гигантские статуи, в Индии, железный нержавеющий столб, а у нас – забор Бориса Петровича!

– Между прочим,– заметил я,– это сооружение уже подвигло одного местного поэта на такие стихи:

 

У забора, кривого и пьяного,

Мы стояли, как в призрачном сне.

Твои губы тянулись ко мне.

Ах, любовь ты моя, окаянная!

 

– Потому что там земля просела! – выкрикнул мастер. – Вот он и покосился! Я говорил Леониду Павловичу, шо там надо было капитальный фундамент делать – так он меня и слушать не хотел!

Я смерил толстяка насмешливым взглядом.

– Ну, хорошо. С забором ясно,– сказал я. – Там земля просела. А как вы покрасили кабинет Ольги Анатольевны?

– А как я покрасил? – сюрреалист сдвинул плечами.– Нормально покрасил…

– Так он еще и маляр? – подивился Белоусов.

– И маляр, и сварщик, и сантехник-краснодеревщик,– сказал я. – На все руки мастер… Ну, так рассказать Анатолию Сергеевичу?

Мастер снова загрустил.

– В общем, история вышла такая,– сказал я. – Борис Петрович вызвался покрасить кабинет директору музучилища, а она, как раз в это время, сломала себе ногу и попала в больницу. Я смотался к ней, принес гостинец и, заверив, что работы выполнены на пятерочку с плюсом,– подсунул ей акт выполненных работ. Ну, женщина растаяла и подписала. А через недельку эта славная дама выписалась из больницы, вошла, на костылях, в свой кабинет и… снова попала в больницу. На этот раз с сердечным приступом. Так было дело, Борис Петрович?

– Ну, так и что с того? – буркнул мастер. – Если у человека давление подпрыгнуло – я тут при чем?

– А чего же оно подпрыгнуло?– заинтересовался Белоусов.

– Ну, представь себе,– сказал я,– ты входишь, после болезни, к себе в кабинет – и что же видишь? Стены – в мерзких разводах ядовито-зеленого тона. Потолок выдержан в строгих казематно-сиреневых тонах – как для заключенных строго режима. А горчичного цвета филенка, по всей видимости, проведена палкой пьяной обезьяной.

– А я вам что говорил? – ответил на это сюррелалист. – Надо было брать краски у бабок на базаре! А вы допустили промашку и купили в магазине!

– Промашку я допустил, когда принял вас на работу. А потом столько времени канителился с вами. Но сейчас я намерен исправить эту ошибку. Борис Петрович, вы уволены.

– Как! – вскричал Белоусов, округляя глаза. – Терять такого специалиста? А ты не боишься, что его перехватят конкуренты?

– Ну, что ж. Пускай теперь поработает и на их имидж.

Мастер на все руки ухмыльнулся:

– А вы думаете, меня нигде не возьмут? Меня, между прочим, уже в несколько мест приглашали.

Белоусов счел нужным уточнить:

– Так приглашали – или посылали?

– Приглашали,– сказал сюрреалист.

– Ну вот,– сказал я. – Теперь вы можете идти во все эти места.

Мастер призадумался. Он уже сменил множество работ, и когда я впервые взял в руки его трудовую книжку, от всевозможных записей у меня зарябило в глазах.

«И что же помешало вам пустить корни на каком-то одном предприятии?» – спросил я тогда Бориса Петровича.

И тут выяснилось, что в одном месте была маленькая зарплата, и он перешел туда, где больше платят. Но там работа оказалась с вредными условиями, и Борис Петрович подыскал место, где и условия были нормальные, и зарплата приемлемая. Правда, там приходилось вкалывать посменно и, ввиду того, что ему был необходим полноценный здоровый сон, он бросил якорь на новом месте. Работенка там была не бей лежачего, причем на берегу моря! Да и деньги платили неплохие. Одна беда: приходилось мотаться по командировкам. Лето мастер еще кое-как продержался у синего моря, а к зиме поднял якорь. Подыскал себе работу спокойную, тихую. И все вроде теперь шло нормально. Кроме одного: слишком неудобный троллейбусный маршрут от его дома до проходной…

– Ладно! Так и быть! – махнув рукой, провозгласил сюрреалист. – Я согласен!

– На что? – спросил я.

– Переделать.

– Что именно?

– Эту стену.

– Не надо,– сказал я.

– Как это не надо? Как не надо? – у Бориса Петровича внезапно проснулась рабочая совесть. – Я напортачил? Я! Значит, я должен и исправлять!

– Не надо ничего исправлять,– сказал я.– Пусть все так и останется.

– И что же это получится? Я нахалтурил – а вы понесете убытки?

– Да.

– И будете искать других людей, платить им дополнительную зарплату?

– Совершенно верно.

– Ну, нет, вы как хотите, а я так не могу! Сейчас же засучу рукава, и сдеру всю эту ахинею. А потом оштукатурю все по новой, да так, что все только ахнут!

– Уже и так ахнули...

– Нет, вы только взгляните на эту порнографию! – не унимался сюрреалист. Он картинным жестом протянул руку к стене. – Да мне же самому на нее обидно, противно и больно смотреть!

– Так отвернитесь, и не смотрите.

– Даже и не знаю, что это на меня нашло? – недоумевал мастер, сдвигая плечами. – И вроде же был трезв, как стеклышко! Вы верите мне?

– Нет.

– А я вам докажу.

– Что именно?

– Как я могу работать.

– Мы это и так знаем. Так что доказывайте где-нибудь другом месте.

– Да вы хоть понимаете, что режете меня без ножа? – воззвал к моей совести Борис Петрович. – Что я скажу жене, когда приду домой? Что Николай Иванович попер меня с работы? Тот самый Николай Иванович, которого я так ценю и уважаю!

– Борис Петрович, и вам еще не надоело?

– Что?

– Ломать эту комедию. Вы помните, как в прошлый раз прогуляли пять дней подряд? А потом явились на работу,– жалкий, опухший, с трясущимися руками? И клялись здоровьем своих детей, что это – в последний раз? Ведь было?

– Не отрицаю. Было,– сказал Борис Петрович, прикладывая ладонь к груди.– Но так, чтобы по крупному – я вас еще ни разу не подводил!

Заказчик посмотрел на моего работника с любопытством.

– Борис Петрович, а давайте поговорим с вами на чистоту, а? Вам сколько лет?

Сюрреалист насторожился:

– Ну, тридцать четыре... А шо?

– Вы женаты?

– Ну.

– И сколько же у вас детей?

– Всего? – уточнил штукатур.

– Да.

– Ну, трое...

Насколько было мне известно, от каждой супруги – по ребенку. В сумме, действительно, выходило трое. Причем, все девочки.

– Так что же вы, батенька, до сих пор дурью маетесь, а? – ласковом тоном осведомился Белоусов.

Авангардист помрачнел.

– А ведь пора бы уже, кажется, и взяться за ум. Или все, поезд ушел?

Борис Петрович вперил взгляд в пол.

– А хотите, я расскажу вам всю вашу биографию? – сказал Анатолий Сергеевич с насмешливой улыбкой. – И причем, даже не глядя на вашу трудовую ладонь?

Мастер вздохнул, тупо уставился в стену.

– В школе вы постоянно плелись в хвосте, верно? – сказал Белоусов. – И уже тогда были толстым и ленивым. После восьмилетки, не желая учиться, пошли работать. Ну, до армии с вами еще канителились, а после армии лафа окончилась. Так? И покатились вы, как перекати-поле, из одного места в другое. Кстати, каково ваше наивысшее достижение?

– В смысле? – Борис Петрович приподнял бровь.

– Ну, сколько вы продержались на одном месте больше всего? Год? Полтора?

– Семь месяцев,– сказал я. – Это его личный рекорд.

– И где же он был установлен?

– На винзаводе,– сказал я, поскольку Борис Петрович хранил угрюмое молчание.

– А что он там делал? Дегустировал вина?

– Ну да. За что и был уволен.

– А потому что там… - начал было сюрреалист.

Белоусов вскинул руку:

– Знаю, батенька! Все знаю! И даже не глядя на вашу ладонь. Потому что там собрались жулики и проходимцы. Вы-то честно вкалывали, верно? А начальство к вам все время придиралось. Вот вы и ушли оттуда. Так?

Борис Петрович снова потускнел. На его лице появилось враждебное выражение.

– Вот видите? Я же экстрасенс! – беззаботно щебетал Белоусов.– Мне только стоит взглянуть на вашу одухотворенную физиономию – и сразу же все становится ясным. У Николая Ивановича вы продержались так долго лишь потому, что он человек мягкий, доверчивый – и вы сели ему на шею. И вот вы халтурили, крали у него материалы – но, в конце концов, и он вас попер. И теперь вы пойдете в другую фирму, и станете рассказывать там, что вы – герой труда. А Николай Иванович – негодяй, что он вас притеснял, дурил, и не платил вам заплату. Так? Так… По глазам вижу, что так! Но очень скоро вас и там раскусят и тоже попрут. И покатитесь вы дальше. Все дальше и дальше…. А годы летят, все лучшие годы… Так как, продолжать?

Борис Петрович поднял голову и горделиво распрямил плечи. Лицо его затвердело, как маска.

– Смеетесь, да? – злобно сказал он, обводя нас угрюмым тягучим взглядом. – Над трудовым человеком смеетесь, гады? Ну, ничего, смейтесь, смейтесь! Будет еще и на нашей улице праздник.

– Уже не будет,– сказал Белоусов. – Уж можете мне поверить. Ведь я же – экстрасенс. На вашей улице уже никогда никакого праздника не будет.

– А это мы еще поглядим,– пообещал мастер, глядя на нас из-под лобья. – Вот скоро к власти придут наши – и тогда...

– Что тогда?

– Тогда мы вам покажем.

– И что же вы покажете?

– А то и покажем,– пообещал Борис Петрович с жестокой усмешкой. – Мало не будет…

– А что же вы сделаете? – уточнил я.

– А то! – ответил Борис Петрович, меряя меня пустым мертвящим взглядом. – Возьму в руки шмайссер – и разряжу тебе в живот всю обойму.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Утраченный свет Sun, 07 May 2017 17:19:27 +0000
Черная косточка, начало http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/58-chernaya-kostochka-nachalo http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/58-chernaya-kostochka-nachalo

Black bone

1

Больше всего на свете я не люблю ожидать.

Бегать, прыгать, мокнуть под дождем, как последний идиот – это да. Это – всегда пожалуйста. Могу даже сигануть с парашютом, если уж на то пошло. Мне это – пофиг дым, я ж с Эйфелевой башни на спор прыгал. Мне только чтоб не торчать на месте, чтоб все время в движении быть. Природа у меня, знаете ли, такая. Да... А ожидать – не, этого я не люблю. Не, ожидание – это не по моей части. А еще говорят, что ждать и догонять – хуже всего. А вот и неправда Ваша. Догонять – это да. Отчего же и не догнать? Можно и догнать. Особливо, коли есть кого. Хе-хе. Если, положим, перед тобой плывет этакая фифочка, типа Софи Лорен, вихляя бедрами. Туда-сюда! Туда-сюда! Отчего же не догнать такую фифочку, да и не задрать ее в темном углу, как сидорову козу? Ну, не нужно, не нужно только вертеть носом и разыгрывать из себя папу римского. Я, знаете ли, этого не люблю. Не надо ставить себя на пьедестал высокой нравственности и взирать на меня оттуда с заоблачных высей.

Я правду люблю. Нагую, голую тетю правду, без всяких прикрас. Да! Вот такой я – злой и лохматый. Я – бяка, которой пугают маленьких детей. Не нравится? Ну, и идите, сами знаете куда, со своей праведностью. Я не червонец, чтобы всем нравиться. И я вам прямо скажу: уж я этих баб перепаганил… А они все одно ко мне липнут, словно я медом намазанный. Взять хотя бы ту же Диану, английскую принцессу. Или Пугачиху. Уж и не представляю, что они во мне такого нашли? Человек я прямой, как дверь в сортире. Я брехать не стану. Алку я бросил. А на фиг она мне сдалась? А Дианка – так та втюрилась в меня по самые уши, с первого взгляда, еле-еле от нее отбоярился. И все это – чистая правда. Говорю, как на духу. Уж можете мне поверить. Если я говорю что-нибудь, то так оно и есть. А все эти ваши законы морали, выдуманные для глупцов, я презираю. Смеюсь над ними и презираю. И плюю на них с высокой-превысокой колокольни. И если мне нужно украсть – то я и краду, будьте спокойны. Залезу вам в карман и украду. И буду прав. Не нужно быть таким разиней, вот что я вам скажу. Хочешь жить – умей вертеться, таков закон Джунглей, в которых мы все живем. А все эти ваши принципы морали мне до едрени-фени. Вот такой я человек. Прямой, как дверь в сортире. Я пьянь? Да, пьянь! И я горжусь этим. А кто сейчас в нашей стране не пьянь? Может быть, скажите, Брежнев не пьянь? Пьянь! Еще какая пьянь! И я его за это уважаю! Потому что самый порядочный человек в нашей стране – это пьянь, мерзавец и вор! А разве нет? Бандиты и воры – да это же самые сливки нашего общества! И, между прочим, я пью за свои, а не за ваши. Ну, а коли угостите – то выпью и за ваши. Какая мне, хрен в тетю Мотю разница, за чей счет выпить? Если подвернется случай – то можно выпить и на халяву. А отчего же и не выпить на халяву? И даже нужно выпить на халяву! Если, конечно, найдется такой дурак, как вы.

Однако что-то начинает припекать, и голова трещит, как тыква! И долго мне еще тут торчать? Вдруг не придет?! Терпеть не могу ждать! Уж лучше догонять.

А еще эти дурацкие лопухи. Я, знаете ли, прикрепил парочку к башке для пущей маскировки. И теперь нельзя пошевелить головой. Пошевелишь котелком – и тут же выдашь себя! Вот и лежишь на этом пустыре, как бегемот в болоте. Только что не хрюкаешь.

Ну, и печет, однако! Прямо спасу нету! Я имею в виду – в груди. Так палит, так палит… А голова трещит… да еще эти лопухи... А что поделаешь? Приходится терпеть, а то куда ж деваться? Ведь он может нагрянуть в любой момент. А может и вообще не придти. И ничего ты ему не предъявишь. Никто не знает, что у него на уме. Он, как и я – гуляет сам по себе, мы с ним одного поля ягоды. Но если уж он заявиться – все, ему амба, уж можете мне поверить. Ему от меня не уйти. Он мой. Я продырявлю ему кишки, не сомневайтесь в этом. Ружье у меня что надо – бьет метров на сто, и даже дальше. Жаль только, оптического прицела нет. Оно у меня, знаете ли, с гарпуном, предназначено для подводной охоты. Так что нужно будет подпустить его поближе. А потом – пафф – и он уже на том свете мурлычет, уж можете мне поверить. Ведь я же воевал в Анголе и Вьетнаме! А во время Карибского кризиса я знаете, где был? Плавал на подводной лодке Товарищ! И потом, ведь я же специально тренировался на консервных банках. Наставил их тут на помойке – и давай по ним лупить. Ни единого промаха! Все в цель! Не даром же ведь я воевал во Вьетнаме! Трех снайперов там с дерева снял! Неужто тут не управлюсь? Управлюсь, еще как управлюсь! Да он и муркнуть не успеет, и даже оком не моргнет, как будет мой. Уж я его заделаю, будьте уверены в этом. Или вы полагаете, что маршал Устинов был такой дурак, и не знал, что делал, когда награждал меня боевой медалью за отвагу? Да я ж тогда в Афгане с одним армейским ножом целую роту духов ухайдохкал! А потом сутки держал перевал один против целой дивизии, пока наши вертушки не подоспели. А вы говорите, Столоне, Шарцнеггер! Да кто они такие, эти ваши Столоне и Шварцнеггер? Подайте мне их сюда, я их голыми руками задушу!

2

Эх, Васька, Васька! Где же ты, голуба!.. И сколько ж мне еще тебя здесь ожидать?

Терпеть не могу ожидать! Уж лучше догонять!

А все Горихата, фуцин он долбанный, футболист хренов! Все из-за него!

Да вот погодите, я Вам сейчас расскажу, как дело было.

Иду я, значит, сегодня поутрячку в гадюшник к Райке, чтоб маленько подлечиться, а там уже Горихата трется, супермен хренов. Увидал меня, рукой машет:

– Чао-какао, Геноцвали! Вали сюда!

Ну, я и подгребаю к нему мелкими шажками. А он мне бухтит своим противным шепелявым голоском:

– Ну и видуха у тебя, братишка. Тошно с крешта шняли!

Уж чья бы корова мычала!

Горихате еще только 37 лет – а выглядит на все 120. Зубы вставные, одна нога на протезе, под глазами синюшные мешки… Куда там Дракуле! Дракула по сравнению с ним – красавец.

А брехун какой! И шагу ступить не может, чтоб тут же не соврать!

Гонит, что ему ногу снарядом на Курской Дуге оторвало. Какая Дуга, братцы, если он родился уже после войны? Кому он втирает, клоун конченный? Да я ж этого Горихату еще с таких вот пацанов знаю!

Мы ж с ним на одной улице выросли, вместе в футбол гоняли. И, между прочим, я тогда его по всем статьям превосходил. И по технике, и по удару головой. Ну, а за ноги я уже молчу. За ноги я вообще не ручаюсь. У меня ж удар ногой – смертельный. В особенности левой. А Горихата – я вам прямо скажу – мне тогда даже и в подметки не годился. Так себе был, ничем не примечательный середнячок. Это он уже потом вознесся до небес! Дорвался до футбольного мяча, як скаженный маньяк до голой тетки. Сперва в заводской команде играл, потом его в Комету взяли. Ну, и как-то раз в кубковом матче, он сдуру Планетянам гол залепил. Вот тогда-то он и задрал нос, тогда-то и стал местной знаменитостью! Ну, и что с того, что гол забил? Да я, может быть, на его месте не один – а десяток голов бы забил! Вы знаете, какая у меня техника? Да это ж просто фантастика!

Меня ж Лобан как увидел в игре – так сразу и обалдел! Так у него сразу челюсть и отвисла, а глаза на лоб полезли! Да у тебя, говорит, техника покруче, чем у Бышевца будет! Сам Блохин против тебя – это козявка! А рывок? А удар головой? Я уже за ноги молчу! Ноги у тебя вообще волшебные! И уж как он меня зазывал, как умолял, как убалтывал, чтобы я пришел играть в его Динамо – в ногах у меня валялся! Я, говорит, тебя озолочу, в натуре. С ног до головы тебя баблом засыплю. Я тебя капитаном сделаю, поставлю на место Блохи, а его – под зад коленом, к едрене фене, чтоб он мне воду в команде не мутил. Ведь он же против тебя – все равно, что козявка. А ты – звезда, покруче самого Пеле и Марадоны, вместе взятых, будешь! В общем, требуй от меня, чего захочешь – баб, машину, денег, все для тебя сделаю. Но я отказался. Взял – и отказался. Вот такой я человек. Прямой, как дверь в сортире. Стукнул кулаком по столу, и сказал ему – нет! Не пойду, и все тут! Хоть стреляйте в меня из пулемета, хоть с ног до головы баблом засыпьте – а все равно не пойду! Потому что я свободу люблю! А все эти ваши спортивные режимы мне до едрени фени!

Так что пусть Гарихата теперь не чванится, не задирает нос, фуцин он долбанный! Он же – алкаш, совсем конченный стал, от него ж жена к Бабуину ушла. Это он раньше финтил, автографы фанам налево и направо раздавал, когда при своих зубах и ногах был. А сейчас ковыляет на протезе в рваных штанах, как Лев Яшин. Тоже мне, суперпуперзвезда выискалась!

Или взять хотя бы такой факт из его биографии. Ведь мы же с ним одногодки. А насколько я выгодней отличаюсь от него: стройный, подтянутый, как стебелек! Лицо – тонкое, одухотворенное. И ни жиринки лишнего весу! А в интеллектуальном плане? Да Горихата и слов-то таких не знает, как я! Прочитал в детстве одну книжку про колобка – вот вам и весь его багаж. А у меня ж такой могучий интеллект, что аж самому иной раз становится страшно! Да я бы мог запросто стать каким-нибудь Достоевским или, на худой конец, Львом Толстым! И вот такая козявка, такое ничтожество, как Горихата, что-то там такое из себя еще и корчит! Напился недавно вдрызг, как дядя Степа почтальон, и зубы потерял! А баба Феня шла к бабе Дусе занять подсолнечного масла – глядь, в траве горихатины зубы валяются. Ну, она их подобрала, платочком пообтерла и себе в кружку положила. А через три дня, когда этот придурок чуток до тямы дошел, она ему их, как порядочному человеку и отдала. Так Горихата потом на радостях, что его зубы нашлись, целую неделю каруселил! А потом пошел, скотина этакая, к бабе Фене и все окна ей повыбивал.

А вы мне тут – Горихата, Горихата!

Да что Вы носитесь с этим Горихатой? Козел он драный, этот ваш Горихата, фуцин коцаный, ишак гималайский! Это ж такая тварь – и дня без выпивки прожить не может! Я, например, если только захочу, могу хоть целых три дня не пить! А он уже что только не делал: и кодировался, и лечился – все по барабану.

Да… Так к чему это я? И прилепится же к зубам такая шушера, такое трепло мутнячее, как Горихата…

А! Вспомнил! Вспомнил! Память, у меня еще, скажу я вам – дай бог каждому! Покруче, чем у Штирлица будет! Я еще пока, слава тебе, господи, свой ум не пропил. И склерозом, как Горихата, еще пока не страдаю!

3

Ага. Так вот,значится, подхожу я к Ганделику, а Горихата там уже трется, как карась у коряги. И гундосит мне своим мерзопакостным голоском:

– Вали сюда, геноцвали!

Ну, я и подгребаю к нему. А в кармане у меня, скажу я вам, – голый васер. Как раз вчера в одном кабаке отрывался… Шампанское – рекой лилось! Полштуки с корефанами просадил, баб клеевых коньяком «Наполеон» поил, черную икру им столовыми ложками, как свиньям, на бутерброды намазывал… Ну и, в итоге, остался без копья. И, естественно, портрет у меня, как у Фантомаса в маске.

Короче, я и отвечаю этому чудику в перьях:

– Грешно смеяться над больными людьми. Ты б лучше подлечил меня маленько.

А этот придурок задирает граблю верх и бубнит, клоун хренов:

– У барбошов нет вопрошов!

И, прикиньте, из своих штанин, как тот Маяковский, металлический рубль достает!

А я ж такие рубли и всего-то два раза в жизни видел. Их к какому-то юбилею, что ли, выпустили. И где он только его взял? У нумизмата лавочку подломил, чи шо? А тут как раз и Райка подрулила, богадельню свою открывает. Ну, и берет у нее, значится, Гарихата на свой рупь джентльменский набор…

А что такое «Джентльменский набор», я думаю, вам пояснять не надо? Вы ж, как я полагаю, не совсем тупой? Ну, а для тех, кто тупой и не бычит, объясняю популярно. Если, естественно, вы в ладах с математикой. Я, лично, задачки по алгебре и всякой там геометрии в школе как семечки щелкал. Поэтому объясняю популярно.

Так вот, бутылка «Билэ-мицне» стоит рупь семь копеек. Плюс жменя тюльки на пять копеек. Сколько будет в итоге? Рубль двенадцать. Это, я думаю, вам и без всяких синусов с косинусами ясно. Такие задачки мой Русланчик уже в третьем классе не фиг делать решал. Теперь следите внимательно за полетом моей мысли, не упускайте нить. Сейчас пойдет пример на вычитание. Так вот, даем Райке рубль, берем у нее выпивон, закусон и, после того, как приговариваем биомицин, возвращаем ей тару. Ее цена – ровно двенадцать копеек! Итак, рубль двенадцать минус двенадцать – сколько получается в итоге? Вот вам и весь расклад. Это, надеюсь, Вам понятно? Если, конечно, вы не совсем тупой.

Да. Так к чему я все это веду? А вот к чему! Стоим это мы, значится, у лотка под навесом, как те два тополя на плющихе. Тюлька на обрывке газеты лежит. Походный стакан у Гарихаты всегда при себе, как ложка у Теркина. Все путем – картина Малевича: «Лечебные процедуры». Короче, накатили мы с этим комиком хреновым по двести пятьдесят грамм биомицина, и меня вроде бы трошки попустило. И стал я рассказывать этому придурку, как ходил вторым помощником на Мадагаскар. И как взяли мы оттуда груз,– мадагаскарских слонов – и пошли на Ливерпуль. И как я там подцепил в кабаке принцессу Диану и потом дрючил ее в одном припортовом мотеле. А Горихата, пень трухлявый, – ноль эмоций. Только свою корявую граблю задрал, и бубнит:

– Кури, туберкулез!

Ишак двугорбый!

Ну, при чем тут туберкулез? И вообще, что за манера такая ни к селу, ни к городу приплетать свое дурацкое: «Кури?»

Ну, думаю, закатать тебе в лобешник, что ли?! Аж прямо руки зачесались! Не даром же я в Войсках Дяди Васи служил! Когда он шамкает:

– А! Шгорела хата – гори и шарай! Гуляй, бошота!

И – прикиньте – вынимает из штанов еще один рубль! И ведь снова монетой!

Ну, и что же оставалось делать бедному крестьянину? Оприходовали мы и вторую поллитру. Стоим, калякаем, как два тополя на плющихе. Когда Горихата еще один рубль из штанов достает. И тут меня вдруг как током ударило. Ну, просто будто обухом по темечку садануло! Ведь Горихата – это же голь перекатная, он всю жизнь в жениных трусах ходит! Откуда же у него лаве? Да еще и юбилейными монетами?

– Ты, чудо в перьях,– пытаю я у него. – Ты чо, в натуре, клад откопал?

А он смеется:

– Кури, грудная жаба!

Не, вы только прикиньте, кто Я – и где он? Это ж уму непостижимо!

Да на мне ж английский костюм из натурального бостона, я ж его в Ливерпуле в самом звезданутом универмаге купил. А недавно – хотите верьте, а хотите нет – одна коза сережку на пол обронила. Так я, чтоб ей присветить, стольник спалил! Трубкой свернул – и спалил! Но Гарихата, тварь беззубая, откуда у него мани?

И, вы думаете, я не докопался? Еще как докопался! Недаром же я в КГБ служил! Сперва он, стервец, юлил, извивался как тот налим на сковородке. А потом все равно раскололся! Нагнулся к моему уху, ладонь лепешкой сложил, и шамкает:

– Только штоб никому ни гу-гу! Понял? Штоб ни одна душа живая не ужнала! Этот рубль – волшебный.

Я баньки и выкатил:

– Как волшебный?

– А так. Шмотри.

И карманы передо мной выворачивает. А в карманах-то – пусто, как и в его дурной башке.

– Видал? – спрашивает у меня.

– Ну, вижу.

– Ничего нет? А теперь пошли.

Ну, и двинули мы снова к Райке. Берем у нее выпивон, закусон – все путем. И Горихата ей, на моих глазах, свой рупь отдает. Выходим из магазина, а он и гундосит:

– А теперь гляди, доходяга!

И – прикиньте! – снова рубль, как тот Маяковский, из широких штанин достает! Мне к уху пригнулся, точно старый клен к окошку, и дундонит:

– Ну, шо? Догнал теперь, што этот рубль волшебный? Я ж его уже в третий раш Райке отдаю – а он шнова ко мне возвращается.

Ну, думаю, Горихата, придурок, кому ты горбатого лепишь?

– И где ж ты его взял? – пытаю у него.

А он мне:

– Бабу Клаву знаешь?

А кто ж ее не знает? Это ж его родная тетка. Она же у него гадалка, трех мужей со свету сжила! Последнего, дядю Сашу, довела до того, что он, бедняга, утопился. Она и на картах раскинуть может, и на кофейной гуще погадать. И по руке. И, если надо, допустим, соседа облаять – то она за бутыль самогона таких проклятий нашлет...

– Ну, так вот,– брешет дальше Горихата. – Баба Клава меня всему и научила. Могу и тебе по шекрету, как швоему корефану, рашшкажать. Но только ш ушловием: ш тебя – пол-литра!

– Какой пол-литра? – говорю я этому попугаю. – Ты чо, меня не знаешь, в натуре? Да я тебе ящик водяры выставлю! И даже три!

– Э! Ладно! – машет лапой это чучело-мяучело. – Шгорела хата – гори й шарай! Так уж и быть, шлушай! Но только штоб никому – ни гу-гу!

Меня за плечи облапил своей корявой граблей, словно телку какую-то, и гундит мне в самое ухо:

– Вше дело в черном коте! Даешь по башке черному коту и варишь его в чане, или в какой-нибудь пошудине. А как мяшо отойдет – вымай его из кипятка и перебирай кошти. И, среди вшех коштей ты должон отышкать одну черную кошточку! В ней – вешь шекрет! И, как найдешь, ришуй вокруг шебя камешком круг, бери черную кошточку в жубы и штановишь на колени. И ожидай, когда прилетят черти. А прилетят – штанут жа кругом и начнут выпрашивать черную кошточку. И што они только тебе жа нее не штанут предлагать! И бешшмертие обещать! И молодошть вернуть! И шделать невидимкой! Но ты ни на што не ведись! Ни жа какие шокровища мира не отдавай! Проши только волшебный рубль!

И чо, вы думаете, я поверил этому фуцину?

Ага! Танцевала рыба с раком, а петрушка с пастернаком!

4

Black bone 2А Горихата-то оказался прав! Нашел я все-таки эту черную косточку! Она, знаете, такая как вилочка, с двумя рожками. И все, как он говорил – все так и есть!

Короче, пристрелил я Ваську, как того душмана. Бросил его в кастрюлю и варил там часа три, аж пока мясо от костей не отошло. А потом разобрал его по частям – и таки нашел!

Хорошо, хоть Людка как раз во второй смене была и всего этого чуда не видела! А то б она мне устроила Кузькину мать! Вы ж мою Людку еще не знаете, вот что я вам скажу. Это ж такая фурия… Да если б она только увидала, что я в ее эмалированной кастрюле кота варю…

У баб, я вам скажу, и вообще-то мозги куриные. А у моей Людки – и подавно. Да если бы не Руслан, я бы уже давно ее сменял на какую-нибудь молодуху. Я ж только свистну – за мной телки табунами побегут! А так только ради Русланчика с ней и живу. Потому как сына мужик воспитывать должен. У него всегда пример родного батяни перед глазами стоять должен.

Да-а… А вы знаете, как я его ухайдохкал, а? Я имею в виду – кота. Он даже и муркнуть не успел, как я его замочил!

Короче, лежу я в лопухах, как тот Ворошиловский стрелок. А в груди так палит, так палит! И голова трещит… Ну, думаю, все, пора сматывать удочки, сегодня уже не придет. Когда глядь – нарисовался! Остановился в метрах пяти от меня, ямку лапами выкопал, присел и свое котячее дело справляет. Ну, я его на мушку и взял. А он сидит ко мне бокам, ничего не подозревая. Поднатужился, значит, мерзавец, и замер, не шелохнется. Я левый глаз прижмурил, взял его под обрез и – фьють! Стрела ему так прямо горло и прошила. Он даже и муркнуть не успел – только ногами дрыг, дрыг. Тут я из засады выскакиваю, как черт из табакерки, и за мисину его к себе, как ту щуку, тащу. А он, котяра, упирается! Хрипит, визжит, гад ползучий! И живучий же, подлюка! Пришлось его еще кирпичом по башке долбануть, чтобы угомонить.

А потом, прикиньте, какое кино было! Прямо «Зверобой» какой-то, не иначе!

Иду я, значит, до своей хаты в своем ливерпульском костюмчике из бостона, как тот ковбой с дикого запада. На голове – лопухи, словно у лося рога. В одной руке – ружье для подводной охоты, а в другой – Васька волочится. Я его, этак по-зверобойски, за задние лапы держу, а голова у земли болтается. Как в той песне поется: «След кровавый стелется по сырой земле».

И тут – на тебе! Баба Феня! Выплывает из калитки со своей латаной торбой! Как увидела она этот пейзаж, – о, боже! Что тут приключилось! Как завопит! Как заголосит! «Вася! Васенька, родимый! Да что ж это он с тобой сделал, ирод окаянный! Люди добрые, вы ж только поглядите на этого изверга!» И такой кипишь подняла! Так убивается по своему котяре, словно я сына ее родного застрелил! И, прикиньте, подлетает ко мне, словно ведьма в ступе, и меня торбой по лопухам – бабах! Хорошо, хоть торба была не слишком пригружена. Ну, я – деру-помидору, от греха подальше.

А что ж мне еще оставалось делать? Будь на ее месте мужик – тогда б другое дело. Тогда б я с ним потолковал иначе. Тогда б я ему ружьем по клюкве дал – и весь базар.

5

Скажите, Вам никогда не доводилось видеть человека на заборе? А мне довелось! Да погодите, я вам сейчас все по-порядку расскажу.

Иду я, значится, по Гражданской улице в сторону кладбища. Уже вечереет. «Ночной эфир струит кефир», как говорил поэт. Ну, и всякая такая прочая лирическая мотня. Еще, знаете ли, темнота совсем не сгустилась, а только так, серый полумрак. Как раз уличные фонари загораются. Когда глядь – а на заборе Гиппократ сидит! И, что характерно, здоровенный же такой, лосина! Наверное, метров до трех в высоту будет, не меньше. Ага. И рожа у него такая наглая, самоуверенная – так бы, кажется, в нее и плюнул. И забор-то дощатый – а он, прикиньте, сидит на нем, словно шах на престоле. Ноги свесил, руки на груди скрестил, и таращится на меня. И, что самое удивительное, спину этак слегка назад откинул. А за спиной-то у него – пустота! Я так даже обомлел от неожиданности. Что за диво, думаю! Глюки у меня начались, что ли? Так вроде бы непохоже...

Что я, в глюках не разбираюсь, что ли?! Еще как разбираюсь! Да я всю эту глюкоманию вам почище любого Фрейда могу описать!

На днях, к примеру, наклюкался я до лысых чертиков, а утром разлепляю очи, и… ба! – на меня со стены конская морда глядит! Грива у нее, знаете, такая шелковистая, красивая… А взгляд – такой печальный, да укоризненный… Это ж и словами передать невозможно! У меня сердце в груди так и перевернулось, как дитя малое! Я даже глаза зажмурил от неожиданности и головой встряхнул… Не греза ли это? А потом – этак искоса, украдкой, – зырк сквозь прищуренные веки на стену… Ан конской головы уже и нету! Померещилась, значит. А вы мне – Фрейд! Фрейд!

А этот чудик на заборе – натурал в реале, за базар я отвечаю. Я уж и глаза кулаками тер, и через левое плечо сплевывал – все равно, гад, сидит. И взгляд такой насмешливый, ехидный.

Ну, и чо ты пялишься на меня, думаю? Шо ты корчишь из себя бубнового туза? Тоже мне, эскулап выискался!

Он, видите ли, на скорой помощи работает! И ему «Білє міцне» теперь уже не катит! Букет, видишь ли, ему не тот! Ему теперь «Лидию» подавай!

Да что ж это такое творится в нашем царстве-государстве, люди добрые? Вся наша советская страна, весь наш, можно сказать, трудовой многострадальный народ, пьет «Білє міцне» – а этому коновалу хренову особые вина подавай?! Да уже за одно это я бы эту контру к стенке поставил, как чуждый нашему обществу классовый элемент! И такие вот додики, скажу я вам, родину за рупь с полтиной и продавали!

А как он хавает, вы бы знали! Это ж кино и немцы! Людка ему суп в тарелку насыплет, и вот он очки на нос свой горбатый напялит и сидит, разглядывает его, точно рыбак у ставка. Ну, чо ты пялишься в тарелку, чмо ты болотное? Чо, свою судьбу в супе увидать хочешь, чи шо? А как заметит какую-нибудь цыбулинку – такую, что порядочный человек и в микроскоп-то не разглядит – то тут же ее ложкой сёрб на окоем! Такая вот дрянь мутнячая! Просто диву даешься, как это Людка ему эту тарелку вместе с супом на голову не наденет? И вот сидит он над этим супцом, тля криволапая, словно какой-то мыслитель Спиноза… Ложку ко рту поднесет, рожу перекосит… и жует, жует… жует, жует… Да это ж, скажу я вам, американскими долларами платить надо за то, чтобы глядеть на такое чудо-юдо! А то еще бокал свой с «Лидией» приподнимет, мизинец, словно гомик, в сторонку отогнет, и сидит, разглядывает его прищуренным оком… И смокчет-смокчет, смокчет-смокчет он это вино – подохнуть можно! Да что его там смоктать, чудо ты в перьях? Хлобыстнул его по-нашенски – и вся недолга, наливай второй! И уродится же такая тварь на земле русской! Цедит, цедит эту бодягу, словно говно сквозь марлечку! И рожа при этом такая мерзопакостная – словами не передать!

И вот такая гиль выперлась теперь на забор! Фу ты, мразь поганая! Хуже любого чёрта будет. Сидит, ноги свесила, и пялится на меня, сверху вниз, как Ленин на буржуазию. И улыбочка, знаете ли, такая скверная на гаденьких губах играет.

Дулю ему показать, чи шо? Тоже мне, рыцарь круглого стола выискался!

А и Людка, коза дранная, тоже хороша! Совсем уже оборзела, мерзавка! Всякие приличия, шалава, потеряла! Уже в открытую с ним хороводится, никого не стесняясь – ни людей, ни соседей. И это – при живом-то муже!

Да вот я ужо, кажись, до нее доберусь! Я этой стерве рога-то пообламаю! Ты ж посмотри, сука, какой ты пример сыну подаешь! Он же уже в третий класс ходит, все просекает!

А этот казел? Тебе шо, своих медсестер мало, чи шо?

Ну, а коли ты такой крутой Казанова – базара нет. Но ты же приличия соблюдай! И имей уважение к мужу! И ты ж ему, коли на то пошло, выкати хотя бы пузырь вина за амортизацию кудлатого сейфа.

А то ж что это такое получается, люди добрые? Приходит ко мне этот гусь носатый и говорит: «А ты чо, еще до сих пор дома сидишь? Давай, пойди погуляй куда-нибудь, ты нам мешаешь». А это уже борзость, не так ли? Ведь я же, как-никак, у себя в доме, на законных основаниях! А ты?

Э, да гори оно все синим пламенем! Наплевать и растереть! Ха-ха-ха-ха!

Гори гори ясно,

Чтобы не погасло!

Ха-ха-ха-ха!

Сгорелка хата –

Гори й сарай!

Ха-ха-ха-ха!

А мне все – по фиг дым!

А я вот сейчас возьму у чертей волшебный рубль – и загуляю! Эх, ребятки, загуляю! Теперь уже все, амба! Теперь не остановить! Теперь до края дошло, до самой бездны!

Э-эх! Цигель, цигель, ай лю-лю!

Или, может быть, вы полагаете, что я ничего не знаю об их заговоре? И про то, что они решили притравить меня, как крысу?

Знаем! Все знаем! Меня, значит, решили со свету жить, а сами надумали укатить в Америку, в райские кущи!

6

А дело-то было так.

Сперва они решили меня притравить каким-то самопальным колдовским зельем… А потом…

Вы русские народные сказки про бабу-ягу читали? Как она там, в чане, всякие отвары из лягушек и сушеных змей варит? Так вот, это горихатына баба Клава и есть!

К ней всякий народ ходит. Кому порчу навести. Кому приворот там, или, отворот сделать… Может и на картах, и на кофейной гуще погадать. И, к тому же, недорого берет. И, кстати, не только бабульками, но и натурой – самогоном, и яичками...

Ну, и моя Людка, дура, тоже к ней попхнулась. Она ж у меня продавщицей в продмаге работает. Стащила там палку колбасы, печенья с конфетами натибрила – и поперлась к этой ведьме. И взяла она у нее какого-то толченного порошка. А потом стала подсыпать его мне в еду и питье, как той крысе. А я гляжу, чтой-то мне изо дня в день все плохеет и плохеет? А врубитьтся, по чем кило помидор, никак не могу. Аж пока все это мутево не выплыло наружу!

А как дело-то открылось – она и давай хвостом вилять: мол, травила меня для моего же собственного блага. Что б я, значит, завязал с пьяней. И чтоб мне противно было не то, что пить, но даже и на бухало глядеть! Да только, мол, промашечка у нее вышла – чуток не рассчитала дозу.

Такую вот сказочку присочинила, коза дранная!

Хороша промашечка, а?! Я ж тогда чуть копыта не откинул!

Зарядила она мне эту гадость конкретно, по полной программе! И в котлеты с макаронами, и в кисель подсыпала. Я пообедал и… – брык! Лежу, в полной отключке, как Фантомас на лужайке. Когда сын со школы приходит. Увидел меня в таком состоянии, и сразу скумекал, что дело нечистое. Он у меня, хотя еще и шпингалет – а башковитый, весь в батяню пошел. Побежал к Людке. А она: «Ничего страшного, сынуля, просто папка опять пьяный!» А я ж в тот день, что самое смешное, почти трезвый был! Ну, Русланчик покрутил шариками в котелке и полетел к бабульке. Прилетает к ней и кричит: «Бабушка! Там папка зеленый лежит и уже не дышит! А мамка сидит на кухне с дядькой Артуром и Лидию пьет!»

А моя матушка, как те японские сумоисты: полтора центнера живого веса, физиономия красная, как помидор, так что и ушей за щеками не видать, и прет на Вас, если только вы ее затронете, как танк на мины. Ее бы послать в Японию – она бы там чемпионом страны по сумо стала, не фиг делать! Она б там их всех уделала! За базар я отвечаю. Так вот, прилетает она к нам, и сразу к Людке: «Где мой Янчик, сука подзаборная?» А Людка и пошла перед ней плясать: «Тамара Ивановна, Тамара Ивановна, успокойтесь! Ваш Янчик в комнате спит! Напился в дупу и выпал в осадок!» Ну, да мою мамочку тоже на мякине не проведешь! Недаром же она столько лет товароведом проработала! А ну, говорит, пошли к нему, шлюха, я сама погляжу! Заходят. Мамочка глядь – а на меня хоть сейчас белые тапочки одевай. Ну, она и взбеленилась! Как подскочит к Людке! Как схватит ее за грудки! Ах, ты, кричит, кошка дранная! Так это что? Так это ты его со своим бахурем, значит, на тот свет спровадить решила?! Убью, гадюку, и судить не будут!

А моя мамка в гневе, скажу я вам – это что-то с чем-то. Куда там Ивану Грозному! Ну, Людка и села. «Тамара Ивановна, родненькая,– лепечет. – Я ж хотела как лучше! Я ж взяла у бабы Клавы средство и подсыпала, чтоб он не пил…»

А тут в комнату и этот фуцин вплывает. Матушка ему и кричит: «А ты, альфонс вонючий, гляди у меня! Если сейчас же не откачаешь его – своими руками задушу!»

Он, видит такое дело, подошел ко мне, пощупал пульс и говорит:

– Тамара Ивановна, не волнуйтесь! Он живой.

Короче, вызвали они скорую – спасибо мамке с сыном – и вытянули меня с того света. А сынуля, пока вся эта кинокомедия крутилась, все время так и терся между Людкой и Гиппократом. Ну, и подслушал их разговор. И вот Людка этому клоуну говорит:

– Ну и влипли!

А он:

– Да. Не надо было тебе брать эту дрянь. Так и за решетку загреметь можно.

Она:

– И что же нам теперь делать?

Он:

– Подождем, пока все уляжется. К бабе Клаве больше не суйся. Я сам дам тебе один препарат, и научу, как с ним обращаться. Но только гляди, будь осторожна...

И вы полагаете, этим дело и кончилось? Ха-ха! Как бы не так!

Где-то месяца через два, на день рождения у Людки, сидим мы это, значится, за столом. Людка, коза дранная, в торце председательствует, а мы – по краям. Гиппократ одесную около нее восседает, а я – чуток подальше, с другой стороны примостился. И вот поднимает этот клоун тост за «Нашу милую Людарочку». За то, чтоб она, слышь, и дальше цвела и благоухала, как та роза в саду. И все это, знаете ли, с такими намеками гаденькими, с подтекстом. А сам посматривает на нее, как кот на сало. И, думает, что вокруг него одни лопухи собрались. И, что самое главное – сам-то в руке бокал с Лидией держит, а мне компот подсунули! Ну, я ж тоже парень не промах, сами понимаете. Я им и говорю:

– Чо за дела, народ? Вы чо мне тут за мутево налили?

А Людка на меня рукой и машет:

– Тебе уже и так довольно!

Как так довольно? Шо за номера? И шо там, в том компоте? Может, снова какой-то крысный препарат зарядили? Сейчас выпью – и, как в том английском кино – ау!

Ну, я ж человек прямой, как дверь в сортире. И я им и заявляю:

– Ну, не… Так дело не пойдет. В натуре.

И этак пальцем перед своим носом вожу и, причем, строго вожу, весомо. Чтоб они, блин, догнали, кто в этом доме хозяин. Встаю со стула и так прямо вопрос ребром и ставлю:

– Не надо чудить, мальчики. Чудиков у нас и без того хватает. Налейте-ка мне вина.

А Людка, коза драная, снова крякает:

– Хватит, я сказала! Ты и так свою норму уже выполнил. Сидишь весь синий, как змей Горыныч.

Ну, я-то при людях не хочу с ней цапаться. Перевожу все в шутку. А я, говорю, беру встречный план! Принимаю, мол, на себя повышенные обязательства! И только хотел ввернуть им еще что-нибудь остроумное, когда Гиппократ лапу этак по-хозяйски поднимает, и на меня свысока ладошкой – бзинь:

– Сиди уже там, импотент!

И как он это сказанул – так все за столом и прыснули. Ржут, аж животики надрывают, словно он что-то очень умное отмочил. Ну, я тут и вскипел. А как же и не вскипеть? У меня аж в глазах зарябило от досады!

Да что ж это такое? Как так – импотент? Это кому он посмел сказануть такое? И, главное, вместо вина компота налили! 

И все это, знаете ли, как-то разом вдруг навернулось… Ну, меня и перемкнуло.

Эх, хватаю я свой бокал с компотом, как ту гранату, и с криком: «А-а, суки, достали!» как запущу его в трюмо! А потом там еще помидор квашенный в тарелке лежал – так я тем помидором в стену: бабах! Пятно по обоям, как простреленные мозги, и поплыло. Всякий контроль над собой потерял. Прикиньте: выскакиваю, блин, из-за стола, и прямо к балкону. А у нас же в комнате духотища, и двери на балкон открыли, чтоб, значит, ветерком продувало. Ну, я старт взял и как рванул… Через перилла, как тот Брумель, перемахнул и, с девятого этажа, свечой, вниз!

Кстати, от моего дома до старого кладбища – рукой подать, метров триста, не больше будет. И, знаете, как это удобно? Сковырнулся, допустим, кто-нибудь из соседей – его тут же в гроб пакуют и прямиком на кладбище несут. И даже катафалка нанимать не надо! А это, согласитесь, уже экономия.

Вот и меня, значит, таким же макаром, после того, как я с балкона-то сиганул, в гроб и снарядили. Лежу я в нем и ухмыляюсь. Вам-то тут, дескать, еще как медным котелкам пыхтеть – а я уже в другое измерение вышел.

Короче: отчитал батюшка надо мной все свои молитвы, которые ему там по чину его положено, и понесли меня в последний путь… И несут, что вполне естественно, по Гражданской, а она упирается в старое кладбище. Погодка такая пасмурная, приятная стоит – и не жарко тебе, и не холодно. В самый раз для подобных мероприятий. За гробом безутешная вдова идет, носом в платок хлюпает. С ней – Русланчик, Гиппократ, моя мамулька… ну, в общем, все родственники и близкие покойного. А за ними уже всякая шушера следует – знакомые, соседи и прочие любители выпить на шару. А как к кладбищу подходить стали – и дождичек заморосил. Но не холодный – а такой приятный, освежающий.

А местечко на этом кладбище может не каждый заполучить. Далеко не каждый! А только птицы очень и очень высокого полета. Или же по великому блату. А все остальные – кыш в Камышаны!

Ну, моя-то мамулька человек с большой буквы. Она же у меня товаровед. У нее вся наша партийная босота отоваривается. Поэтому и местечко мне пробили легко, без проблем! И причем не где-нибудь там, в закоулке, а у главной аллеи, где самые киты лежит.

Короче, выдвигаемся к кладбищу… И, что вполне естественно, вдоль него дорога идет. Кто местный – тот знает. Раньше Качельной называлась, а потом, в буреломные годы, ее Карлом Либкнехтом обозвали.

И обычно как происходит? Как только похоронная процессия к Карлу Либкнехту подваливает – так все машины и тормозят, пережидают, пока покойника пронесут. Потому что проехать мимо такого дела – дурной знак. А тут, как нарочно, дом загорелся! И пожарники на пожар летят. И, как раз, мы у них перед носом и выпхнулись. А пожарники-то ожидать не будут, пока мы перед ними прочапаем. Передняя машина как засвистит! Тут я с переляку из гроба вскакиваю, пелены с себя в горячке срываю и тоже как заору – все в разные стороны так и дриснули! 

 

Окончание  

Окончание на сайте ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ 

{gallery}08_black_bone{/gallery}

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Утраченный свет Sun, 11 Jun 2017 15:23:41 +0000
Черная косточка, окончание http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/60-chernaya-kostochka-okonchanie http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/60-chernaya-kostochka-okonchanie

Black bone 3

А потом и вообще такие пироги пошли, такие дела завернулись!

Знаете аптеку, что в начале Гражданской стоит?

И вот прикиньте себе такую картину. Ночь… Аптека… Небо в алмазах - как кошкин глаз каждый. И только где-нигде тлеют уличные фонари. Потому как почти все лампочки разбиты местной шпаной. Времечко уже позднее, и влюбленные парочки разбрелись по своим хатам. Только какой-то чувак ковыляет домой по Карлу Либкнехту… Вот он сворачивает на Гражданскую… доходит до аптеки и… шо за номера?

У аптеки горит фонарь, и в желтом пятне света, в очерченном камешком кругу, стоит на коленях интеллигентный мужчина в ливерпульском костюмчике за семьсот баксов. Стройный, подтянутый, как стебелек! Вы, наверное, уже догнали, что это - никто иной, как я! И в зубах у меня, – черная косточка!

Увидев такой пейзаж, чувак тормозит, распускает перья, и обходит меня другой стороной улицы. Звуки шагов угасают в ночи...

Ха! А это еще шо за диво?

Дверь открывается… и из аптеки выходит не хилый мужчина в черном двубортном костюме. Он закрывает за собой дверь и направляется прямиком в мою сторону. Костюмчик сидит на нем, как влитой. Шагает неспешно, уверенно… А вместо головы у него – шар из сизого дыма!

На всякий пожарный, осеняю себя крестным знамением и начинаю читать: «Отче наш».

Но, как назло, забываю слова молитвы.

А этот-то, шароголовый, пхнет прямо на меня. Дошел до круга, и… трр! Остановился, точно на стену наткнулся. Полапал, полапал ее руками в черных перчатках, обошел меня по дуге и растворился в ночи. Ну, думаю, слава тебе, Господи! Пронесло!

Когда глядь: а в окнах аптеки желтые огоньки замигали, послышались голоса, стуки...

Тут дверь опять отворяется. И – бздынь: на пороге появляется сгорбленная старушенция с клюкой. А в другой-то руке у нее пузырек. И вот она нюхнет его, значит, и на меня исподлобья как зыркнет! Батюшки-светы! Зенки – как молнии! Уж и не знаю, как я не подорвался с того круга и не кинулся тикать.

И – пошло-поехало!

Ожила, улочка моя родимая! Наполнилась всякой нечистью! То на двуколке какой-то важный пурец в старинном сюртуке со своей лярвой косоглазой проедет. (А сама-то двуколка запряжена тройкой черных свиней!) А то еще комапашка разухабистая мимо вальнет, «матом землю кроя»…

И, наконец-таки, прилетели!

Вы чертей когда-нибудь видели? Вот то-то и оно! А я видел, и, причем неоднократно.

Да это ж дело и нехитрое. Как перепьешь – так потом с бодуна и увидишь.

Но черт черту – разница, вот что я вам скажу. Большая разница. Они ж тоже бывают всякие, как и люди.

Те, что раньше являлись, были совсем махонькими – мне по колено, а то и меньше. И вот вскочит такой чертяка, допустим, на тумбочку, или заберется в поддувало, и оттуда тебе язык показывает. А захочешь его словить – так он скок, скок, как тот кузнечик… и уже на другом месте сидит.

А эти-то здоровенные, как бугаи! И рога у них – как у тех быков. А и рожи – не приведи вас господи увидеть такие и в кошмарном сне! И, самый главный-то у них, с багровой харей – это ж такой ужас! Такой ужас!

И вот обступило меня все это кодло мутнячее со всех сторон, и давай требовать черную косточку. А я ж им, как меня Горихата учил, и толкую: «Нема делов, братва! Гоните волшебный рубль – и косточка ваша». Тут их главный-то как заревет, да кулаками перед моим носом как замолотит! Ну, я с переляку из круга и дриснул!

Лечу, значит я,  по Гражданской – аж пятки сверкают! Оборачиваюсь – а они за мной целой сворой бегут. Выскакиваю я на Карла, в блин-клин, Либкнехта и всю его мировую революцию мать, и чешу вдоль кладбища.

Короче: вы брошенный дом, что у кладбища стоит, знаете? В нем жильцы и месяца не прожили, съехали. И больше никто в нем так и поселился. Потому что пошла о нем дурная слава. Вроде по ночам там какие-то фантомасы бродят, вещи летают, ну, и всякая такая прочая паранормальная мотня. А народ-то у нас, сами ж знаете, предприимчивый, шустрый. Как жильцы-то выбрались – так всю внутрянку и разнесли, остались лишь голые стены да крыша. Одно время там вечерами шпана тусовалась, а потом их как-то раз барабашка как шуганул – так они туда и дорогу забыли.

Так вот, чешу я, значит, мимо этого заколдованного дома, с черной косточкой в зубах, а за мной по пятам чертяки гонятся. Когда глядь – а в проеме второго этажа два эсесовца стоят! Рукава, блин, на мундирах по локти закатаны, а на груди – выгнутые бляхи в лунном свете блестят. И, прикиньте себе, перед ними – секретное оружие фюрера! Зенитка – не зенитка, пушка – не пушка, а какая-то лучезарная хренотень. И один немчура, значит, на меня эту ахинею наводит, а другой – какое-то колесико подкручивает. На прицел, значит, гады, берут.

И как только я этот чертов дом проскочил – из ствола… бзинь: луч лазера, тонюсенький такой, как игла, и вылез. И меня этим лучом, от макушки до самого копчика, фашисты надвое и развалили!

8

Пришел я до тямы в уже больничной палате. Помню, был день, и солнце в окошко светило, а на тумбочке книжка лежала. «Летят журавли», называется. Старая такая книженция, потрепанная, с истертыми картонными краями. И кто ее принес? Людка? Или, может быть, кто из медперсонала? Не знаю. Помню только, что я глаза тогда открыл – а в окошко белый свет светит. И я, словно из какого-то черного омута вынырнул. А рядом с койкой – тумбочка. И на ней – салфетка белая такая, плетенная, с бахромой. А на салфетке – эта самая книжонка и лежит. И, как только я эту книжку в руки взял, да ее название прочел – так мне сразу на душе до того тоскливо стало…

Ну вот, думаю, «Летят журавли». А я-то уже того, отлетался. И никогда, никогда мне уже не взмыть в небеса. И как-то меня эта мысль так сразу и пронзила… И душу охватила такая печаль… Не знаю даже, как это и выразить словами. Ну, вот словно я свеча догорающая. И, в то же самое время, что-то такое торжественное во мне поднялось, точно я на пороге какой-то великой тайны стою. И даже не я – а как бы некий мой двойник.

И задумался я тогда… Крепко задумался. Быть может, впервые за всю свою жизнь непутевую, лежа на этой больничной койке, я так задумался.

Только что Людка с сыном приходила. Принесли конфет, печенье, мандарины и прочую мурню. Справлялась о моем здоровье…

Руслан – весь какой-то издерганный, колючий. Иголки выпустил, как тот ежик, и все время куда-то в угол глядит. Скажешь ему что-нибудь – так он и ухом не ведет, словно глухонемой. Интересно, что у него в башке?

А Людка – веселая такая. Смеется. Шутки шутит. Крепись, говорит, казак – атаманом будешь!

А какой теперь из меня атаман? А она – красивая ж, зараза! Чернобровая, хмельная, как та ягодка малина… А как засмеется – так ямочки на щечках и играют, словно у молоденькой девушки.

– Где это я? – спрашиваю у нее.

А она:

В Степановке. Но ты не волнуйся. Ты ж не среди буйно помешанных. Ты – в отделении реабилитации. Будешь здесь, как на курорте, словно кум королю, лежать. Сосны за окном, отдельная палата… Доктор хороший, и обслуживание – люкс, по высшему разряду. Не больница – а сказка!

Я бы и сама, мол, в таких условиях не отказалась бы отдохнуть, говорит. И это все, мол, тебе Тамара Ивановна устроила. У нее ж везде концы. Вышла через очень больших людей на главврача и обо всем с ним договорилась.

А о том, как я Ваську в кастрюле варил, и как потом с черной косточкой в зубах у кладбища бегал – ни гу-гу. Видать, доктора запретили лишнее языком ляпать. Чтоб не травмировать мою психику. А как же! Я ж ведь теперь у них – психически больной!

А, с другой стороны, может быть, ничего этого и не было? Я имею в виду, ни кота, ни чертей, ни фрицев с гиперболоидом? Может быть, мне все это только привиделось с перепою?

Ведь, положа руку на сердце, – я и сам теперь уже не знаю, на каком свете нахожусь. То ли на том, то ли на этом. Но, где бы я ни был, а чувствую, что приспел момент, пора уже докопаться до корня, узнать всю подноготную о себе. Потому что поезд уже – ту-ту! И пора, пора подбивать бабки.

А подбивать-то – и нечего. Вот в чем вопрос!

А теперь я всю правду вам скажу! Я – кривляка, пьянь и ничтожество! И ни в какой Анголе я нее воевал, и вообще в армии не служил. У меня ж туберкулез – какая тут может быть Аногола? А и Пугачеву-то я видел только лишь по телевизору – а вот наклепал, подлец, на певицу, честное имя ее опоганил. И в Англии я тоже никогда не был! Я ж, если хотите знать, и за всю свою жизнь за пределы Херсонской области никуда не выезжал. А тут – Англия! Мадагаскарские слоны! И в гробу меня тоже никуда не несли! Это ж я все так, для форсу приплел, будто с девятого этажа сиганул. У меня ж хата в один этаж, под камышовой крышей. А Горихата – не чета мне. Он, в свое время футболист был что надо! Нехай в классе «Б», нехай и не в высшей лиге, а голы забивал – закачаешься: со смаком, с треском, как шары в лузу. Это уж он потом покатился по наклонной, стал окаянную пить – ну, да Бог ему судия. А я ж – только языком натилипал про себя, что, мол, превосходил его по всем статья, а на самом-то деле с меня такой же футболист, как с макаки балерина.

А с Горихатой-то как вышло? Это ж тоже понять нужно! Ведь он уже набирал высоту, на него положил глаз сам Лобан! А там – как знать! – возможно, ему светила и сборная Советского Союза! Потому что был он футболист от Бога и своего таланта в землю не зарывал, чуть ли не спал с мячом в обнимку. И тут…

Что-то он там такое чинил-мудрил у себя в сарае в домашних тапочках, и нечаянно наступил на доску с торчащим кверху ржавым гвоздем. Ну, и проткнул себе пятку. В общем-то, Горихата рану зеленкой залил, ногу забинтовал… а нога-то – тю-тю: не проходит. Вся воспалилась, пухнуть стала. Он видит, дело швах – вызвал скорую. Повезли его в больницу. Там промариновали с часок-другой, да и говорят: «Он не нашего района. Везите по месту жительства». Притарабанили его по месту жительства. Там промусолили его еще, а потом и заявляют: «Вы бы его к нам среди ночи привезли! Прием окончен. Везите в дежурную». В дежурной тоже, как водится, протянули кота за хвост: пока то да се, пока регистрировали, пока врача искали по всем закоулкам – наконец-таки приняли! И вот доктор очки на нос надел, рану осмотрел, важно так головой покачал, языком поцокал, да и говорит: Ой-ей-ей! Что ж это вы, батенька, так дотянули? Если бы вы обратились к нам хотя бы на пару часиков раньше! Тогда еще, может быть, ногу и можно было бы сохранить. А теперь уже все, слишком поздно, надо резать. Видите, как стопа почернела? Это уже,– объясняет он Горихате,– пошло заражение крови…» И ногу, по самое колено, ему и отчекрыжили.

А как ногу-то отчекрыжили – так все тут же о нем и позабыли. И молодая жена-декабристочка хвостом вильнула и уплыла к другому. И остался Горихата один, как перст.

Короче, подстрелили бедолагу, как ту качку, на самом взлете! И, главное, кто подстрелил и зачем – неизвестно. Вот такая скверная история вышла. Ну, и как тут не запить, скажите на милость? Так что, когда господь Бог начнет сводить дебет с кредитом у себя на небесах – он, может быть, Горихату еще и помилует.

А как посмотришь на себя… И зацепиться не за что!

…А насчет того, что меня отравили, я тоже соврал! Все, все переврал, перекрутил, чтобы представить себя в выгодном свете. Я – жертва, а они – злодеи. Плетут заговоры за моей спиной!

А на самом-то деле все как вышло?

То, что Людка мне какую-то муру подсыпала, чтоб я не пил – это было. Да только мне это ее снадобье – по барабану. Мне ж от него – ни жарко, и ни холодно. Как пил раньше, так и продолжал пить.

Тут – другое! Я сам, сам с собой покончить хотел! Ну, и напился димедролу.

Ведь кто я был на тот момент? Пьянь, шаромыга, человек без стыда и совести. А Людка – как тот цветик маковый! Это ж я вам и словами передать не могу, как она хороша – такая ж сиськастая, белокожая, а глаза – черненькие, лучистые, как те угольки, и такие смешливые. А запах! Боже ты мой! Как вдохнешь запах ее тела – так прямо голова кругом идет. И все – ты уже околдован, ты весь в тумане, готов в ногах у нее валяться, собачонкой выть. А ее движения, жесты? Боже ты мой! А ямочки на щеках, когда она улыбнется? Королева!

Даже и сейчас не могу понять, как она могла выйти замуж за такое ничтожество?

А впрочем, я ж тогда не пил, и не то, чтоб красавец был – но имелся во мне какой-то шарм. Мог за красной девицей приударить, пулю ей отлить, носовым платочком пыль с туфель смахнуть – а бабам только того и подавай.

Вот и наплел Людке с три короба – мол, каскадер, в кино снимаюсь, но только в кадре меня узнать невозможно. Прыгаю, мол, и в огонь и в воду, на мотоциклах какие хош кренделя выписываю. А при этом еще и стреляю из наганов по-македонски, сразу с двух рук. А коль режиссеру надо, чтоб я на лихом коне скакал, или, к примеру, на шпагах дрался где-нибудь на колокольне, под кучевыми облаками – всегда пожалуйста, ноу проблем. Ты ж, говорю, фильм «Граф Монте Кристо» видела? Ну, так вот, это я в том мешке сидел, когда они узника с башни в море сбрасывали. А потом, как я уже под водой ножом мешок-то распорол, и показали, будто это Жан Море из него выплывает. И, ясное дело, все лавры ему. Потому как мы, каскадеры, народ неприметный. Суровый, отчаянный – но неприметный. Всю самую опасную работу выполним – а слава актерам! В общем, намолол ей сорок бочек арестантов. Язык-то у меня всегда подвешен был. Иной раз такую ахинею несу, что и сам себе диву даюсь.

Людка моему трепу тогда не поверила – а все равно смеялась, и ямочки у нее на щечках так и играли! И до чего же она была тогда хороша! Это ж и выразить невозможно! А мне только того и подавай. Раздухарился, такси нанял, чтоб ее из клетки[1] с шиком до дому доставить! Поймал тачку, и едем мы по Краснознаменной, а Людка и говорит:

– Напрасно ты, Янек, такси взял. Вечер такой чудесный! Лучше б пешком прошлись.

Я таксисту – бздынь:

– Командир, тормози!

Ну, он тачку и останавливает. Я из нее пулей вылетаю, вокруг машины оббегаю, дверцу перед Людкой распахиваю и руку ей, как тот джентльмен, подаю:

– Мерси ку-ку, мадмуазель!

А таксисту – строго так:

– Поедешь за нами! Сколько там нащелкает – я плачу!

Людка – мне:

– Да ты чего, Ян. Отпусти таксиста.

А я – ей:

– Ну, уж нет! А вдруг у тебя белы ножки устанут? А? Что тогда? Не… Я не могу допустить, чтоб моя принцесса и свои белы ножки по асфальту топтала.

И таки настоял на своем! А бабы ж – они на такие штучки-дручки падкие.

И гуляем мы с ней до ее хаты под ручку – а следом за нами такси катит. А как дочапали до ее дома – тут я с таксистом расплатился, да еще сверху ему на чай кинул!

В общем, запудрил девке мозги, напустил туману и, самому себе на удивление, повел под венец! А как наваждение прошло, да пелена упала с глаз – так она и увидела, какое я чмо! Пустомеля и слабак. И причем слабак во всех отношениях.

Людка-то – она, скажу я вам, баба темпераментная… Кровь в ней так и играет, как то молодое вино! А я? Честно признаюсь, не Геракл…

Да и в плане, так сказать, духовном – тоже никаких зацепок. И вот парадокс – хоть я трепло, и мастак всякие байки выдумывать – а поговорить со мной не о чем. Потому что за душой у меня – пусто. Да и о чем со мной толковать? Ведь я – шаромыга и неуч!

Все мои однокашники давно в люди вышли: кто в институт дернул, кто в техникум. А потом расселись по своим шесткам, и в ус не дуют. А я? Восьмилетку со скрипом преодолел – и в маляры-штукатуры, деньгу заколачивать, попхнулся! Думаю, а на фиг мне эта учеба сдалась? И так уже в школе задрали своей химией да геометрией. Хотя мамка сколько раз твердила: «Янек, учись!»

Но мало того, что я – неуч, трепло и разгильдяй, каких свет не видывал. Мало того, что я прощелыга и… и…. (сейчас соберусь с духом, и вымолвлю это проклятое слово) и… импотент! (Фу-у! Вот и сказал!) У меня, к тому же еще, ни рожи, ни кожи! А как начал пить – так и вообще морда стала похожа на пожарную кишку.

И, прикиньте себе: на этой пожарной кишке – мои отмороженные глаза! А? Каково? Вот где восьмое чудо света!

Но и это не все! И этого мало! Я, к тому же еще, и неадекватен, как однажды выразился Артур! (А он ведь врач, он в таких делах шарит!) Я – чокнутый на всю башку! Я за Людкой с топором по пьяной лавочке гонялся! А то, что я сейчас в дурдоме? Это как? От моего великого ума?

У меня же теперь – каждый день глюки, и в кино ходить не надо! Мерещится черт знает что!

Где я? Ау?

В зазеркалье? Или на планете людей?

И на Артура я тоже наклепал! Грязью его поливал, высмеивал – и ест, блин, не так! и пьет, де, не по-нашенски! и рожа такая, что плюнуть в нее хочется! А все от досады, от мелкого уязвленного самолюбия и осознания своего ничтожества.

Ну, так вот, сейчас я всю правду скажу! Артур – тоже не чета мне! И, причем, во всех отношениях.

Ведь кто я такой? Шут гороховый. Пустомеля и фармазон. Рожа уже вся почернела от пьяни. Глянешь на себя в зеркало – и рыдать хочется. А он – человек! Не курит, не пьет, по матушке не выражается. Так, иногда только пропустит стаканчик Лидии для баловства – так это ж не в счет. Ну и, естественно, цвет лица у него здоровый, свежий. Да и вообще у него фэйс, как у того романтического киногероя. Нос прямой, ровный, губы тонкие, подбородок – мужественный. А надо лбом – русая челка с пробором, словно у Чехова. И глаза – серые, умные и насмешливые, с легким прищуром. И вот смотрит он на тебя этими глазами – и словно в самую душу твою зрит. И все-то про тебя знает и понимает, и видит насквозь. Всю твою гниль, все твое ничтожество видит. Ну и, вполне естественно, видя да понимая все это, невольно глядит на тебя свысока, как на какую-то блоху. И, главное, имеет право так глядеть!

Ведь, если здраво рассуждать, он окончил медицинский институт, стал врачом. И теперь его все ценят и уважают. И величают не иначе, как Артуром Игнатьевичем, а не каким-то там Янчиком. Ведь это же тоже о чем-то говорит! Потому что – серьезный человек! Спокойный, рассудительный. Дело делает, и цену себе знает, а не растет, как та трынь-трава.

Вон недавно Людка рассказывала, как он на вызове одного мужика с сердечным приступом от смерти спас. Только благодаря его решительным и умелым действиям, того мужика удалось с того света вытащить. И уже за одно только это, ему, может быть, воздастся на небесах. А мне? Перышко – и то тяжелее будет!

Вот и дала наша жизнь трещину… и постепенно, день за днем, эта трещина разрасталась, пока не превратилась в глубокую пропасть.

Приходит как-то жена с работы и заявляет мне:

– Янек, нам нужно серьезно поговорить.

А я тогда, по своему обыкновению, как раз сидел полупьяный у телевизора и смотрел какую-то чушь. И сразу не въехал, о чем это она. Людка, видя такое дело, подходит к телеку, и щелк – вырубает его.

Янек, говорит, ты сам видишь, как мы живем. Ты пьешь, и уже совсем опустился. Посмотри на себя. Небритый, немытый, хоть бы носки сменил. Воняют так, что без противогаза в комнату войти невозможно. А какой ты сыну пример подаешь? Как матюкаться да водку пить? Ну, и пошла, поехала! Я, дескать, женщина еще молодая, в самом соку. И с какой это стати я должна с тобой себя заживо хоронить? Раз уж тебе так люб твой дружаня зеленый змий – вопросов нет: давай разойдемся, и пей тогда, хоть залейся. Можешь, мол, уже этой ночью себе в постель бутылку положить и спать с ней в обнимку, вместо меня.

И, гляжу, не шутит! Голос – такой строгий, с металлом. И лицо – отчужденное, суровое. Аж холодом веет.

И как услыхал я такие слова – так сразу и протрезвел.

Как так, восклицаю, разведемся? Людарочка! Царевна! Да что ж ты такое говоришь? Да я же люблю тебя больше жизни! Дышу только тобой одной! Светик ты мой ненаглядный! Солнышко ясное! Не говори мне таких жестоких слов! А пить я брошу! Вот Христом Богом клянусь, брошу! И носки сейчас поменяю! И побреюсь!

А она посмотрела на меня с такой уничижительной усмешкой, и отвечает:

– Свежо предание, да верится с трудом.

Ну, да дело не только в этом. Не хотела я тебе говорить – но, наверное, лучше все-таки всю правду сказать.

И глядит на меня своими бездонными черными очами. И паузу держит. Как бы примеряется, как лучше мне радостную весть преподнести. А потом бац – и заявляет:

– Ян, у меня есть другой мужчина.

И, как сказанула она мне это – так у меня башка куда-то набекрень и поплыла. И чувствую себя – дурак-дураком. Вот как будто во мне два человека засело. И один знает и понимает, что она правду говорит. А другой, хотя и знает и понимает все это – а верить отказывается. Потому что трус и ничтожество. И удобней ему не верить, и ничего не знать. И, как тот утопающий, хватается за соломинку:

– Какой мужчина, Люда? О чем ты?

Да это неважно, отвечает. Я ухожу от тебя, вот что главное. Сейчас заберу сына, возьму вещи и – адью!

И стоит передо мной – такая ж недосягаемая и близкая! И, вижу, сейчас действительно уйдет. И – что же тогда? И такое отчаяние тут меня охватило! Ну, и рухнул перед ней на колени, пополз к ней, как та собачонка, слезы по горячим щекам ручьями текут. За ноги ее обхватил, умоляю:

– Людочка! Цветик ты мой ненаглядный! Не бросай меня! Не уходи! Делай что хочешь – только не уходи, не оставляй меня, без тебя мне крышка!

А она в ответ:

– Не надо, Ян. Прошу тебя, утри сопли, будь хоть раз в жизни мужчиной. Давай хоть на этот раз обойдемся без шекспировских сцен.

Вот как все было.

И, как ушла она – так я с отчаяния и траванулся. А как откачали меня – Людка снова пришла. Ну и маманька, естественно, тоже прилетела. И начали они мне на пару мозги промывать. Людка с одной стороны поет: что ж ты, мол, чудишь? Ты когда на такое дело шел, то о матери, да о сыне подумал? А маманька с другой стороны подпевает: и как после этого твоей жене в глаза людям смотреть? Ведь скажут, что она тебя в гроб вогнала! Ну, и давай меня пилять, как тот чурбан! Ты мол, эгоист, только о себе и думаешь, а на остальных тебе начхать.

А я мамке и отвечаю:

Люблю ее, жить без нее не могу. Если уйдет – все равно с собой покончу!

Тут мамочка Людке и говорит:

– Ну, видишь? Надо что-то решать.

А моя:

– А что же решать, Тамара Ивановна? Я понимаю, он ваш сын, у вас за него душа болит. Но и вы войдите в мое положение. Мне ж скоро тридцать стукнет, дело к закату идет. Ну, промаюсь я с ним еще сколько-то лет, а потом все равно разойдусь. Потому что, сами видите, в кого он превратился. И кому я потом буду нужна? Дождусь с ним, что в мою сторону и плюнуть никто не захочет.

И говорят уже, не обращая на меня никакого внимания. Словно меня и вообще рядом нет. Вот мамка к моей с другого конца и заходит:

– Как же так, Люда? Ведь ты же венчалась с ним перед Богом, клялась любить в радости и в горе? Нехорошо это – бросать его в таком состоянии. Да и твой-то, врач, как я слыхала, женатый человек. Что ж это ты, хочешь разбить и его семью? И, на чужом горе, свое счастье построить?

– А вы как хотите? – приводит моя свой контраргумент. – Чтобы со мной было, как с вашей двоюродной сестрой, тетей Нюрой? Ну, промучилась она со своим крокодилом 25 лет. И сколько он за эти годы из нее кровушки высосал, пока сама не сошла в могилу? А ему – как с гуся вода, и по сей день гулеванит. Так тот хоть с топором за своей не гонялся, безвредный был. А мой…

– Ну, хорошо,– говорит мамка,– я обещаю тебе, что возьму его под свой личный контроль. Закодирую его, отведу к психиатру. Мы его вдвоем вытянем из ямы, не сомневайся. Ты только не бросай его, не лишай сына отца.

И смотрит Людке в рот – ждет, что та ответит. А моя – молчок. И долго, долго так молчала, все размышляла о чем-то. А потом вздохнула так тяжко, голову на грудь уронила, да и говорит:

– Неудобно мне с вами на эти темы разговоры вести… Но вы должны меня понять, ведь вы же женщина... Я – живой человек, а не какой-то манекен. И мне нужен мужчина. А ваш-то… Вы, конечно, извините меня за такие слова, но ваш уже почти ни на что не годится…

– Ну, это дело поправимое,– заявляет мамка. – Все это, с божьей помощью, еще можно наладить. Сейчас есть много разных средств. Главное – его из ямы вытянуть. А пока встречайся со своим доктором. Только не афишируй. И его семью сохранишь, и свою. А там, Бог даст, все и наладится.

– Да как же так, Тамара Ивановна! – возникает моя. – Как же я буду жить и с тем, и с другим, словно шлюха какая-то? Да и ваш как на все это посмотрит?

– А кто у него спрашивать будет? – возражает мамка. – Пусть терпит, коли любит! А начнет рыпаться – я его живо окорочу.

И, что характерно, моим мнением уже никто и не интересуется. Словно я – пустое место!

– Ну, так как?

– Даже не знаю… Не по-людски все это как-то…

– А если начнет выкаблучиваться,– снова нажимает мамка,– я его сама, своими руками, удавлю!

И – представьте себе – таки уломала!

Вот так и зажили мы любовным треугольником, словно в те французы. 

9

Смутно как-то припоминается мне, что когда-то учился я школе, стрелял за Наташкой из 5-Б, потом женился, монтулил на стройках. И словно ненужный хлам, свалены теперь в закоулках моего сознания все эти тусклые клочки воспоминаний о прожитых днях моей жизни. Встретишь иной раз на улице человека – рожа вроде бы знакомая, а силишься вспомнить, где ты его встречал, да при каких обстоятельствах – и не можешь. То ли вкалывали вместе когда-то? то ли, по-молодости лет, бухали в укромном дворике? А Наташку, за которой стрелял в пятом классе, и вообще теперь не узнаешь при встрече. И остаются в памяти лишь какие-то обрывки воспоминаний. (Вот она и выдумывает себе мадагаскарских слонов!) И черти, что гнались за тобой у кладбища, и немцы с гиперболоидом, и тот, шароголовый, в литом костюмчике – все это тоже вплетается в твой тяжелый, тревожный сон жизни! Да, пожалуй, в этом сне, еще рельефней всех иных событий выступает! (Я ведь и сейчас весь тот ужас, что испытал, когда меня фрицы резали лазерным лучом, как вспомню – так вздрогну!) Так что же тогда в нашей жизни реальность, а что - сон нашего разума? А? Так я вам скажу – все, все сон и пшик! Все эти блуждания по кривым лабиринтам грехопадений – пустышка! И лишь редкие светлые проблески в нашей душе – настоящее!

 

Как-то пришел я до хаты после работы, и такой усталый, такой разбитый – еле ноги приволок. А дело-то уже осенью было, на дворе слякоть, и к тому же еще я весь продрог на сыром ветру, как тот Тузик. Ну, и решил принять ванну, отогреться маленько. Напустил, значит, горячей воды, разделся, залез в воду, да еще и дверь за собой на задвижку закрыл. Ну, и лежу, кости парю. И вдруг так мне плохо стало! Чувствую, губы отяжелели, сердце придавило… Хочу крикнуть, Людку на помощь позвать – а не могу и губами пошевелить. Ну, а ванная-то почти до краев наполнена, я и сполз в воду прямо с головой. И хочу приподняться, хапануть воздуха – а сам лежу беспомощный, как бревно. И уже глаза закрылись, и вокруг меня темнота. И то ли сон, то ли видение в этот момент на меня находит: вот, скрючился я весь, как тот ребенок в утробе матери, и плавно так опускаюсь на дно глубокого водоема. И до того мне там, на дне, покойно и хорошо! И усталость уходит куда-то, и силы утекают, и чувствую, что уже умираю, и что ни за что на свете мне из этого водоема не всплыть. И вдруг – бац: сноп белого света с правого бока. А в этом снопу – святая божья матерь в сиянии ореола! И, фьють! надвигается на меня! И, прямо на глазах, увеличивается в размерах! И чувствую – в сердце толчок. И силы стали вливаться в меня непонятно откуда. А святая Божья матерь, в луче света, по такой кривой траектории от меня удаляется, удаляется, и, одновременно с этим, уменьшаться в размерах стала. Ну, я и пришел до тямы, и высунул голову из воды. Хапанул воздуха, отдышался маленько, и вылез из ванны. И вот тогда-то в сознании моем все и перевернулось. И понял я тогда – не умом, а сердцем понял, что дорог я святой божьей матери, и что она всю мою непутевую жизнь меня оберегала. А я ж, подлец, свинья я эдакая, только и делал, что гадил да пакостил вокруг. А она все это терпела, и верила в меня! И ждала, когда ж я, наконец, человеком стану! И стал я мысленно святую божью матерь благодарить за свое спасение. И поклялся я тогда ей – в сердце своем, перед богом поклялся, что брошу пить, и стану совсем, совсем другим человеком! Да вот только, паршивец такой, не сдержал слова! Неделю, может быть, продержался – не пил, не сквернословил, и вообще не трепал языком почем зря. Каждую мысль свою отслеживал, все пытался на ноги встать. Да не удержался, снова свалился в канаву, к свиньям собачьим. И хрюкаю я там, с ними и по сей день.

…Бабушку свою я помню смутно.

Женщина грузная, крупная, дородная, с лицом добрым и морщинистым – таким она представляется мне сейчас, по истечении многих лет. В последние годы у нее ослабело зрение, и она с трудом передвигалась по комнатам и маленькому дворику, опираясь на палочку. Ноги у нее были толстые, в шерстяных чулках, которые она не снимала даже и летом. Ходила бабушка тяжелой, шаркающей походкой, тяжело дыша – но ела, если не постилась, все подряд, и могла запросто выпить стакан красного вина, хотя ей уже и перевалило за девяносто. В молодости моя бабушка батрачила на какого-то пана, и всегда отзывалась о нем очень хорошо. Она всю свою жизнь была великой труженицей – поначалу служила наймичкой, потом обстирывала и обслуживала большую семью, торговала на базаре пирожками и всякой снедью. Она была совершенно безграмотна, и как и все необразованные люди (как думалось мне в ту пору) свято верила в Бога.

А дедушка был портовым грузчиком. Он умер, когда я был еще совсем маленьким – так что я и не помню его совсем. Несмотря на все лихолетья – революцию, войны, разрухи и голодовки, бабушка умудрилась родить семерых детей: пять мальчиков и две девочки. И одна из них, Тамара Ивановна – моя мать.

Отец же мой был шишкой – директором фабрики культбыттоваров. Мать пошла в бабушку – в юности была сочной, крупной и красивой девушкой. А отец – среднего роста, с впалой грудью и узкоплеч. У него были черные волосы, зализанные назад, и короткие усики. Лицо длинное, с впалыми щеками и черными жгучими глазами. Когда мне было около тринадцати лет, мои родители разошлись.

К тому времени моя мать уже начала полнеть, и батя, хотя и был старше ее почти на десять лет, женился на своей секретарше – эффектной девятнадцатилетней блондинке. Для директора фабрики, коммуниста, это был такой шаг, за который в те времена по головке не гладили – он мог лишиться не только должности, но и партбилета. Этого я тогда еще не понимал. И остался в моей памяти такой эпизод. Зимний вечер. Идет снег, и папка приехал к нам домой за какими-то вещами, а потом он засобирался уходить. И вот идет он к машине, со своими пожитками, в хромовых поскрипывающих сапогах, а я бегу следом за ним по улице и кричу: «Папа! Папа!» И так мне хочется броситься к нему на шею, и обнять его, и прижаться к его впалым, родным щекам! А он оборачивается, и кричит: «Тома, забери ребенка! Да забери же ты его, наконец!» И уходит все дальше, к машине, и вот машина уже отъезжает, а я сажусь в сугроб и реву, реву!

Бабушка моя каждое воскресенье ходила в церковь, соблюдала все посты – а мы считали это пережитком прошлого. У отца же стояли на полке две книжки: «Справочник Атеиста» и «Забавное Евангелие», которые он хорошенько проштудировал и потому считал себя «подкованным» в вопросах религии. Однако с бабушкой он никогда не спорил на религиозные темы – считал, что она «темная» и ее все равно не переубедить. Единственное, что он требовал от нее – так это чтобы она не портила своим церковным влиянием ему ребенка.

Но бабушка портила. И еще как портила! В красном углу у нее стоял иконостас с иконами, и на нем всегда теплилась свеча. Она готовила на рождество узвар и всякие вкуснячие блюда, кропила нас святой водой, а я увертывались от брызг и кричал: «Не брызгай на меня! В этой воде поп ноги мыл!»

И откуда я таких глупостей нахватался

Но, самое главное, бабушка выкрала меня из дому, когда я был еще грудным младенцем, отнесла в церковь и окрестила! И с этим ни моя мать, ни мой партийный отец уже поделать ничего не могли. И что бы потом они не говорили, бабушка отвечала:

– Зато он теперь находится под покровом у Господа Бога. И Бог не оставит его своей милостью.

Папка фыркал, раздражался, но не спорил. Крестик родители мне носить запретили. Да и вообразить себе такое – пионера с крестиком на шее было, в ту пору, невозможно.

И о чем только не передумал я, лежа на больничной койке? Чего не перебрал в своей памяти… И как-то незаметно для самого себя погрузился в сон.

И вот снится мне, словно я нахожусь в своей родной школе. И сижу я за партой, вместе с другими учениками. И уже прошло очень много лет с тех пор, как все мы вышли из школы и стали взрослыми людьми. А учительница сидит за своим столом и выдает нам наши тетрадки.

И, вы ж знаете, как это бывает, когда проснешься и начинаешь вспоминать свой сон. Что-то запомнится отчетливо, ясно, а что-то расплывчато, и как бы кусками. (Как, впрочем, и когда начнешь вспоминать свою жизнь).

Я уже и не помню теперь, как выглядела в том сне моя первая учительница. Помню только, что это была моя первая учительница, и что она выдавала нам наши тетрадки по правописанию за первый класс.

И вот, открываю я свою тетрадку и вижу свои упражнения по русскому языку. И слова, написанные круглым каллиграфическим почерком. А кое-где – пометки и исправления, сделанные учительской рукой. И вот сижу я, над этой своей школьной тетрадочкой и, как дурак, плачу. На эти свои первые буковки, которые я когда-то выводил своей детской, неумелой ручонкой гляжу – и реву. И представляю себе, с каким тщанием я выводил тогда эти буковки, и каким был чистым и наивным мальчиком.

И вот гляжу, под моими заданиями кое-где учительской рукой сделаны какие-то пометки. И такие они нечеткие, блеклые. И тогда я напрягаю зрение, чтобы прочесть эти приписки. А они начинают при этом проявляться, словно живые. И вот читаю: «Ян Наделин – добрый, отзывчивый мальчик, всегда готов придти на помощь своему товарищу. Пользуется заслуженным авторитетом в классе. Все его любят и уважают».

Любят и уважают!

И как прочел я эти слова – так слезы у меня и брызнули из глаз. И вот закрыл я лицо ладонями, чтобы никто не увидел моих слез, сижу за своей партой и реву. И сердце у меня этими слезами так и омывается, словно водою живой. И хотя и плачу – но на душе уже не так тоскливо, а и радостно, и светло. Словно сам господь в мое сердце вошел.

И тут, каким-то неведомым образом, как это бывает только во сне, я вдруг оказываюсь у себя дома. А дом-то полон людьми. Тут и Артур, и Людка, и еще какие-то типы по комнатам бродят. И некуда мне от них деться. И вот забился я со своей волшебной тетрадочкой в уголок, к самому краешку стола, и опять стал листать тетрадочку. И, знаете ли, хочется мне ее показать всем этим людям, что по комнатам шастают. Вот, мол, какой я! Пользуюсь заслуженным авторитетом! Все меня любят и уважают! А буковки, какие красивые – одно загляденье! Но боюсь. Не поймут. Засмеют. И, главное, непременно опошлят мое письмо сокровенное. Потому закрыл я от всех руками свою тетрадь, и смотрю на мои школьные задания сам, никому их не показывая. Когда Руслан ко мне подходит. Я ему и говорю: «Смотри, сын, как твой папка в первом классе красиво писал! Не то, что ты. Уже в четвертый класс ходишь, а до сих пор пером водишь, как курица лапой»

Он посмотрел на письмо, и отвечает:

– Па-думаешь! И я тоже так могу!

– Ладно,– говорю, – иди. И чему Вас там только в школе учат?

А сам снова в пометки учительские всматриваюсь. И вот опять они проявляются перед моими глазами. Я и читаю: «Ян Наделин для меня – загадка. Живой, подвижный мальчик. Обладает тонким чувством юмора и буйной фантазией. Выделяется среди своих сверстников добротой и готовностью первым придти на выручку. После школы ему надо идти в университет».

А дальше, чувствую, написано самое главное. Что-то такое, что я непременно должен узнать.

И тут – топ, топ, топ!

Я и проснулся. А это мой сосед по койке, как тот слон, в туалет побежал. (Хотя Людка и уверяла, что я буду лежать в отдельной палате, как кум королю – а пока я дрых, мне какого-то бедолагу подселили). Так что самого главного о себе я и не прочел. А жаль. Но, с другой стороны, если бы тот больной в туалет не поскакал – я, может быть, этот сон бы заспал, и вообще бы его потом не вспомнил.

Вы, наверное, знаете притчу о блудном сыне? Как он ушел из отчего дома, и промотал все родительское состояние, а потом батрачил и ел вместе со свиньями, да еще и был этому рад? Но потом раскаялся в своих поступках, и вернулся в отчий дом, готовый быть в нем последним рабом. И отец его вышел ему навстречу, и встретил с великой радостью, и устроил пир в честь своего блудного сына. Знаете, да? Ну, так вот: а я так не могу!

И не то, что не хочу – а не могу. Ну, как будто кто-то внутри меня держит. (И ведь знаю, кто!) И как подумаю, да как представлю себе, что надобно предстать во всей своей наготе перед отцом небесным… Страшно, братцы. Да и неудобняк. Начудил, наворотил дел, а теперь, слышь, попхнулся весь в грязи, со своим свиным рылом… И как сопоставлю, кто он, и кто – я… И как начну приставать к нему со своими просьбами… Мол, дай то, да пошли это… Ну, он и пошлет…

Ведь Бог-то – в самое сердце зрит, его не проведешь! Скажет, отойди от меня, не знаю, кто ты.

Так что раскаяться, попросить у Бога прощения – кишка тонка.

И долго, долго думал я, лежа в дурдоме, на эту тему. И знаете, что удумал? Решил действовать не напрямую, а стороной, окольными путями.

Надумал просить помощи у святой божьей матери. Чтоб не оставляла она меня своей милостью. Чтоб заступилась за меня перед господом Богом и умолила Его меня простить. Ведь как самому оправдаться? Никак. Жизнь профукал, божий дар пропил. Был дурным сыном, дурным мужем, дурным отцом. Вот и не смею теперь голову поднять. Одна надежда – на нашу царицу небесную, на нашу заступницу. Я, лично, так думаю. А вы как считаете?

В общем, помолюсь-ка я пресвятой божьей матери, чтоб не оставила она меня своей милостью. Чтоб заступилась за меня перед господом Богом.

Люди! Помолитесь и вы за меня, непутевого, за душу мою забубенную… И… И… быть может, и Вас тогда господь Бог простит!

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Утраченный свет Wed, 14 Jun 2017 17:49:28 +0000
Пьяные кони, начало http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/72-pyanye-koni http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/72-pyanye-koni

koni

Глава первая

Нежданный гость

Настя сидела на диване и читала детям сказки. Ее пятилетний сын, переживая за судьбу поросят, взволнованно засунул палец в рот.

– Гриша! – прикрикнула на него мама. – Вынь палец изо рта!

Она хотела выглядеть при этом строгой, однако голос ее прозвучал чересчур мягко. Сын, как ни в чем ни бывало, продолжал посасывать палец.

– Гриша, кому я сказала! Ты что же, боишься, что серый волк хрюшек съест?

Мальчик исподлобья метнул на маму простодушный взгляд.

– Ай-яй-яй! – покачала головой Настя. – И не стыдно тебе? Такой большой парень – и трусишь? Вот как раз таких парней, что пальцы сосут, серые волки и едят.

– И нет, – надув губы, возразил сын.

– Едят, едят! – сказала мама, лукаво поблескивая карими глазами. – Они же видят, что мальчик сосет палец, и думают, что это свинка. Вот ты пососи его еще немного – и точно хрюкать начнешь. Встанешь утром и вместо «Здравствуйте» скажешь: «Хрю-хрю!»

– Хрю-хрю! – хрюкнул мальчик и залился чистым, как хрустальный колокольчик, смехом. – Мама, ты сказала: «Хрю-хрю?» Я свинка!

– И я свинка! Я тозе свинка! – тоненьким восторженным голоском пискнула Катенька.

– Хрю-хрю! Хрю-хрю! – притоптывая и визжа от удовольствия, закричал сын.

Он слез с дивана и, опустившись на колени, пополз по полу. Следом за братцем, смешно растопырив косолапые ножки, поползла и Катенька. Она уткнулась головой в теплые мамины ноги. Вдвоем дети умудрились наделать столько шума, они так хрюкали, фыркали и визжали, как будто в комнате и впрямь обитало целое стадо поросят.

Глядя на оживленные, цветущие лица детей, рассмеялась и мама. В этот момент раздалось мелодичное пение дверного звонка.

– Петя! Пойди глянь, кто там! – крикнула Настя.

В смежной комнате жалобно заныли пружины дивана.

– Петя, – удивленно сказала Настя,– ты что же, не слышишь?

– А почему именно Петя? – донесся густой ворчливый бас. – Вечно все Петя! Уже без Пети и шагу ступить нельзя!

Вновь страдальчески запели пружины, и затем в комнату вошел молодой человек с взлохмаченной головой. На нем были спортивные синие брюки; концы клетчатой рубахи с короткими рукавами схвачены у пупка узлом. В клиновидном вырезе рубахи видна могучая грудь, покрытая курчавыми волосами.

– Давай не бурчи,– сказала Настя мужу. – Ты же видишь, что я читаю детям сказки?

– А я... по-твоему, что делаю? – сказал, лениво потягиваясь и зевая, Петр. – Пироги, что ль, пеку?

Он швырнул на стол газету, с которой вошел в комнату, и незлобиво проворчал:

– Дожились! Уже и с центральной прессой ознакомиться не имеешь права? Да, сына?

Он потрепал ребенка по макушке и направился в прихожую. Через минуту раздался его радостно возбужденный голос:

– Настя! Настенька! Иди сюда!

Настя вышла в прихожую и увидела, что у порога их квартиры стоит какой-то человек. Тонкое, с мутными глазами лицо незнакомца окаймлялось рамкой длинных прилизанных волос. Одет он был в полосатые расклешенные брюки и светлую тенниску. От плеч к поясу брюк спускались тоненькие щеголеватые подтяжки.

– Ах ты, бродяга! – хохотнул Петр, похлопывая незнакомца по тонкой шее. – Хор-рош гусь, нечего сказать!

Незнакомец робко переступил с ноги на ногу. Он озирался по сторонам с таким видом, как будто опасался, нет ли рядом злой собаки. Одна рука нежданного гостя была спрятана за спину, другой же он озабоченно скреб по стыдливо опущенной голове.

– Нет, вы только взгляните на этого карася! – радостно рассмеялся Петр. – Настя, знаешь, кто это? Это же Керя!

Жена, однако, не проявила бурной радости при этом известии. Петр церемонно отступил шаг назад:

– Честь имею представить: мой школьный товарищ, папа Шульц! Он же, Серега Кенарев, для друзей просто Керя. Ныне – дальневосточный волк, мужественный покоритель дикой тайги, можно даже сказать, Дерсу Узала нашего времени.

Осыпаемый столь лестными комплиментами, покоритель тайги сопел носом и глухо покашливал. Настя с вежливой улыбкой протянула гостю руку:

– Очень приятно.

«Покоритель тайги» несмело пожал ее узкую теплую ладонь.

– Моя многоуважаемая супруга! – воскликнул Петр, скрепляя их рукопожатие блистательной белозубой улыбкой. – Настасья Федоровна Воробьева, мать двоих детей, с-самая очаровательная женщина на свете!

– Ну, ты, подлиза,– приятно зардевшись, улыбнулась Настя.

– Нет, нет! – горячо запротестовал муж,– самая оч-ча-ровательная женщина на свете! Другой такой жены ни у кого нет! Это точно! А енто – волк. Не веришь? Можешь потрогать его за холку. Да не боись, не укусит, он смирный.

Петр с улыбкой взъерошил Кере прическу.

– Ну, проходи, проходи, старина. Чтой-то ты как не родной, все никак от двери оторваться не можешь? Знаешь, не люблю я этого... Ты к кому пришел, ек-керный бабай? К другу? Или к теще на именины?

Петр потянул приятеля за локоть, и увидел в его руке какой-то предмет цилиндрической формы, завернутый в газету.

– Ну-ка, ну-ка, что это у тебя там такое? – радостно заулыбался Петр.

Он взял у Кери сверток и развернул газету. В его руке блеснула бутылка «Столичной».

– О! Енто уже мужской разговор! – воскликнул Петр, ловко подбрасывая и ловя бутылку. – А то я уж было засомневался: ты это – или не ты?

На кухне Таежный Волк продолжал затравленно озираться. Впрочем, обстановка была обыденной: кухонный гарнитур местного производства; панели стен выкрашены в салатный цвет под срез мрамора; висит несколько картин в авангардном стиле и недорогая чеканка: Иван-дурак в сафьяновых сапогах и кафтане, подпоясанном кушаком, ловит за хвост жар-птицу.

– Пр-рисаживайтесь, молодой человек! – сказал, придвигая Кере стул, хозяин дома. – Прошу-с!

Понурив голову, Волк сел на предложенный ему стул и, первым долгом, ощупал свою грудь. Петр, с сияющей улыбкой на широком открытом лице, расположился напротив друга.

– Сколько ж это мы с тобой не виделись, а? Лет шесть, наверное? Ну да, не меньше. Настенька, золотце, мы с ним больше шести лет не виделись! Представляешь? – Петр похлопал приятеля по плечу. – Эх, Сереня! Вовремя ты зашел! А то, знаешь, я уж совсем закис в этой берлоге! Настенька, солнышко,– нежный супруг хитро прищурил глаз,– там у нас, кажется, где-то были соленые огурчики? Ну, да ты сама в курсе дела...

Хозяйка захлопотала у стола. Таежный Волк стал скатывать шарики из хлебного мякиша и выстраивать их дугой на краю стола.

– А вот и огурчики, и капустка, смотри-ка! – обрадовано воскликнул Петр, увидев тарелки со снедью в руках у жены.– О, и колбаска! Живем! Жена... быть может, ты тоже присядешь с нами? Не хочешь? Ну, смотри... Так что, старик, вздрогнем? Выпьем за встречу?

Увидев, что мужчины прекрасно обходятся без нее, Настя пошла к детям.

 

Глава вторая

Керина одиссея

Лет этак за шесть до описанной сценки, в одном из городских сквериков сидела на лавочке разбитная компашка. Было около десяти вечера, и на улицах уже горели фонари.

Кто именно привел тогда Ирку по прозвищу Коза, за древностью лет, уже припомнить невозможно. Быть может, это был Цирик, а может быть, и Витька-дылда или кто-то еще. Да это теперь уже и не суть важно.

Итак, Керя наяривал на гитаре « Цыганочку», а захмелевшая Коза, прильнув к его плечу, голосисто пела:

А на горе стоит сосна,

А под сосною вишня-я...

Через некоторое время компашка разбилась на парочки и разбрелась по укромным уголкам. Ирка-коза повисла у Кери на шее. Она целовала его в сочные губы, а он с замиранием сердца прижимал к себе молодую женщину, в волнении тискал ее мягкую податливую грудь, и его бросало в жар от необычайных ощущений. Впрочем, далее пылких объятий в тот вечер дело так и не зашло: Керя был еще совсем «неопе­рившимся птенцом». Высокий, статный, с красивыми простодушными глазами, он походил скорее на взрослого ребенка, чем на быстро мужающего парня. Ирка была для него загадкой за семью печатя­ми... Впрочем, не она одна.

Вскоре Керя пошел на танцы и познакомился там с другой девчонкой. Имя ее уже выветрилось у него из головы, припоминалось только, что это была пышная блондинка, и что он был наповал сражен ее роскошными формами. После танцев Керя провел девушку домой, он постоял у ее калитки, робко держа нежную ладонь в своей руке, а когда пришла пора расставаться – чуток грубоватым тоном бывалого мужчины назначил ей свидание на завтрашний вечер.

В условленный час папа Шульц нервно расхаживал у «Тавричанки», поджидая подругу. Она пришла с небольшим опозданием, и они пошли по улице Суворова. Девушка держала Керю под локоть, а он напряженно обдумывал, с чего бы начать беседу... Так прошли они с полквартала. И тут путь им преградила девица в гоф­рированном мини-бикини и ярком платке, повязанном на пиратский манер.

– Стоять! – рявкнула Коза (ибо это была она). – Так вот я вас и накрыла! Попались, голубки!

Она уперла руки в бока, окидывая с ног до головы Керину девушку воинственным взглядом.

Керина спутница ошарашено посмотрела на незнакомку. Затем перевела недоуменный взгляд на своего парня, надеясь, что тот положит конец этой наглой выходке. Керя со скучающим видом отвел глаза, предоставляя событиям развиваться своим чередом.

– В чем дело? – пролепетала Керина девушка. – Кто вы такая? Я вас не знаю.

– Не знаешь, да? Ну, так сейчас узнаешь! Это мой парень, усекла? Давай, вали от него! И учти: еще раз засеку тебя с моим кавалером – ноги поотрываю!

Чистый, наивный взгляд девушки устремился на Керю. Папа Шульц слегка поклонился ей и... мило улыбнулся. Ирка Коза, выпятив грудь и вихляя бедрами, грозно двинулась на соперницу:

– Ну, чо ждешь? А ну, чеши отсюда, я кому сказала!

Закрыв ладошками пылающее от стыда лицо, девушка кинулась прочь. Какие-то юнцы заулюлюкали ей вслед. Коза горделиво просунула руку под локоть папы Шульца – с той стороны, где только что находилась ее соперница – и небрежно бросила:

– Пошли!

И снова был чудный вечер. И Коза млела в жарких объятиях Волка. А потом были и другие вечера, приводившие Керю в трепет. И робкому юноше было предоставлено немало верных шансов, лишиться своего целомудрия. И, однако же, он так и не воспользовася ни одним из них. И тогда в Иркиной голове созрел хитроумный план...

Как-то на закате дня она предложила ему побродить по Гидропарку. Молодые люди приехали на пляж и углубились в самую глухомань острова. Под сенью плакучих ив Керина подружка расстелила на траве одеяло, вынула из сумки две бутылки «Біле міцне», хлеб, кильку в томате и несколько плавленых сырков. И вот молодые люди лежат на пустынном бреге...

Тихо плещет волна. В темном небе крадется луна, серебрит дорожку в древних водах седовласого Борисфена...

Как, должно быть, чудесно, как романтично – плыть в такую ночь под луной, нагишом, в тихой величавой реке... Причем плыть нагишом не одной, но вместе с возлюбленным, предварительно разделив с ним скромную трапезу и выпив на равных по бутылке доброго, хмельного вина...

И вот на глазах изумленного юноши, Ирка-коза сбрасывает с себя легкий кружевной бюстгальтер. Вслед за ним на пустынный брег падают и ее тонкие трусики... Страстно целуя захмелевшего парня в шею, в грудь, Коза умело стягивает с возлюбленного брюки…

Дойти до воды в эту ночь им так и не довелось.

И Ирка преподает неопытному юноше первые уроки сладострастия, и седовласый Борисфен безмолвно катит свои воды к морю, и лунная дрожка скользит по его темной спине.

Единственное, что омрачало интимные восторги молодой пары – так это комары. Если бы не укусы этих кровожадных насекомых – тот вечер можно было бы смело назвать вершиной блаженства.

 

Глава третья

Змея папы Шульца

– Брр! Мерзавка! – сказал Петр, поднеся к носу кусочек хлебного мякиша и с наслаждением втянув в себя его дух. – Хорошо пошла... Да ты бери, бери, закусывай, старина. Что это ты, как как не родной? Вот огурчики, а вон – колбаска!

Керя накалол на вилку кружок колбасы и отправил его в рот. Он сидел за столом, склонив к груди патлатую голову и выгнув спину колесом – ни дать, ни взять оживший вопросительный знак.

– Ну, говори, рассказывай, старина,– заулыбался Петр. – Как там тайга?

– Стоит тайга.

– А девочки есть?

– Ну. В тигровых шкурах…

Пока в воздухе витала некоторая напряженность, и Петр попытался оживить беседу:

– Что ж ты там делал?

– Строил.

– И чо, если не секрет?

– А! Всякое! – лицо Кери как-то брезгливо перекосилось. – Дома... Бытовки для рабочих...

– Наверное, прилично заработал, а? – подмигнул приятелю Воробьев. – Я слыхал, там у вас деньгу лопатой гребут?

– Гребут... – хмыкнул Керя, похрустывая суставами длинных музыкальных пальцев. – Хорошо, хоть на обратный путь хватило.

– Ну, а как там, в смысле житухи?

– Паршиво...– пренебрежительный жест. – Зимой колотун, летом комары зажирают… Даже прилично побалдеть негде.

Петр откинулся на спинку стула, закинул нога на ногу, закурил.

– Где же ты сейчас обитаешь? У бабуленции?

– Ну.

– А что это ты говоришь так, как будто чем-то недоволен?

– А! Ну ее, ведьму старую... – Керя насупился. – И когда уже только ее черти в могилу унесут!

Он тоже закурил.

– Как же ты меня разыскал?

– Зашел к твоим предкам... Говорят, женился Петян, получил квартиру.

– Все верно,– Петр блаженно улыбнулся. – Кончилась моя холостяцкая жисть! Батяня, наверное, тебя и не узнал?

Папа Шульц сдвинул плечами.

– А маманя?

– Узнала.

Петр сбил пепел с кончика сигареты в пепельницу.

– Наших не видел?

– На днях Юрка-паровоза встретил,– сказал папа Шульц. – На машзаводе пашет. Говорит, женился.

– Да, знаю,– соболезнующим тоном произнес Петр.

– Стонет, бедняга,– сообщал Керя, потирая пальцем переносицу.– Говорит, такая выдра попалась!

– Пашка Дача тоже не в восторге,– небрежно обронил Петр,– Уже два раза расходился.

– Ну, а ты как?

Настя навострила уши – находясь в смежной комнате, она слышала весь разговор.

– Нормалеус. Да пойдем, старина, я тебе все покажу.

Друзья отправились осматривать Петькины «апартаменты». Таежный Волк с неподдельным интересом осмотрел комнаты, он вошел в туалет и дернул за шнур, прикрепленный к рычагу сливного бачка – вода с шумом вылилась в унитаз.

– Да-а… Жить можно! – изрек Таежный Волк.

– Район неплохой,– самодовольно улыбнулся Петр. – Кино, магазин, садик – все под боком.

– Это у тебя государственная?

– Нет. Кооператив.

– Где же ты раздобыл мани-мани? – Таежный Волк прищелкнул пальцами. – Наверное, предки подкинули?

– Ну. Мои старички на квартиру раскололись. Ее – на обстановку и прочую дребедень,– Петр хлопнул себя ладонями по груди. – В общем, теперь я в этой хате хозяин!

Друзья вошли в залу. Настя сидела в кресле и читала журнал. На ковре играли дети. Гриша, издавая тарахтящие звуки, катал игрушечный вездеход, а Катенька возилась с куклой. Керя недоуменно взглянул на малышей.

– А это что, твои?

– Ну,– Петр горделиво распрямил плечи. – Молодая поросль!

Друзья вернулись на кухню, снова уселись за стол.

– Выходит, у тебя все тип-топ?

– Да вроде того...

– И ты вполне доволен жизнью?

– Вполне довольны жизнью бывают только круглые идиоты,– нравоучительно заметил Петр. – Жизнь многолика, старина! Недаром же про нее кто-то сказал, что она – сложная штука. Сегодня она тебе улыбается, а завтра – показывает зад. Что делать, приходится мириться...

– Ага! Так она и тебе тоже показывает зад? – папа Шульц обрадовано потер руки.

– Бывает... Ты знаешь, старина, я бы сравнил ее с палитрой художника, на которой есть все: и светлые, звонкие краски... а есть и грустные, одинокие тона...

– Да? И каких же тонов у тебя больше?

– А хрен его бабу Феню знает. По-моему, в последнее время начинают преобладать какие-то мерзкие пятна.

– Жалеешь, что женился? – уточнил Керя.

– Да нет, дело не в том... Жениться все равно когда-нибудь надо. От этого, старина, никуда не уйти. Такова диалектика, развитие жизни, так сказать, по спирали...

Он прочертил дымящейся сигаретой диалектическую спираль. Керя как-то странно ухмыльнулся:

– Но все-таки лучше не спешить, га?

– Этт точно... Спешить с этим делом могут только ослы вроде меня... Кстати, ты знаешь, с чем можно сравнить жену?

– Нет.

– С чемоданом, – просветил приятеля Петр. – Который тяжело нести, а бросить – жаль.

– Выходит, тебе еще повезло...

– В чем?

– Что бросить жаль. Я б свой – так выбросил бы на первом же перекрестке!

Петр с удивлением воззрился на друга:

– Не понял... Что ты хочешь этим сказать, старина?

Папа Шульц с мрачным видом достал из кармана брюк носовой платок и осторожно промокнул им вспотевший лоб.

– Ты помнишь,– наконец произнес он, таинственно понижая голос,– когда я уезжал в тайгу – то обещал привезти с собой тигра?

– Ну, помню... – Петр все еще не мог уловить, куда гнет его приятель.

– А привез тигрицу.

– Как? – изумленно воскликнул Петр. – Неужто женился?

Керя со сдавленным вздохом раскинул руки по сторонам.

– Ай-яй! – воскликнул Петр, схватившись за голову. – Ай-яй! Что ж ты наделал, а?

На кухне воцарилось гробовое молчание. Лицо Кери было торжественным и скорбным одновременно.

– Вот те на... – задумчиво произнес Петр. – Такой орел! Такая, можно сказать, сизокрылая чайка... и влип?

– И влип,– как эхо, отозвался Волк.

Мужчины синхронно вздохнули.

– Ну, что ж... В таком случае позволь выразить тебе мои самые искренние соболезнования... – сказал Петр.

Друзья с мрачными лицами пожали друг другу руки. Петр налил водки в стаканы.

– Старая гвардия уходит... – глухим, проникновенным голосом заговорил Петр, подняв стакан на уровень груди и по-гусарски вздернув локоть. – Нет уже больше Пашки Дачи – мир праху его ... Юрка Паровоз – тоже женился... Прекраснейший души был человек. Обо мне и толковать нечего. Я – человек конченный. Уже, считай, пятый год... и вот теперь – ты... Самый стойкий из нас! Последний из могикан!

Керя бледно улыбнулся. Петр перекрестил его свободной от стакана левой рукой:

– Вечная память тебе. Хороший был человек... Шебутной... Помнишь, как в шестом классе, кажется? Ну да, в шестом... Уже ж здоровенные лбы были! Помнишь, как мы с тобой заховались в раздевалке и, когда наши девки начали переодеваться на физкультуру – выскочили оттуда? Я – с куриным пером за ухом, в вывернутых наизнанку штанах. Ты – в длинных черных трусах, в резиновых сапогах, с перемазанной сажей рожей?

Таежный Волк грустно качнул головой:

– Да, здорово нас тогда девки поколотили…

– Э-хе-хе! Золотое времечко было! – вздохнул Петр.

Керя ковырнул пальцем в носу..

– И вот теперь ты тоже попался на эту удочку... – сказал Воробьев. – Как же это тебя угораздило, браток?

Приятель красноречиво постучал пальцем по своему виску. Затем – по столу. 

– Н-да... Ты прав... Тысячу раз прав... – сказал Петр. – Все мы – даже самые премудрые из нас! – рано или поздно ловимся, по своей глупости, на эти их женские приманки. Но скажи хотя бы мне, как она?

– Стерва.

– Да? Эт-того и следовало ожидать... И чо, дети у тебя уже, наверное, есть?

– Если бы не было – черта б лысого я на ней женил­ся, – злобно проворчал Керя. – Женила, гадина.

– Понятно... И сколько ж их у тебя?

Таежный волк поднял пальцы рожками:

– Пока шо двое...

– Пока шо, говоришь ты?

– Ну. Третий на подходе.

– Вона как... – задумчиво молвил Петр. – Связала морс­ким узлом ... Эт-та они умеют... сволочи.

Керя беззаботно отмахнулся:

– Ничего, нехай растут. Они ведь не мешают, верно?

– Абсолютно! Ведь дети... Как это там говорится? Наши цве­ты? Но только лучше их нюхать на чужих подоконниках, не так ли?

Петр подлил водочки в стаканы.

– Серенька, это дело надо спрыснуть. Ты готов?

 Рука покорителя тайги взметнулась в пионерском салюте:

– Всегда готов!

Приятели выпили.

– К-хе... выходит, ты тоже повесил хомут на шею?

– Ну... хрум-хрум,– это Керя жует огурчик. – Такая кобра попалась! Хуже моей змеюки, наверное, уже ни у кого нету.

Петр метнул настороженный взгляд на дверь

– А у меня, по-твоему, не кобра?

– Ну, с твоей еще жить можно! 

– Да ты-то откуда знаешь? – подивился приятель.

– Знаю, раз говорю. Уж ты, Петек, мне поверь. Твоя жена по сравнению с моей – настоящий ангел!

– Что? – Петр поперхнулся. – Ан-гел?

– Да, ангел! – алкоголь уже подействовал на Керю. – И ты со мной лучше не спорь! Твоя жена по сравнению с моей – это чистое золото!

– Ух ты! А не кажется ли тебе, старина, что тут ты хватил через край?

– Не-а. Не кажется, – Керя строго помахал пальцем перед своим носом. – У меня глаз – как алмаз. Я бы с твоей жинкой жил – и не тужил! Как вареник бы в сметане катался.

– Ну да! Прямо как вареник! – не поверил Петр. – А, может быть, как галушка?

– А может быть, и как галушка!

Губы хозяина дома искривились в иронической усмешке:

– Ну, хорошо. И чем же твоя кобра хуже моей?

– А тем и хуже! Вот ты пожил бы с моей змеей хотя бы с недельку – тогда бы узнал.

– И что б такого я узнал? 

– А то бы и узнал! Вот тогда бы ты б волком и взвыл! Петлю бы себе на шею накинул – и готово!

– Ха-ха. Уж прямо так и петлю! – Петр потянулся через стол, похлопал приятеля по плечу. – А сам, небось, отхватил себе такую кралю – пальчики оближешь.

– Угу! Уж отхватил – так отхватил! –  обиженно надулся Керя. – Кому бы только ее сплавить, ты не подскажешь?

– Ладно, старина, не горюй,– утешил Петр.– Не ты первый – не ты последний. Все мы ловимся на их приманки.

– Конечно! Тебе-то хорошо говорить,– завистливо произнес Керя. – У самого-то, небось, жинка – як лялечка. А у меня?

– Старик, я чой-то тебя никак не пойму. Ты к кому предъявляешь претензии?

Керя злобно насупился. Петр прижал ладонь к груди и, желая успокоить друга, проникновенно произнес:

– Я понимаю: тебе не легко... Но кому сейчас легко? А прикинь, каково приходится турецкому султану?

– Да пошел ты со своим султаном! – вспылил папа Шульц. – Тоже мне, падишах выискался!

– Не нервничай, Серый. Нервные клетки не восстанавливаются. А ведь тебе еще детей растить!

– Да ты пойми: знал бы я, что так дело обернется – ни за что на ней бы не женился, – раздраженно проворчал Таежный волк.– Она мне всю жизнь отравила!

– А кому не отравили? Всем, Сереня, отравили. Думаешь, мне отравили? Э-хе-хе! Еще как отравили!

– А я тебе говорю,– не унимался папа Шульц,– что хуже моей ведьмы уже ни у кого нету! Метлу ей дать - по воздуху полетит!

 

Глава четвертая

Керина одиссея

Томный летний вечер... Молодая парочка стоит в темном подъезде многоэтажного дома, и захмелевшая Коза страстно тонет в жарких объятиях Волка... А потом она поднимает на возлюбленного затуманенные алкоголем глаза, и стыдливо сознается ему, что у них будет ребенок. Ошарашенный новостью, папа Шульц подавленно молчит, а его подруга предается радужным мечтам об их грядущей супружеской жизни...

И наступил новый день. И в этот день папа Шульц не явился на свидание к своей суженой. Чудным звездным вечером он стоял на танцплощадке в компании своих вер­ных дружков – Бабаси, Цирика и Витьки-дылды, наслаждаясь пьянящим воздухом свободы.

Объявили белый танец.

Керя горделиво распрямил плечи, не сомневаясь в том, что будет приглашен. И он не ошибся. Из толпы юрко выскользнула Ирка-коза и, с радостной улыбкой на разма­леванном лице, протиснулась к своему жениху. Томно повиснув на его шее, она поплыла с ним в медленном танце под чарующие звуки лирической песенки:

Мне тебя сравнить бы надо

С песней соловьиною...

С тех пор жизнь Таежного Волка стала смахивать на скверный водевиль.

Прогуливаясь по городу, он настороженно озирался: не следует ли за ним его «возлюбленная»? Выходя из профтехучилища – зорко всматривался в щель приоткрытой двери: свободен ли путь? Не поджидает ли его невеста у чугунных ворот?

Но и Коза была не лыком шита. Как-то раз, когда ее непутевый жених постигал в училище премудрости древнейшей профессии каменщика, в калитку его дома постучали. Вышла Керина мама. Она увидела перед собой миловидную женщину в смелом мини-бикини, с длинными накладными ресницами и распущенными, как у феи, волосами. Ноги визитерши не отличались строгим изяществом форм, в целом же незна­комка производила впечатление большой потрепанной куклы, побывавшей уже во многих руках. Поздоровавшись, Ирка осведомилась, дома ли Сергей и, убедившись в его отсутствии, попросила разрешения войти.

И вот Коза сидит в доме своего жениха и в доверительной беседе сообщает его матери о своей горячей любви к ее сыну. И, кстати, не упускает также упомянуть и о том, что в самом скором времени она намерена порадовать ее внуком и что, ввиду этого, безусловно, очень важного обстоятельства, тянуть со свадьбой уже нельзя.

Во время того достопамятного разговора присутствует и бабушка Кери. Она сидит за столом, жадно внимая каждому Иркиному слову…

Явившись домой, ничего не подозревавший Керя сел обедать. Мать стояла у стола – красивая, осанистая женщина с густыми, по пояс, волосами – и печальным взглядом смотрела на сына. Рядом, с деревянной ложкой в руке, застыла бабушка. Обе женщины знали, как неблагоразумно тревожить Сергея во время принятия пищи. И, тем не менее, мама не удержалась.

– Сережа,– тихо проговорила она,– а что это за... женщина сегодня к нам приходила?

Ее вопрос застал Керю врасплох.

– Какая женщина?

– Ирина. Она говорит, что у вас будет ребенок... и что вы думаете пожениться.

Керя нервно заерзал на стуле. Похоже, он не знал, как наилучшим образом ответить на этот вопрос. Склонившись над тарелкой, он сосредоточенно хлебал борщ. Возможно, все еще как-нибудь и утряслось бы, но тут вклинилась бабушка.

– Развратник! – сурово пискнула она. – Вот погоди, получишь дурную болезнь – будешь без носу ходить!

Керя посмотрел на бабушку наивными голубиными глазами:

– Какую болезнь?

– А вот такую! Нашел с кем цуцили-муцили водить! Мало тебе скромных, порядочных девочек?

Они частенько не ладили. Бабушка нередко впадала в менторский тон, порицая современную молодежь за распущенность нравов и благоговейно вспоминая старые добрые времена, а Керя грубил ей в ответ. Но сейчас он не решался идти на открытый конфликт. Долгим, испепеляющим взглядом смотрел внук на бабушку, давая ей понять, что есть грани, которые той не стоит переступать. Однако бабушку это ничуть не смутило.

– Ну, что вылупился? Бес-стыдник... Спутался с какой-то бик-сой! Тьфу!

Она смачно сплюнула.

Пожалуй, в ее голосе было чересчур много патетики. Керя резко отодвинул тарелку с борщом, вскочил и молча побежал к себе в комнату. Бабушка засеменила следом.

– Ку-да пошел? Не-го-дяй!

Она грозно затрясла ложкой. Внучок снизу, с бедра, показал ей дулю:

– На! Застрелись!

Он едва успел унести ноги, и удар ложкой пришелся уже по захлопнувшейся двери. В дверь забарабанили:

– Открой! Открой, развратник! Сейчас же открой, тебе говорят!

В пылу борьбы бабушка совершенно упустила из виду, что в комнату ведет еще один, никем не охраняемый, вход. Она толкнула дверь плечом разок-другой и, видя, что эта тактика не приносит успеха, стала таранить ее с разбега. Но силы были явно не равны. Ее великовозрастный внук стоял по ту сторону двери, подпирая ее спиной. Тем временем в другую дверь комнаты преспокойно вошла мама. Она посмотрела на сына грустными глазами и спросила:

– Сережа, что все это значит?

– Что? – раздраженно выкрикнул сын.

– Пусти, босяк! – кричала бабушка. – Пусти, тебе говорят! Спутался с какой-то лярвой! Ай-яй! Какой позор! Ай, боже мой!

– Эта женщина... Ирина... – сказала мама. – Она что, действительно беременна?

– И что с того? – рассерженно ответил сын. – Что она, не имеет права забеременеть?

– От тебя?

Керя затруднился с ответом. Он слегка помедлил и, не в силах вынести печального материнского взгляда, чистосердечно признался:

– Откуда мне знать?

Удары стихли. Теперь бабушка стояла, прильнув ухом к двери.

– Эй, простофиля! – крикнула она, каким-то чудом улавливая суть разговора. – Смотри, эт-та ш-шалава обкрутит тебя вокруг пальца!

Она вновь прильнула ухом к двери. И тут до нее дошло, что можно принять и очное участие в беседе. Рысью поскакала бабушка на кухню, из кухни – в Керину спальню, а оттуда – в комнату к внуку. Увидев перед собой неприятеля, Керя понял, что путь к отступлению открыт. Не тратя времени на пустые разговоры, он открыл дверь – и был таков.

– Куда? – зарычала бабушка, грозно потрясая ложкой. – Стой! Стой! Бо-сяк!

Она повернула к дочери возбужденное лицо:

– Держи! Уходит!

И точно: Керя выскочил в коридорчик, затем в сени, в три прыжка он покрыл расстояние до калитки и вольной пташкой выпорхнул со двора. Следом высыпали женщины. Мама выскочила на улицу, а бабушка подлетела к забору. В тапках на босую ногу, в голубой майке и пузырящихся на коленях трикотажных штанах, молодой человек улепетывал из дома.

– Сережа! – закричала мама. – Ты куда? Вернись!

Словно поплавок из воды, вынырнула над забором маленькая седовласая головка.

– Вернись! – пискнула бабушка, строго постукивая ложкой по кромке забора. – Сейчас же вернись, тебе говорят!

В тот вечер Керя порвал с Козой все отношения. Но дело уже зашло слишком далеко. Теперь в его доме постоянно судачили об Ирке и ее беременности, причем всплывали все новые и новые имена потенциальных отцов будущего ребенка, в число которых, разумеется, вошли и все закадычные Керины дружки (Бабася, Цирик, Витька-дылда и многие другие). Ирка передавала через подруг, что намерена утопиться, если Керя не женится на ней. Затем стала угрожать ему судом, элементами, какими-то крутыми парнями, которые, в случае его «нечистой игры», сделают из него «отбивную котле­ту». Положение Кери становилось все драматичнее. Что делать? Что делать?

 Умные головы посоветовали: «Тикай!»

И тогда папа Шульц сделал ответный ход – он завербовался на одну из комсомольских новостроек.

Продолжение 1

Продолжение 1 на сайте Планета Писателей

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Утраченный свет Wed, 28 Jun 2017 17:43:35 +0000
Пьяные кони, продолжение 1 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/75-pyanye-koni-prodolzhenie-1 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/75-pyanye-koni-prodolzhenie-1

koni 2 

Глава пятая

Тайна Петра Воробьева

За час с небольшим приятели переговорили на тысячу тем. Вспомнили о некоторых старинных знакомых, потолковали о футболе, политике, инопланетянах, обсудили ошибки Гитлера во время второй мировой войны,

выяснили причины гибели динозавров и цивилизации Майя, разгадали тайну Бермудского треугольника – всего и не перечесть. И о чем бы ни взялись судить приятели, каких бы ни касались они проблем – обо всем рассуждали с большим знанием дела, везде проявляли себя как весьма крупные знатоки. Скованность папы Шульца чудесным образом улетучилась, и беседа друзей потекла с такой удивительной легкостью, что они даже попробовали поизъясняться на английском языке. Но уже давно подмечено, что о чем бы ни завели речь мужчины, каких бы ни касались они проблем – оканчивают они всегда одним и тем же: разговорами о женщинах. Так случилось и на сей раз. Количество водки сократилось в бутылке более чем наполовину, когда Петр сказал:

– Старик, ты знаешь, за что я тебя уважаю?

И сам же ответил:

– За то, что ты тогда не женился на Ирочке!

– На какой Ирочке? – деланно удивился Таежный Волк.

– Не знаешь на какой, да? – засмеялся Петр (Губы его отяжелели, но мысль работала четко). – Обманул девочку, негодяй, а теперь не знаешь, на какой?

– Ну, ты тоже хорош гусь! – польщенно захихикал Керя. – Вспомни Кнопку!

Теперь пришел черед Петра придать своему лицу недоуменное выражение.

– Какую? Натку, что ль?

– А то какую еще? – просиял папа Шульц. – Вспомни, как ты делал ей лялю на день рождения у Паровоза!

– Тсс... – зашипел Петр. – В этом доме и стены имеют уши!

– А ты мне ушами зубы не заговаривай! – радостно загоготал Волк. – Боишься, чтобы жена не узнала?

– Да не ори ты! Вот балда! – Петр метнул настороженный взгляд на приоткрытую дверь и продолжал, таинственно понизив голос. – Кстати, на днях я ее встретил...

– Ну ...и?

На лице Таежного Волка – живейшая заинтересованность.

– И вот тебе пример тому, Сережа, как из милых застенчивых девушек вырастают большие гадкие самки.

Керя с улыбкой оттопырил блестящую нижнюю губу.

– Ты помнишь, какой Натка была куколкой?

– А как же! – сказал Керя. – У нас за ней все пацаны в классе стреляли!

– Кроме меня,– возразил Петр.

– И кроме меня,– тут же вставил Таежный Волк.

– Ну, нет. Ты-то как раз за ней и ухлестывал,– усмехнулся Петр. – Не надо нам тут втирать очки.

– Да я в ее сторону даже и не глядел! – возмущенно сказал Керя. – Мне же всегда нравилась только Танька Рутченко, сам знаешь!

– Ну, Танька Танькой, а Кнопка – это совсем другой компот – Петр с понимающей улыбкой выставил руку ладонью вперед. – Так что давай не будем играть в кошки-мышки... Так вот, встретил я ее на днях у базарчика. Взяли мы огнетушитель с Солнечным ударом и двинули к забаловской церкви. Знаешь, в ту степь, где у забора кустики растут?

Лицо Таежного Волка расплылось в блаженной улыбке:

– А как же! Мы там с Козой-дерезой только и паслись!

– Так вот... Засосали мы винища... Стоим, калякаем... Гляжу: Натка совсем ошизела – то смеется, то плачет, как истеричка. Просто тяжело на нее смотреть. Видно, что-то у нее не сладилось в жизни. А сама – ну такая худющая стала! Как мартовская кошка! Ты помнишь, старина, какие у нее были ножки? Стройные, ровные, как бутылочки из-под шампанского. А теперь такие тонкие стали...

– Так ты, наверное, ее... – хихикнул Керя, делая недвусмысленный жест руками. – А? Хе-хе?

– А як же? – Петр горделиво выпятил грудь. – Я своего шанса не упущу! Но ты пойми, старина, тут же, в кустах… Да если бы мне кто-то раньше сказал, что наша Кнопочка до этого дойдет – я б ни за что не поверил. Но, как говорится, сам убедился.

– А жена не узнала?

Балбес Керя, задавая этот вопрос, даже не счел нужным понизить голос. Петр воровато оглянулся.

– Она и не подозревает... Да и чего ради я должен хранить верность этой иссохшей козе? Что у меня от этого, аппетит прибавится?

Приятель глуповато прихихикнул:

– Все верно! Бабы – они на то и существуют. Какая от них еще может быть польза? А никакой.

– Да погоди ты... Вот давай разберемся... Жена,– Петр приставил кончики пальцев к груди. – Это для меня святое... Как пионерский галстук! Хранительница очага... Мать моих детей... И всякое такое. Так?

– Ну, так,– сказал Таежнный Волк.

– А теперь давай зайдем к этому вопросу с другого угла.

– Давай.

– Давай поглядим на эту проблему в более широком аспекте. Ведь я – молодой здоровый мужчина в расцвете сил! Верно?

– Ну, верно.

– Творческих и физических сил,– особо подчеркнул Петр, с многозначительным видом приподнимая палец. – Не урод? Не калека?

– Нет.

– Сахарным диабетом я, кажется, не страдаю?

– Да, вроде бы, пока что не страдаешь.

– А как у меня насчет сердца, легких, печени?

– Я думаю, что все в ажуре.

– А шо ты думаешь по поводу моей селезенки? – Воробьев пытливо посмотрел на друга.

– Да иди ты со своей селезенкой! Што я тебе, доктор, чи шо?

– Все органы в моем теле функционируют нормально! – объявил Петр. – Как у космонавта! И, могу тебя заверить, что я – не импотент!

– С чем тебя и поздравляю,– Керя усмехнулся.

– Наоборот! Совсем наоборот! Во мне клокочет энергия, старина! Избыток энергии! Едва подходит вечер – я начинаю метаться по квартире, как тигр в клетке! Ты же мужик, должен меня понять. Знаешь, как иной раз хочется вырваться из дому, заскочить на танцульки, подцепить какую-нибудь задастую шмару...

Таежный Волк кивнул в знак того, что это чувство ему отлично известно.

– А я лишен этой возможности,– горестно сообщил Петр. – Моя молодость гибнет в четырех стенах. Пойми, старина, есть звери, которые прекрасно живут в клетках, но есть и такие, что умирают. И тут уж ничего не попишешь: как видно, я из тех зверей, что гибнут в неволе...

– А я, по-твоему, из каких зверей, а? – вскинулся Волк. – Из тех же самых зверей, что и ты!

– Э, нет! Ты – это ты! А я – это я! Согласен с этим?

Скрипя сердце, папа Шульц был вынужден признать справедливость этого аргумента.

Склонив голову набок, он с чрезвычайно умным видом выпятил нижнюю губу. Мужчины помолчали – веско, с большим значением, как два великих мудреца. Оба ясно осознавали, что разговор шел сложный, умственный, обстоятельный... Сугубо мужской разговор...

Петр привстал, протянул другу через стол свою мужественную руку. Таежный Волк, в свою очередь, также привстал и протянул свою мужественную длань Петру. Мужчины с большим чувством обменялись крепким рукопожатием. Они поглядели друг на друга хмельными преданными глазами. После чего вновь опустились на стулья.

– У каждого из нас – своя индивидуальная рожа,– сказал Петр.– Вот в чем вся суть!

– Вот именно,– подтвердил Таежный Волк. – Вся суть – в наших рожах!

– Суть всей этой трагикомедии, всей этой хренотени под названием человеческая жизнь! Согласен ты с этим?

Таежный Волк задумался. 

– По-моему, это оч-чень сложный вопрос... – Без сто грамм нам его не решить...

Петр взмахнул рукой:

– Наливай!

Последующие полчаса протекли в таком же конструктивном диалоге. Стрелки часов показывали без четверти семь, когда Петр, наконец, произнес:

– Старик... а можно, я задам тебе один вопрос?

– Валяй.

Петр поднял на старого друга испытующий взгляд.

– Старик, а ты не скажешь мне, зачем мы с тобой живем на этом шарике? Чтобы ходить на работу, и отдавать зарплату жене? Ведь должен же человек иметь какую-то цель в жизни?

– Ну.

– Баранки гну! Вот ты – имеешь цель в жизни?

– Я-то? Гмм... К-ха! – Волк кашлянул в кулак.

– А я имею! – торжественным басом возвестил Петр.

Они помолчали.

– Старик… – вновь осторожно начал Петр.

– Ну?

– А хочешь, я открою тебе свою душу?

– Ну.

– Сереня, только это строго между нами...

– Могила!

– Ты понимаеш, старина,– на всякий случай предупредил Петр. – Это – сугубо личное, можно даже сказать, сокровенное. И мне бы не хотелось, чтобы об этом трезвонили на всех углах.

– Считай, что это уже умерло! – заверил Волк, прижимая ладонь к сердцу. – Вот тут – похоронено и забыто. И травкой поросло. На веки веков!

– Ну, хорошо. Только учти: сие – тайна великая есть!

– И ты прекрасно знаешь, как я умею хранить чужие тайны, – вставил Керя с глуповатой улыбкой.

– Ладно. Говорю тебе, как своему самому лучшему другу... Сереня, я... я... – Петр запнулся и покраснел,– пишу стихи!

 

Глава шестая

Спирт – серьезный товарищ

– Стихи?

На лице папы Шульца читалось явное недоверие.

– Да, стихи! И, между нами, девочками, говоря,– довольно таки недурные стихи,– прихвастнул Петр. – Моя «Баллада о лошади» – это жемчужина современной поэзии.

– Иди ты!

– Сереня, но только это – строго между нами!

Петр поднялся из-за стола. Он пошатнулся. Покашлял в кулак.

– Вот, слушай.

Поэт театральным жестом взметнул руку к потолку и стал декламировать тягучим набатным голосом: 

 

Лошадь в стойле стояла

Сено жевала, фырчала,

Лениво хвостом мотыляла

И тихо о чем-то вздыхала... 

 

Тускло впалый бок отсвечивал...

Морда лошадиная скалилась жалобно.

Глаза смотрели по-человечьи,

С грустью собачьей... 

 

А зубы, длинные и желтые,

Обнажались в ее старческом рту,

Когда лошадь задумчиво

Приподнимала верхнюю губу... 

 

И уши, такие чуткие,

Торчали из ее головы.

И было в них что-то трогательное.

Но что? Не знаю… Увы! 

 

А хвост мотался из стороны в сторону,

Гоняя жужжащих мух.

И лошадь сипела и дергалась,

Не в силах сносить адских мук. 

 

Она одиноко стояла

На земляном полу,

И даже не подозревала,

Что жизнь ее катится к концу 

 

То была старая лошадь,

Простуженная на ветру.

То была больная лошадь,

Проснувшаяся поутру... 

 

Той длинной осенней ночью,

Была лошаденка чуть жива.

У ней болели зубы,

И левая задняя нога... 

 

И ноздри шевелились так жалобно

На ее мокром носу,

Когда лошадь стонала

От острой боли в левом боку... 

 

А мухи кружили, кружили

И лезли под рыжий хвост!

И было ей больно и горесто

И было обидно до слез! 

 

Зачем, ах, зачем жизнь прожита?

Вот в чем общелошадиный вопрос!

Затем, чтоб таскать повозки,

Иль в стойле жевать овес? 

 

Уж утро встает над конюшнею...

Бледный брежжит рассвет.

И новый день занимается,

А сил для работы уж нет... 

 

И лошадь веки смежила,

Поплыла в сверкающий мир.

Она, молодая, красивая,

Стоит на лугу средь кобыл... 

 

– Ну, и так далее,– сказал Петр. – Всего 12 песен! Ну, чо скажешь?

– Почти как у Пушкина,– определил Керя.

Петр покраснел от удовольствия.

– А тебя уже где-то печатали?

Лицо поэта болезненно перекосилось:

– Пока что нет.

– Но ты уже пытался где-нибудь тиснуться?

Друг обречено махнул рукой:

– А... дохлый номер! Ходил тут к одним...

– И чо?

– А чо... Сидят в своем болоте и дуются от важности...

Он потянулся к бутылке, но увидел, что та пуста.

– Ты понимаешь, старина... весь фокус-покус в том, что им не нужны таланты!

– То есть как это – не нужны? – Керя был крайне удивлен.

Петр лишь улыбнулся его наивности:

– А так! Талант должен ниспровергать авторитеты! Он должен петь чистым звонким голосом. Как соловей! А кому это понравится, если ты вдруг запоешь, как соловей? Рутинерам, которые, не имея в груди искры божьей, рабски копируют отжившие формы?

Он с ядовитым смешком помахал пальцем:

– Э, нет! (Керя заметил, как у друга нервно дернулась щека). В нашем литературном болоте разрешено только квакать. Причем, как можно тише и противней. Иначе – сожрут!

– Так, так... – Керя задумчиво почесал затылок. – Выходит, тебе не удалось протолкнуться?

– А как? – возбужденно вскричал Петр. – Скажи мне, Серый, как? Ведь для того, чтобы засветиться, я должен написать что-нибудь серое и бездарное. Причем, по строго установленному шаблону! И затем получить одобрямс от нашего главного болотного кулика. А без его одобрямса – ни-ни! А я... – Петр застучал пальцами по груди,– я, волей Божею, поэт! Они же меня за версту чуют!

– Ну, а в журналы? Ты не пробовал посылать?

– Да, пробовал пару раз...

– И чо?

– А чо... И они меня тоже послали... Так вежливо, знаешь, на фирменных бланках... Мол, ваше произведение, к сожалению, незрело... Советуем побольше читать Пушкина, Некрасова... А я не Пушкин и не Некрасов! Я – Петр Васильевич Воробьев! Можешь ты это догнать?

– Могу,– кивнул Керя.

– Эх, старина... – простонал Петр. – Ты знаешь, иной раз так хочется взять в руки такой большущий валун и кинуть его в наше стоячее болото! Да так, чтоб брызги поднялись аж до небес!

Он помолчал, ероша волосы.

– Ведь как мы живем, а? Скажи, как? Утром встал, точно робот, и погнал на работу. Пришел с работы, поцапался с женой и лег спать. А утром вскочил – и снова погнал по кругу. И так изо дня в день! Изо дня в день! А ведь для того, чтобы жить полнокровной, насыщенной жизнью, нужны свобода, свежие впечатления, общение с интересными людьми... А где у нас все это? Где? Ну, вот забалабасили мы с тобой полкило водяры и сидим, калякаем... Ты смотришь на мою пьяную рожу, а я – на твою. Вот тебе и общение с интересными людьми, и свежие впечатления... Да посади в наше болото Пушкина – и он не пикнет!

– Ну, а жена чо? – вдруг бухнул Волк.

– Чо жена?

– Ну, она-то как? Буром не прет? Ведь поэт в семье,– рассудительно заметил Таежный Волк,– такому, знаешь, тоже не позавидуешь...

– Э... чо с нее взять... – досадливый взмах руки. – Говорит, для того, чтобы выйти на чистую воду, надо садиться за весла и грести, а не бока на диване отдавливать. Как будто писать стихи – это картошку копать!

Поэт в раздражении поднялся из-за стола:

 

Мой звездный час —

В хитросплетеньи слов.

Моя дорога

Стелется туманом...

 

Иду по ней –

За поворотом поворот,

Роняет месяц слезы

По карманам...

 

– Твои?

– Мои... – Петр усмехнулся той особенной усмешкой, которой могут усмехаться лишь непризнанные гении. – Или, например, такое:

Равнодушно смотрю я на женщин...

Одной больше, одной меньше...

 

Я на женщин гляжу равнодушно.

Ну чего вам, бабоньки нужно?

 

Папа Шульц загоготал, довольно потира руки.

– А ты говоришь: Пушкин, Есенин... А, короче!

Поэт в сердцах махнул рукой и, встав, направился к буфету.

– Тут у меня в загашнике где-то был цуцик,– пояснил Петр, погруженный в свои невеселые думы. – Сейчас мы его с тобой по такому поводу треснем!

Он взял с полочки двухсотграммовую бутылочку для детского питания. В ней было граммов сто светлой жидкости.

– Ты понимаешь, старина, – сказал Петр, задумчиво помахивая у груди «цуциком»,– к поэту нельзя подходить с обычной меркой. Это – люди особого склада души...

С этими словами он откупорил бутылочку и разлил ее содержимое в стаканы.

– Поэт все время на гранях. Он может радоваться, словно дитя, любому пустяку: солнечному зайчику или полевому цветку, например... и в тоже время страдать из-за таких мелочей, которым простой человек не придаст никакого значения.

Тут Петр подошел к крану и набрал воды в кружку.

– Поэт – это особое, тонко ранимое существо,– ставя кружку на стол, пояснил он серому Волку. – Он может тебе улыбаться – а внутренне переживать мировые катаклизмы...

Друг бросил жадный взгляд на стаканы.

– А это чо?

– Спирт.

Керя взял кружку с водой.

– Поэт живет в своем, особенном мире... – вновь начал Петр и вдруг вскричал, накрывая стакан приятеля ладонью. – Тпрру, старина! Ты чо делаешь?

– Разбавляю водой,– недоуменно сказал папа Шульц. – А чо?

– Зачем?

– Так ведь пожечь все можно внутри!

– Никогда не пожжешь! – убежденно сказал Петр. – Надо только уметь грамотно пить.

– А я как пью?

– Как дилетант.

И Петр, отвлекшись от высоких разговоров о литературе, стал пояснять приятелю, как правильно пить спирт:

– Смотри,– наставлял он друга,– сперва берешь в рот небольшой глоток воды. Потом делаешь что? А? Вопрос на засыпку: вдох – или выдох?

– Вдох, конечно,– сказал папа Шульц.

– Ха-ха! Мальчишка! Как ты безграмотно пьешь! Вот что значит голая практика без серьезной теоретической подготовки! Выдох! Запомни это, и заруби на всю жизнь на своем сизом носу! Это – азы, которые обязан знать каждый уважающий себя интеллигент. Затем, не дыша, пьешь спирт. Вода идет первой и смачивает тебе кишки, так что обжечься практически невозможно. Но не дай тебе Бог хапануть в этот момент воздуха! Тогда все! Ты пропал! Затем, не дыша, делаешь еще один глоточек воды. И все, можешь дышать.

Он взял в одну руку стакан со спиртом, а в другую – кружку с водой.

– Меня, кстати, этой методе один исключительно компетентный в этих областях мужик научил,– пояснил Петр.– Жаль только, что рано загнулся... Прикидываешь, день чувака на работе нет, другой, третий.. Приходят к нему с работы домой – а он один жил, жинка с детьми от него ушла – а он тю-тю, уже посинел...

– Ну, что ж, все там будем,– философски заметил Волк.

– Вот именно,– сказал Петр. – И гении, и графоманы... Никого не минет чаша сия!

Он поднял стакан с добродушной улыбкой:

– Смотри и учись, сынок, пока я живой!

Пил Петр намеренно не спеша, акцентируя внимание друга на узловых моментах своей методы. Получив наглядный урок, выпил спирт и папа Шульц.

– Ну как?

– Нормал!

– Вот видишь. Такое ощущение, словно ты испил живой водицы… А пить эту разбавленную муть... Фи! Это как же надо себя не уважать...

До сих пор все шло как по маслу: Петр облегчал душу перед своим закадычным другом; друг, в свою очередь, обнажал душу перед Петром; за столом царила атмосфера полнейшего взаимопонимания.

Приятели чувствовали необыкновенный прилив сил; никогда, никогда еще им не было так хорошо, никогда мысли их не работали с такой удивительной ясностью – прямо берись за перо и пиши роман!

Однако Настя, сидя в своей комнате, уже давно почуяла неладное. Таежный Волк не внушал ей доверия. Ей были не по душе его воровато бегающие глазки, его крикливые брючки с подтяжками и самодовольный хохот. Меньше всего ей хотелось бы видеть своего безвольного мужа в компании с таким человеком.

«Неужели он снова напьется?» – с тревогой думала она, отчетливо слыша сквозь тонкие, неплотно закрытые двери громкие разлагольствования захмелевших мужчин.– И опять выкинет какое-нибудь коленце? А давно ли он стоял перед ней на коленях и слезно клялся, что это – в последний раз?»

– …Лично я ни на какие коньяки не променяю! – проповедовал Петр. – А уж тем более на бормотуху. Та действует предательски, как неверная жена: обволакивает, обволакивает – так что толком и не поймешь, когда ты выпал в осадок. Наутро голова – как чушка, а морда словно отлита из бронзы. А спирт – эт-та серьезный товарищ. Этот сразу по голове, как обухом – бабах – и ты в офсайде!

Прошло еще минут пять – и Петр принес на кухню гитару. Взяв несколько вступительных аккордов, он с надрывом запел:

 

Я к ногам твоим припал, милая моя.

Я любви твоей искал, милая моя

Ты ж меня не пощадила, милая моя

Сердце нежное разбила, милая моя.

 

По ковру ступили ножки, милая моя.

В кровь изранила ты ножки, милая моя.

Гибкий стан к ковру склоняет, милая моя.

И осколки собирает, милая моя.

 

Но не склеить уж осколков, милая моя.

Сердца нежного осколков, милая моя.

И заплакала так горько, милая моя!

Утри слезы, моя зорька, милая моя.

 

Друга нежного прости ты, милая моя.

И впредь ножки береги ты, милая моя.

 

После этой песни (заметим в скобках, что ее автором был сам исполнитель) Петр почувствовал, что весь свет перевернулся в его глазах.

Был летний вечер, и все так же ласково светило солнце. И тихо отмеряли время жизни настенные часы...

И вот из души Петра поползла горечь. Его охватила обида; и злоба, и разочарование, и сатанинская гордыня непонятого, как ему казалось, и оскорбленного в своих лучших чувствах человека, омрачила его рассудок.

Без четверти семь, бард отложил гитару и сказал, тревожно растирая грудь:

– Старик, ты знаешь, что-то у меня такое настроение мерзкое... Давай еще вмажем!

– Я не прочь! – откликнулся верный товарищ.

– Так что, двинули?

– Пошли. Твоя, наверное, съест тебя без соли?

– Что? – багровея, вскричал Петр. – Жена! Жона-а!

Супруга явилась пред «светлые очи» мужа.

Покоритель тайги вышел из-за стола. Он стоял, заложив пальцы за подтяжки и слегка пошатывался. На его раскрасневшемся лице блуждала самодовольная улыбка.

– Жена... – вкрадчиво заговорил Петр, сверля супругу злыми красными глазами. – Я, кажется, уже говорил тебе, что вот этот Волк – мой самый лучший друг... Друг! Можешь ли ты понять значение этого слова? Но он, видишь ли, сомневается в том, что я могу прошвырнуться с ним по вечернему Бродвею... Так вот, я хотел бы узнать твое мнение... Как ты считаешь, имею я право прошвырнуться по Броду со своим с-самым наилучшим дружаней, или не имею? Мне, собственно говоря, твое мнение важно.

Укоризненный взгляд жены взбесил мужа. На его щеках проступили желтые пятна, и он стал похож на разъяренного быка. Гриша, предчувствуя недоброе, выбежал из комнаты и прильнул к материнской ноге. Мальчик смотрел на отца исподлобья хмурым настороженным взглядом.

– А ты чего явился сюда, защитник? – злобно зарычал на сына отец. – Не бойся... Никто твою драгоценную мамочку не обидит...

Он снова метнул враждебный взгляд на жену:

– Ну, что молчишь? Или язык проглотила?

Губы Насти дрогнули.

– Ну что ж! – вскричал Петр. – Что ж! Отлично! Не хочешь отпустить меня по-доброму – тогда возьми цепь и прикуй к своей юбке! Ведь ты же этого добиваешься? А? Этого? Скажи?

Жена продолжала смотреть на него укоризненным взглядом. Лицо Петра исказила гневная гримаса.

– Ну, что молчишь? Мы уходим!

– Куда?

– А... заговорила... Когда мужчина уходит из дому – ты должна молчать. Когда же он задает тебе вопросы – ты должна отвечать. Идем, Сереня!

– Петя,– сказала Настя с мягкой улыбкой. – А, может быть, ты лучше ляжешь, поспишь?

– Что-о? Спать! Ха-ха! С чего это тебе взбрело в голову, глупая женщина? Я не хочу спать!

– Ты скоро вернешься?

– Женщина... – зашипел Петр. – Ты... должна... молчать!

Он наставительно приподнял палец, явно рисуясь перед Керей:

– Запомни это! Ты должна молчать, когда мужчина уходит из дому! 

Продолжение 2 на Планете Писателей

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Утраченный свет Fri, 30 Jun 2017 16:53:51 +0000
Пьяные кони, продолжение 2 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/78-pyanye-koni-prodolzhenie-2 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/78-pyanye-koni-prodolzhenie-2

 koni 6

Глава седьмая

Мать и сын

Капли воды падали с неплотно закрытого крана.

– Мама, а куда ушел папа? – спросил сын.

Настя закусила губу, с трудом сдерживая слезы.

– Мама, а куда ушел папа? – настойчиво повторил Гриша, похлопывая мать по бедру.

– Папа... Он пошел провожать дядю.

– Мама, а наш папа опять пьяный?

– Нет, сынок... Просто он выпил с дядей пива.

– Да нет, мама, что ты мне говоришь! – выпячивая губки, возразил ребенок. – От пива папа никогда так не кричит. Наверное, он опять пил эту водку. Ох, мама, ты знаешь, как я не люблю, когда наш папа пьяный!

– Ладно, сынуля, пойди, посмотри, что там Катенька делает.

– Ну, мама,– закапризничал сын,– почему ты меня от себя гонишь? Я хочу побыть с тобой.

– Ничего я не гоню,– сказала Настя. – Но ты уже большой, а она маленькая. И ты должен присматривать за сестрой. А я сейчас перемою посуду, и тоже приду.

Пригорюнившись, Гриша пошел к Катеньке. Настя прислонилась к дверному косяку и заплакала, уткнув лицо в ладони; плечи ее вздрагивали, но всхлипываний почти не было слышно. Выплакавшись, она утерла слезы и посмотрелась в зеркало. Глаза были красны. Настя прибрала со стола, перемыла посуду и умыла лицо холодной водой.

В комнату она вошла с приветливой улыбкой. Дети играли на ковре.

– Все. Закругляйтесь,– сказала Настя.

– Ну, мама,– возразил Гриша,– рано еще.

– Ничего не рано.

– Ну, еще минуточку, одну только минуточку,– подняв палец, упрашивал сын. – Я только машину в гараж поставлю.

– Ладно, ставь быстренько,– смилостивилась мама.

Она взяла Катеньку на руки и стала укладывать ее спать. Вскоре дочь уснула.

 – Ну, скоро ты ее уже поставишь? – подойдя к Грише, тихо спросила мама. 

– Сейчас,– прошептал сын. – Ты же видишь, мама, мотор никак не выключается!

– Ах ты, хитрец! Хватит возиться. Ложись!

– Др, др, др, др... – Гриша поставил машину в гараж и, надув губы, стал раздеваться.

– Давай быстрей,– подгоняла Настя. – Приучайся делать все быстро, как мама. А то вырастешь тютей.

– Каким тютей? – Гриша заулыбался: ему очень понравилось это слово.

– А вот таким, который возится, как букашка.

– Как букашка! – засмеялся сын. – Мама, я букашка?

Он лег на кровать.

– Ну, все, хватит болтать,– сказала Настя. – Спи.

– А ты, мама? Что ты будешь делать?

– Тоже буду спать.

– Угу... Ну, посиди со мной немножечко, мама!

– Я устала.

– Ну, капельку... Одну только капельку, а?

– Да что ты как маленькая девочка,– садясь возле сына на край кровати, сказала Настя. – Ты же мужчина!

– Я мужчина?

– Конечно.

– А папа мужчина?

– И папа мужчина.

– А ты, мама, мужчина?

– Нет, я не мужчина.

– И ты, мама, мужчина. Мама мужчина! – смеясь, захлопал в ладоши Гриша.

Настя поднялась.

– Все, я ухожу.

– Почему?

– А что же ты, как балаболка? Не можешь и секунды молча полежать.

С кровати раздался тонкий жалобный голосок:

– У, мамочка, не ухода... Я буду лежать смирно.

Она опять присела на кровать. Какое-то время они молчали.

– Мама... – вдруг зашептал Гриша. – Мама...

– Тсс... – Настя приложила к губам палец. Сын умолк, но вскоре снова не выдержал: очевидно, какая-то мысль не давала ему покоя.

– Мама...

– Ну, что тебе?

– А почему папа назвал тебя козой? Ведь ты же не коза?

– Когда ж он называл? Он не называл,– сказала Настя.

– Да как же не называл? Я слышал.

– Ну, папа, наверное, пошутил.

– Да нет, не пошутил, что ты мне говоришь! Я же знаю, когда папа шутит.

– Ладно, сынуля, спи. Завтра рано в садик вставать.

– Какая же ты коза? – удивился Гриша. – Где же твои рога?

Мамины губы дрогнули, надломились в горькой улыбке:

– Есть рога,– грустно сказала она.

– Где же они?

– А вот они,– мама выставила над своей головой два пальца в виде рожек. – Я коза, а ты мой козленочек. Спи, козленочек.

Она погладила ребенка по головке.

– А знаешь, мама,– простодушно болтал Гриша,– мне этот дядька Волк не понравился. Если бы он к нам не пришел – то папа бы не пил. А папа такой хороший, когда не пьет эту водку. Ты скажи ему, чтобы он больше к нам этого дядьку не пускал.

– Хорошо, сынуля... Спи.

Вскоре веки сына сомкнулись, дыхание стало глубже. Настя печально смотрела на светлое личико Гриши. Она с глубокой нежностью поправила на нем одеяло и выключила настольную лампу

Она сидела в темной комнате и слушала, как тикают часы. Несколько раз ей почудилось, что кто-то открывает дверь. Быть может, муж вернулся? Но нет... Прошел час, другой,– а Петр не приходил.

Наконец, Настя все же легла на кровать. Она лежала с открытыми глазами, потом смежила веки, пытаясь уснуть. Так пролежала она целую вечность. Очевидно, ей вдруг стало очень тяжело на сердце, и она заплакала.

О чем плакала она?

О своей ли юности с ее чистыми девичьими мечтами? О своей ли любви к мужу, которой теперь становилось все меньше? Или ее душила обида оскорбленной женщины?

Но вот она выплакалась и утерла слезы. Прошло еще несколько часов. Начало светать. 

 

Глава восьмая

В кафе «Эльбрус»

 – Да, здорово ты ее выдрессировал,– сказал папа Шульц, нетвердой поступью спускаясь по ступеням лестницы. – Пробовал бы с моей змеей так поговорить – враз бы сковородой по голове огрела!

– Ну, она у меня свое место знает... – хвастливо заявил Петр. – Я ее еще пока, слава богу, держу в узде!

Друзья вышли на улицу. Был теплый летний вечер. Они решили заглянуть в кафе «Эльбрус».

По пути разговор вертелся о женщинах – так сказать, в широком смысле слова, и об их женах в частности. Упоминалось, разумеется, и о мужчинах. Причем, мужчины неизменно выступали в образе бедных безответных страдальцев, виновницами же их неисчислимых бед и ужасных страданий, являлись женщины.

Тут нелишне будет заметить, что один из таких страдальцев – а именно Петр – вышел из дому в трикотажных брюках и шлепанцах на босую ногу, не позабыв при этом сунуть в кармшек связанной у пупка рубахи мятый трояк. Другой бедолага имел в заначке на рубль больше и, таким образом, объединенный капитал безответных бедолаг составлял семь рублей. При таких ресурсах затронутая тема являлась поистине бездонной.

Итак, собутыльники шагали по вечернему городу разболтанной походкой захмелевших гуляк, оживленно жестикулируя и занимая на улочках втрое больше пространства, чем это требовалось скромно идущим по своим делам прохожим. Раскрасневшиеся лица друзей уже успели приобрести тот монументальный цвет, который, как недавно подметил Петр, был свойственен памятникам, глаза же приятелей, казалось, были вскрыты лаком.

Петр громогласно обличал во всевозможных прегрешениях весь женский род, начиная от Евы. О, как чудесно могли бы жить на свете эти великодушные, возвышенные и благородные существа, то бишь мужчины, не будь сих «чертовых баб», без которых, как ни верти, все-таки обойтись было невозможно.

Папа Шульц самодовольно гоготал, горячо поддерживая точку зрения друга, с той, правда, лишь оговоркой, что хуже его «змеи» уже ни у кого на свете нет. Он, впрочем, никогда и не блистал умом. В школьные годы Керя звезд с небес не снимал, учился так сяк по причине своей легендарной лени и весьма скромных способностей. Был робок, замкнут, эгоистичен, отличался непомерным упрямством и совершенно не умел хитрить. В какой-то степени Сергей был «белой вороной» в классе. Над ним любили подшутить, нередко он попадал в анекдотические истории. Прозвище «папа Шульц» закрепилось за ним после того, как он, посмотрев какую-то кинокартину на военную тему, сделал из оконного стекла монокль. На школьной перемене он вставил монокль в глаз, выставил палец пистолетом и стал кричать на одного из одноклассников, корча зверские рожицы, как это проделывал в увиденном им кинофильме гестаповец папа Шульц: «Ты есть русский зольдат! Сейчас мы будем тебя немножко растреляйт! Паф-паф!» Все очень смеялись. Шли годы, папа Шульц взрослел, но в душе оставался все тем же непосредственным, наивным ребенком. Он привык к материнской опеке, был инертен, никогда не строил планов на будущее – просто плыл в океане жизни по воле волн.

Не так обстояло с Петром. Окончив кораблестроительный институт, Петр поначалу работал помощником мастера, а затем и мастером на заводе с неплохой перспективой продвижения по службе. У него была прекрасная жена и дети, он был материально независим – и все-таки считал, что жизнь его не удалась,

С ранних лет Петр Воробьев ясно осознавал свое высшее предназначение.

Кем именно он станет – крупным ученым, писателем, дипломатом или шахматистом – этого он в точности не знал. Но что Петр знал точно, определенно – так это то, что он ДОЛЖЕН стать выдающейся личностью! В юношеские годы он частенько ловил себя на мысли: вот он, Петр Воробьев, вращается среди простого люда, как обычный смертный – и ведь никто, включая даже его близких и друзей, и не подозревает о том, что рядом с ними ходит, дышит одним воздухом великий человек!

То, что Петр был одаренным юношей, ни у кого не вызывало сомнений. В разные годы он с успехом выступал на математических олимпиадах, шахматных турнирах, увлекался живописью, музыкой, радиотехникой, футболом, теннисом и, наконец, он стал писать стихи. За что бы ни брался Петр – все давалось ему очень легко, все получалось у него, словно играючи. Петр загорался каждым новым делом, точно бенгальская палочка. И также быстро прогорал.

Долгие годы этот человек полагал, что «ищет себя», свое призвание. Между тем, некоторые из его сверстников уже успели взлететь высоко: один стал мастером спорта, другой защитил кандидатскую, третий издал сборник стихов... В чем тут дело? Ведь здесь – явная ошибка, нонсенс! Петр хорошо знавал всех этих людишек. И был талантливее их – тут не было вопросов! И вот, они завоевывали места под солнцем, а такая яркая неординарная личность буксовала на заводе каким-то тривиальным мастеришкой!

На лице Петра теперь все чаще блуждала язвительная усмешка, он с досадой отзывался о знаменитостях, ерничал и злословил: не потому ли все эти люди достигли успеха, что били, как молотобойцы, в одну точку, а он – разбрасывался по сторонам? Да если бы он со школьной скамьи пошел в науку, или в спорт, или в литературу... Но в глубине души Петр сознавал, что ему как раз и недоставало воли и упорства этих самых «молотобойцев». Что каждое новое увлечение ему именно и нужно было лишь затем, чтобы отречься от прежнего и убедить себя в том, что, наконец-то, он нашел свое призвание.

Около семи часов друзья подошли к приземистому павильону с фасадом из стекла и металла. Над его плоской крышей, подобно транспаранту над колонной демонстрантов, виднелась косая вывеска с надписью: «Кафе Эльбрус».

В этот час жизнь в «Эльбрусе» бьет ключом: сквозь мутные стекла видны толпы мужчин, пьющих за высокими столиками вино в густых клубах табачного дыма. Неподалеку золотится купол христианской православной церкви. За нею находится забаловский рынок, и его ограда из металлических прутьев примыкает к задней стене «Эльбруса». За оградой, словно обезьяна в зверинце, стоит Рюмочка. Волосы ее растрепаны, ноги торчат из-под грязной юбки, как корявые палки. Рюмочка уцепилась посиневшими руками за прутья решетки, и смотрит перед собою широко раскрытыми, безумными глазами.

А за решеткой, на вольной волюшке, толпятся мужички.

Вот – гражданин в строгом синем костюме. Галстук – сбит набок. На тонком хрящеватом носу поблескивают очки в золотистой оправе. В руках – бутылка вина и граненый стакан. Перед ним покачивается худой, небритый детина.

– Скажи мне, друг, кто я такой? – дрожащим от избытка чувств голосом вопрошает мужчина.

– Ты... Э! – детина, икая, приподнимает палец. – Ты... Чело-век!

Спазмы сжимают горло мужчины. Слезы текут по его щекам.

– Спасибо, друг! Спасибо, милый! – мужчина в галстуке готов разрыдаться. – Повтори, пожалуйста, то, что ты сейчас сказал.

– Ты... Человек!

Мужчина, всхлипывая, утирает слезы.

– Спасибо, золотой ты мой! – он наполняет до краев стакан вином. – На, выпей!

Эта картина освещена лучами заходящего солнца. Над ним висят багровые облака. Пронизанные длинными копьями лучей, они меняют тона, темнеют, и за грядою серых туч уже выдавливается бледный рог месяца.

Друзья уверенной поступью завсегдатаев переступают порог «Эльбруса».

Навстречу им не бросается услужливый швейцар в белой униформе. В зале не играют музыканты, и шикарные дамы в вечерних туалетах не отражаются в блестящих зеркалах, поскольку ни зеркал, ни дам, тут нет. В «Эльбрусе» воздух пропитан винным перегаром, запахом пота и табачного дыма. Зимой в нем холодно, как в собачьей конуре, но зато летом жарко, словно в бане.

За стойкой, в замызганном халате, стоит обрюзгшая молодушка с кирпичного цвета физиономией. Она стучит по прилавку большим, словно кинжал, ножом и яростно кричит:

– Пошел вон, зараза такая! Иди, гад, отсюдова, чтоб я тебя тут не видела! Ско-ти-на та-ка-я! Нажрался, сволочь, и ходишь, варнякаешь! Иди к жене своей варнякать!

Перед прилавком, с чванливым видом уперев руки в бока, стоит, пошатываясь, пьяный мужичонка. Глаза его похожи на стеклянные шары. Он грозно топорщит лохматые брови, пытаясь придать себе грозный вид.

– Пошел вон, тебе говорят! Гни-да та-ка-я...

Взбешенная надменной позой клиента, продавщица перегибается через прилавок и с истерическим криком: «Уйди, падлюка!» пытается ткнуть его ножом в грудь, но какой-то приятель оттягивает пьяного и успокоительно говорит:

– Да брось ты, Виталя, в самом деле. Чего ты с ней связался?

– Так чего же... она... – отвечает заплетающимся языком Виталя,— че-ло-ве-ка ос-ко – э! – бляет?

Петр приветливо приподнимает руку:

– Здорово, Томочка! Чо, все воюешь?

– А! Каждый день одно и тоже,– отвечает Томочка. – Сколько вам?

– Четыре. Как ты считаешь, старина, осилим мы с тобой четыре Рубинштейна?

Таежный Волк кивает утвердительно.

– И порежь одну селедочку,– делает заказ Петр. – Да смотри, чтоб она была потолще и поаппетитней. Такая, как ты!

Польщенная комплиментом, Томочка игриво улыбается:

– Пирожки будете?

– Валяй!

Все места заняты, и друзья направляются к столику, за которым мирно попивают винцо двое молодых людей. Один – долговязый, с темным костлявым лицом и курчавыми волосами. Другой – ему по плечо.

– Ну что, поехали? – говорит Петр.

– Будем.

Друзья выпивают по стакану «Рубина» и закусывают пирожками, рискуя сломать о них зубы. Тем временем за столиком продолжается беседа, по всей видимости, начатая уже давно.

– Не говори ты мне, что я красивый! – плаксивым голосом говорит низкий высокому. – Я знаю, что я оч-чень некрасив!

– Ну, что ты, — утешает его высокий,– это не так, поверь мне. Просто ты очень мнителен. А я знавал парней куда гаже тебя.

– Нет, нет! – пьяно хнычет низкий. – Не надо меня жалеть! Я знаю, что я некрасивый! Я просто урод, страшилище, каким пугают маленьких детей. Посмотри на меня повнимательнее. Ты видишь? Нос у меня, как морковка, волосы похожи на солому, а щеки – как наждачная бумага. Ты знаешь, как меня дразнили в школе? Рашпиль! Рубероид! Э-хе-хе!

Ребероид отпивает глоток винца. По-видимому, это придает ему новые силы.

– Женщины не любят меня! – жалобно причитает он.– Да и за что им меня любить, когда вокруг полно красивых парней, а у меня такая гнусная рожа! Ах, если бы я имел хотя бы приличную осанку! Э-хе-хе! Если бы я был лучше сложен! Но посмотри на меня: плечи у меня узкие, спина сутулая. К тому же я глуп. Я оч-чень, оч-чень глуп! Я не читаю книжек! Я не могу поддержать остроумного разговора в обществе... Я теряюсь перед женщинами... Я их боюсь!

На этой патетичесой ноте, Рубероид роняет голову на грудь.

– Никто, никто не любит меня! Никому я не нужен! – в отчаянии болтает он поникшей головой. – А я так хочу, чтобы меня кто-нибудь полюбил!

 

– Старик, у тебя закурить не найдется? – спросил Петр у высокого.

– Найдется,– сказал высокий.

Он порылся в карманах и протянул Петру сигарету. Прикурив, Петр кивком поблагодарил его за любезность.

– Послушай, старик,– сказал Петр и выпустил из носа облако дыма,– а ты, часом, в 11 школе не учился?

– Учился,– подтвердил высокий.

Петр с улыбкой качнул головой. Он был доволен тем, что не ошибся.

– То-то я гляжу, мне твое рыло знакомо. А ты, часом, был не у Анны Гавриловны в классе?

– У Анны Гавриловны.

– Все ясно! А я – у Ольги Михайловны. Петр Воробьев. Может, слыхал?

Высокий поджал губы и нахмурил брови, напрягая память.

– Ты был на класс старше,– напомнил Петр. – В вашем классе учились Бабася, Буля, Хряк... – он назвал самые громкие клички. – А ты... Постой, постой...

– Алексей Банин,– представился ученик Анны Гавриловны.

– Точно! Бана! – Петр радостно хлопнул себя по бедру. – Послушай, старина, но тогда же ты должен знать и Сомика?

– Е-стес-ст-венно... – процедил Бана.

– А Цилиндра?

– С-само с-собой...

– А я жил по Овражной,– радостно засмеялся Петр,– Ты Вареника знаешь?

– А кто ж его не знает?

– Так вот! Это – мой лучший кент!

Бана бурляще прокашлялся в кулак, кивая головой:

– Л-лысого... Я имею в виду, л-лысого знаешь? То есть он кучерявый такой... Это у него кликуха такая... Между прочим, ннеплохой п-пацанчик,– заметил Бана. – Бабы Дуси племяш.

Лысого Петр не знал, как, впрочем, и бабы Дуси. Бана задрал лицо и мотнул головой, стараясь разогнать хмель. У него было старообразное лицо с тонкими крыльями ноздрей на длинном хрящеватом носу.

– Носа? Я имею в виду, Носа знаешь?

– Вестимо дело! – Петр усмехнулся. – И Носа, и Макея. И всю ихнюю шоблу-еблу.

– Ага... Да ты, я вижу, свой пацанчик.

– Ну. Сейчас-то я на Острове живу,– заметил Петр. – Но, было дело: знавал кое-кого из деловых парней.

– И как? Женат? – осведомился Бана.

– Ну.

– А-а... Дети есть?

– Имеются,– сказал Петр.

– А-а... Ясно! Мне, между прочим, ясно! И... сколько?

– Двое.

– Понял,– сказал Бана. – А-а... Да-а... все понял. Я, между прочим, понял... А... Сколько? Я извиняюсь... Я имею в виду, сколько у тебя детей?

– Так я ж уже сказал, что двое.

– А… да... Ну да... Ты же сказал... – Бана поболтал головой. – Ну да, ты же сказал... А-а... – Бана кивнул, давая понять, что эта часть ответа ему совершенно ясна. – Я понял... А я... А у меня, между прочим, один...

Его качнуло, и он ухватился за край стола.

– Между прочим, девочка,– сообщил Бана. – Красавица! Вся в меня! И умная... Как батя! А ты, как я понял, живешь где-то поблизости?

– За мостом,– сказал Петр. – На Острове.

– А, извиняюсь... где пашешь?

– На судозаводе.

– И, дико извиняюсь, кем?

– Да мастерую.

– А-а... – сказал Бана. – Начальник... Я – понял. Ты – начальник! Ну, а я работяга.

– Какой там начальник! – Петр презрительно усмехнулся. – Пастух, а не начальник

– Ну, все равно... – Бана покрутил растопыренными пальцами у своего виска. – На-чаль-ни-чек... В верхах вращаешься... Ну, а я работяга... А, извиняюсь, шо оканчивал?

– Корабелку.

– Понял. Ну, а я университетов не кончал...

Он поманил к себе Петра, давая понять, что намерен сообщить ему нечто чрезвычайно важное. Петр, весь обратившись в слух, подался вперед.

– Брехать не буду. Я, как Горький... университетов не кончал... Но, между прочим, вот тут... – Бана постучал себя скрюченным пальцем по лбу,– кое-что имеется! Ты понял? Тоже кое-что имеется...

Он с загадочным видом пропустил глоточек винца.

– Ты понял, шо я имею в виду? Вот тут – тоже кое-что имеется! Да если бы мой ум – и дать непьющему человек... знаешь, что бы было? А? Нет? Не знаешь? У! Михайло Ломоносов! Учти: второй Михаиле Ломоносов! Не веришь? Ну, ладно. Тогда Кулибин. Ладно. Так и быть. Пусть будет Кулибин. А на меньшее я не согласен. Н-нет... Ни за что не согласен.

Он пригубил винца и дал знак Петру придвинуться поближе.

– А Анну Гавриловну я ув-важаю!

Петр кивнул.

– Между прочим, вот такая училка... – сказал Бана, отгибая палец и показывая, что посыпает его солью. – Училка что надо... Банин, говорит, у тебя – светлый ум! Ты понял? Так и говорит: Ба-нин! У тебя светлый ум! Но – дурню достался...

Он поманил к себе Петра.

– Да если бы мой ум – и дать непьющему человек... Ты представляешь, что бы это получилось? Ведь это же представить невозможно! Вот тут, у меня в черепке. – Бана постучал себя пальцем по виску,– шарики крутятся! Ты понял? Так крутятся – что просто ужас! Но я – не Ломоносов. И не Кулибин.

– А я,– с горькой усмешкой вставил Петр. – Не Пушкин и не Гоголь. И не Омар Хайям!

– Ну, хорошо. Нехай я не Эйнштейн. Согласен,– Бана выставил ладонь вперед. – Хотя по городу меня люди знают. И, если надо, я могу кое-кому дать и по черепку.

– А я – Петр Воробьев! – возбужденно заявил Петр, кривя губу и чванливо притоптывая ногой. – Можешь ты это догнать? Можешь ты, наконец, врубиться, что я – не Омар Хайям?

– Могу,– сказал Бана.

– Да! Я – не Хайям, не Байрон и не Пушкин,– с пренебрежительной ухмылкой фыркнул Петр. – Вот как обстоят дела, старина. Я – Петр Васильевич Воробьев! И я не желаю быть ни Пушкиным, и ни Гомером! Я желаю быть Воробьевым – и точка! Я хочу идти по жизни своими собственными ногами, петь своим, воробьиным голосом!

– Понятно... К-хе! Приятно потолковать с умным человеком,– заметил Бана.

– Вот ты тут стоишь,– заметил ему на это Петр,– и даже не догоняешь, с кем ты стоишь! И никто, никто в целом мире этого не догоняет. Можешь ты это догнать?

– А как же,– сказал Бана.– Вот тут,– он постучал себя пальцем по лбу,– шарики крутятся. Еще как крутятся! Этот котелок еще, слава богу, варит. Можешь не сомневаться в этом.

– Так выпьем же, старина, за то, что ты – не Ломоносов, а я – не Пушкин,– предложил тост Петр.

– И не Некрасов,– дополнил Бана.

– Этт точно. Не Некрасов.

Мужчины подняли стаканы.

 

 Рубероид посмотрел на Керю воспаленными глазами и поставил перед ним вопрос ребром: 

– Скажи, вот ты бы мог меня полюбить? Только по-честному. Посмотри на мои худые впалые щеки. Ты видишь, какой на них болезненный цвет? А ведь когда-то на них играл румянец, и эта гадкая морда была свежим личиком доброго мальчика! И девочки хотели со мной дружить... А одна даже влюбилась в меня... Представляешь? Да, она влюбилась в меня! Это было в шестом классе,– он снова пригубил винца. – А сейчас? Посмотри на мои тупые глаза! Посмотри на мой лоб, покрытый угрями! Ну, разве я могу быть хоть кому-то симпатичен? Ведь я худой и болезненный, у меня одно плечо выше другого... Я... Я... – он трагически всхлипнул,– уже полгода не знаю ни одной женщины! Они не любят меня! Нет, они меня не любят! Они бегут от меня, словно я прокаженный! А ведь мне только 27 лет!

Несчастный горько заплакал. Затем подкрепил себя новым глотком «Рубина».

– Некрасивый я, некрасивый! – жалобно запричитал Рубероид. – Нет мне в жизни ни счастья, ни удачи! Ну, зачем, зачем я родился на этот свет? Э-хе-хе... Ну, за что мне такие муки? Почему никто не любит меня? Почему все ненавидят и презирают? Разве моя вина в том, что я похож на огородное пугало? Разве я не хочу быть прекрасным принцем? Нет, я тоже хочу быть прекрасным принцем! И я хочу, чтобы в меня влюбилась принцесса!

Он поднес к губам стакан вина.

 – А змея у тебя есть? – спросил Таежный Волк.

– Ка-кая змея?

– Ну, жена. Кобра.

– А-а! Коб-ра. Н-нет... – всхлипнул Рубероид и по его темным землистым щекам покатились горючие слезы. – Она ушла от меня к другому.

– Сволочь,– заключил Волк.

– А?

– Все женщины – сволочи.

– Дай твою руку!

Сергей вытер потную руку о полосатые брючки и протянул ее Рубероиду. Покинутый муж тряс ее долго и с большим энтузиазмом.

– Хочешь вина?

– У меня есть.

– Хороший ты парень. Я сразу заметил. С тобой можно потолковать по душам.

Таежный Волк с большим удовольствием завел свою шарманку.

 

 – Итак, ты не Эйнштейн!

– А ты – не Пушкин... Верно я трактую?

– Абсолютно.

– И вот вообрази себе всю эту кабасьму,– сказал Бана. – Вообрази себе всю эту нашу мотню... Ведь мы с тобой – не последние люди в этом королевстве, не так ли? Далеко не последние. Верно?

– Надеюсь,– скромно согласился Петр.

– Мы – умные люди! Ты, как я погляжу, умный чувак. И я – тоже чувак не дурак... вопросы есть?

– Никак нет.

– А теперь следи внимательно за ходом моей мысли,– сказал Бана. – Следи внимательно за тем, что я сейчас скажу. Смотри, не упусти нить! У нас с тобой – светлые головы. Так?

– Ну.

– Но ты – не Гоголь и не Пушкин. А я – не Ломоносов и не Энштейн. Верно я трактую?

– Абсолютно.

– А почему? А-а! Вот вопрос. По-че-му? Сказать?

– Скажи.

 

  – Ну, так тебе еще крупно повезло! – заметил Таежный Волк. – А моя кобра с меня соки каждый день пьет. Стаканами глушит! 

– А… какая она у тебя?

– То-есть, как это, какая?

– Ну, худая или толстая?

– Толстая.

– А! Люблю... толстых женщин,– мечтательно сказал Рубероид.

– Не, серьезно,– возразил Волк. – Ты с этим делом лучше не шути. Знаешь, я уж давно подумываю... Прикинь: приходит моя кикимора с работы – а я вишу на люстре.

– Как тебя зовут?

– Сергей.

Рубероид прижимает руку к сердцу:

– Сережа... не надо... Сережа, живи... Ты же хороший парень!

– Да ты пойми,– горячился Таежный Волк. – Ведь я когда женился – кого в ней найти думал?

– Кого, Сережа?

– Друга.

– Понял.

– А кого я в ней нашел?

– Кого, Сережа?

– Стерву!

Рубероид с идиотским видом заболтал головой:

– А, стер-ву... Гм... Понятно!

– Она не понимает моей души!

– Ага... Все ясно!

– Смотри,– сказал Таежный Волк. – У меня дома собачка. Я говорю ей: «Жучка, неси ботинок». И она несет. Представляешь? Собака – и та тебя понимает. А теперь говорю жене: «А ну неси ботинок, сволочь!» Ты думаешь, несет? Ну, хорошо, ботинок – это я понимаю: жена еще не собака. Ладно. Возьмем другой пример. Прихожу домой... Посуда немытая, полы грязные, она лежит на диване, задрав ноги, корова, и Робинзона Крузо читает. Ну, что? Ей Робинзон Крузо надо? Да ты посмотри, дрянь такая, что у тебя в доме делается. Муж пришел. Чем ты его кормить думаешь, гадина?

– Сережа, милый! – воскликнул Рубероид, глядя на новоиспеченного друга восторженными глазками. – Сережа... Ты же чудесный парень! Без булды.

 

 – Ты понимаешь, старина, с меня просто сыплется...

– Шо сыплется? – уточнил Бана.

– Да все, все шо угодно: стихи, поэмы, даже романы.

– Понял. Я, между прочим, тебя понял,– сообщил Бана.

– Я бросаю на бумагу, не шлифуя,– сказал Петр. – Так, как оно мне придет. Потому что я – поэт от Бога. Можешь ты это догнать?

– М… огу!

– Я не какой-нибудь там рифмоплет... Нет, старина! – растолковывал Петр, с косою ухмылкой помахивая пальцем у носа своего собеседника. – Я пою своим, личным, голосом!

 

 

 – Или давай возьмем такой пример,– крутил свою шарманку Таежный Волк. – Допустим, у тебя стало тяжело на душе, и ты решил раскрыть ее перед своим другом. Ну что, поймет тебя жена?

– Сережа, золотой ты мой! – воскликнул очарованный Рубероид. – Ну, дай же, дай я тебя хоть разок поцелую! Сережа, ты мне так нравишься... Без булды... Сережа... Хочешь выпить?

– Погоди... Ты кто? Жена? Же-на... Ну, и бывай, здорова: ты должна радоваться вместе со мной всем моим радостям и неудачам и жить моей жизнью. Верно?

– Сережа, милый, а мне, знаешь, больше нравится полные женщины,– поблескивая глазками, захихикал Рубероид. – Но они не любят меня. Слышишь? Они меня не любят! Да и за что им меня любить? Ведь моя морда кирпича просит! Ведь я похож на обезьяну, правда, Сережа? Ну, скажи по честному, Сережа, милый. Скажи как другу. Я тебя очень прошу. Ведь я похож на обезьяну. А? Ведь тебе хочется плюнуть в мою гнусную харю?

Сергей нахмурился: его перебивали, и это ему не нравилось.

– Сережа, дорогой! – в избытке нежных чувств схватился за грудь Рашпиль. – Ты на меня обижаешься? Сережа, скажи, ты – обижаешься? Ведь ты отличный парень! За что же ты обижаешься? За то, что я высказал тебе свое мнение о моей гадкой харе?

– Нет,– сказал Керя. – Я не обижаюсь.

Он допил свое вино.

– Так ты не обижаешься?

– Не-а.

– По петухам!

Друзья с размаху ударили «по петухам». Рашпиль долго и с большим чувством тряс руку Волка, затем он обнял его за плечи и поцеловал в шею.

– Сережа, так ты не обижаешься?

– Нет.

– По петухам!

Приятели обменялись еще одним крепким рукопожатием. Рубероид, плача от счастья, обвил Волка за шею и запечатлел на ней влажный поцелуй. Он посмотрел на Керю с мутной блуждающей улыбкой.

– Сережа, краба!

Новое рукопожатие. Щеки Рубероида вздрагивают, он всхлипывает и горячо обнимает друга.

– Сережа! Неужели я тебе не противен?! – дрожащим голосом вопрошает Рубероид. – Неужели моя мерзкая, гадкая, гнусная рожа не вызывает у тебя отвращения?

– Ну, я ж уже сказал! – сердито отвечает Волк. – Рожа как рожа... Что в ней такого особенного?

– Сережа... дорогой! Сережа... Милый!

Не находя более слов для выражения своих нежнейших чувств, Рубероид взасос поцеловал Волка – и опять-таки в шею. Затем он приподнялся на носках и пригнул к себе голову драгоценного друга. Завладев головой, любящий друг обвил ее руками и со счастливыми слезами, ручьями текущими по его темным бугристым щекам, принялся осыпать лицо приятеля поцелуями. После короткой, но решительной борьбы Таежному Волку, наконец, удалось вырваться из липких объятий назойливого друга, и он принялся утирать обслюнявленные щеки.

– Сережа, милый, хороший ты мой... Неужели моя мерзкая рожа тебе не противна?

– Да иди ты со своей рожей... – сказал Таежный Волк. – Настоящий мужчина должен быть криволап, волосат, и хотя бы немного похож на гориллу.

Дрожащею рукой Рашпиль слил остатки вина в стакан Волку.

– На, выпей!

– А ты?

– Пей, пей! – великодушно отвечал счастливый товарищ. – Я не хочу!

  

Голос поэта:

 

Эй, тучки, тучки милые! 
Завидую я вам: 
Гуляете вы по небу, 
Друзья степным ветрам! 

 

Туда, где моря синие, 
Где гор угрюмых свод, 
Несете, быстрокрылые, 
Свой дивный хоровод. 

 

И, набродившись по небу, 
Вы льетесь вниз дождем. 
И вам сверкают молнии! 
И вам грохочет гром! 

 

Но вот блеснуло солнышко. 
Воспрянув из воды, 
Вы вновь несете в облако 
Туманные пары. 

 

Причудливо меняете 
Свой белокурый лик. 
Картины представляете, 
Живущие лишь миг.
 

 

Керя наклонил голову и предложил другу:

– Вот, пощупай. Славная шишечка, а?

Нежный друг стал шарить по его макушке корявыми пальцами. Керя взял его руку и подвел ее к шишке.

– Здесь, здесь! Ну, как?

– Да-а...

– Сейчас уже, правда, сошла, а сразу с бильярдный шар была! – похвастался Волк, довольно потирая руки. – А дело было так. Прихожу я, значит, домой, уже под утро. Ну, думаю, это ж моя кобра меня у дверей пасет. Ладно, думаю, ты сторожи у дверей, а я в окошко, как петушок золотой гребешок, влезу! Прокрался я к окну и только начал влезать – а она меня сзади по кумполу качалкой – как жахнет!

 

Голос поэта: 

Вот эта – на лошадь похожа,
А эта – на голову змеи...  
И это облако тоже, 
Какому-то животному сродни. 
 
На лошадь… И вдруг замираю.
И – будто толчок изнутри.  
Постой, постой! Вот и образ, 
Терзавший меня эти дни! 
 
Лошадь! Именно лошадь!
Старая, дряхлая кляча!  
Как же я сразу не догадался? 
Удача! Люди, удача! 
 
Глаза округляются широко.
Волнение стискивает грудь.  
Вперед за работу, Петя! 
Хорош писать всякую муть! 
 
В комнату врываюсь, как ветер. 
Дорожки – летите на пол! 
Скорей! Вот бумага, вот ручка. 
Поспешно сажусь за стол.
 
Перо по бумаге чиркает, 
Рифмует к слогу слог. 
Чернило из ручки цвиркает, 
В душе поэта – восторг! 
 
Слова на бумагу швыряю, 
Точно с кельмы раствор. 
Интересно, каков же будет 
Читателя приговор?
Жена: «что с тобою, Петя?  
Опять сел в свое седло? 
Сперва б трусонул дорожки. 
Неужто так тяжело?» 
 
К жене оборачиваюсь с ненавистью. 
Сейчас на месте убью. 
Рычу: «Чего тебе надобно, женщина? 
Не тронь меня! Я творю!» 

 

– ...Вот Петек рассказывал мне, как он бодал в кустах Наташку. И я же его понял, и не ос-судил? Погулял? Молодец! От всей души радуюсь за тебя и поздравляю… Вот что значит истинный друг. Верно? Ведь бабы – они ж на то и существуют… А попробуй-ка поделись такой радостью с женой...

 

Голос поэта: 

…Садитесь ближе, в полукруг.
Прошу други, прошу. 
Я струны лиры подтяну 
И песнь о лошади начну… 
 
Я песнь свою начну о том, 
Как мерзко, братцы, мы живем, 
Когда живы одним овсом,
Одним овсом! 
 
Я песнь о лошади спою 
О бедной лошади спою. 
(Вот только струны подтяну – 
И сразу же начну).
 
О том, как лошадь родилась,
И как она росла. 
И как однажды поутру 
На светлый луг пришла. 
 
И как, резвясь среди кобыл, 
Узрела жеребца. 
Гнедого, резвого она 
Узрела жеребца… 
 
И как взлелеяла мечту 
О жеребце лихом. 
Как с ним гуляла по лугу, 
И что было потом… 
 
И про хомут, оглобли, кнут, 
Про вожжи, тяжкий воз, 
Про все спою, про все спою, 
Когда приспеет срок. 
 
И как состарилась она, 
И как повозка тяжела, 
И как в конюшне сыро, 
Тоскливо и уныло. 
 
О, Мельпомена, дай мне сил!
И Терпсихора, дай мне сил! 
Пред вами с лирой я стою,

О старой лошади пою... 

– ...Но неужели же меня нельзя никому полюбить, а? Нехай не за мою броскую внешность, но за мой богатый внутренний мир, за мою душу? 

 

– ...А Хряка я не одобряю,– сурово качнул головой Бана. – Нет, не одобряю... Ты пей, пей сколько твоей душе влезет, но ум не теряй! 

 

– Мальчики! Закругляйтесь! – крикнула Томочка.– Ресторан закрыт! 

 

– ...Короче, дело было так. Лысый, Сека, Нос, Хряк... Ну и прочие деловые чуваки... Они ж там бухали. А потом пошли выпить пивка... А тут как раз мимо проходил Трали-вали. Н-ну, они и дали ему по балде. Взяли у него что-то рупь с мелочью, им как раз не хватало. Короче: Трали-вали очухался и побежал к своим. Подвалило шобло... Начался разбор... Короче: шобло Трали-вали начало месить шобло Хряка. Тут Хряк заскакивает в хлебный магазин, хватает нож с прилавка... а тут как раз и шел тот парень. Н-ну, Хряк, не разобравшись по уму, что к чему, и всадил ему нож в живот, а потом еще пырнул и в сердце… 

 

– ...Так неужели же я и в самом деле такое пугало? Скажи, Сережа, милый? Ты же отличный парень! Без булды! 

 

– ...Ведь мы сейчас с тобой бухнули, верно? Это же факт. Твердо установленный факт. Но мы же с тобой не хватаемся за ножи? А почему? А-а? Вот в чем вопрос! По-че-му? А потому, что мы – головы не теряем. Выпили – и ша. По норам. Верно? Лично я так трактую. Не знаю как ты – а я так трактую: выпили – и ша, по норам. У меня, лично, такое понятие. Не знаю как у тебя – а у меня такое понятие: ты пей! Пей, хоть залейся – никто же тебе не запрещает! Сейчас все пьют: и профессора, и работяги, не пьют лишь телеграфные столбы... у них того, чашечки книзу... А так – все потребляют... Но только они – заметь себе это, и заруби на носу – только они, того, коньяки лакают, н-ну, а мы с тобой – бормотуху... эт-то, надеюсь тебе понятно? 

 

 Томка постукивает ножом по прилавку: 

– Мальчики, закругляйтесь!

 

– ...Короче. Ты, я вижу, не плохой пацанчик... И я, между прочим, тоже деловой чувак... Мы оба – солидные мужчины. Ну и все, ша. Кончили об этом. Да-а. Я, между прочим, не люблю болтать лишнего... И ты не любишь, как я понял. Мы с тобой не болтунишки, верно? Выпили – и ша. По норам! Ну и все. И кончили базар на эту тему... А теперь слушай, чо я скажу... только слушай внимательно... Не упусти нить... 

 

Томочка подходит к их столику. Бана манит к себе скрюченным пальцем Петра:

– Так ты понял теперь, к кому следует обращаться, если надо выписать кому-то по балде?

– Хватит целоваться,– говорит Томочка Кере и Рубироиду. – Освобождайте помещение.

– Ты, коза,– отвечает ей Волк с надменным видом. – Налей-ка еще вина моему другу! Это – мой лучший кент!

Он опускает руку на плечо Рубероида.

– Человек сложной судьбы,– скромно рекомендуется Рубероид. – М-мамочкой клянусь!


– ...А Анну Гавриловну я ув-важаю!

Продолжение 3

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Утраченный свет Sat, 01 Jul 2017 18:03:06 +0000
Пьяные кони, продолжение 3 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/81-pyanye-koni-prodolzhenie-3 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/81-pyanye-koni-prodolzhenie-3

 koni 7

Глава девятая

Выяснение отношений

Петр шагал впереди. За ним двигалась остальная братва. Томка с ключами замыкала шествие.

Высоко в небесах раскачивались звезды, и Петру почудилось, что они смеются над ним. Он задрал голову и погрозил им кулаком: «Смеетесь, сволочи!» Таежный Волк и Рубероид, следуя за ним в обнимку с блаженными пьяными рожами, тоже подняли головы, зацепились за чье-то тело и упали. С трудом поднявшись на ноги, друзья увидели распростертое на земле тело Рюмочки.

– На, змея! На! Получай! – злобно вскричал Таежный Волк, пиная носками модных тупорылых туфель безжизненное тело пьяной.

– П-палучай! В н-натуре... – вторил ему милый друг, кружа над падшей женщиной, как черный ворон над падалью.

Петр умиленно воздел руки к небу:

– Тише! Ради бога, тише! Не тревожьте ее! Ведь она так сладко спит!

А Томка, запирая дверь, сказала:

– Она каждый божий день здесь валяется. Уже и милиция ее не берет.

Что было потом?

Петр смутно припоминал, как толковал с Баной о чем-то весьма умном и значительном, и глухо намекал ему о своем высшем предназначении. И Бана уверял Петра, что он прекрасно его понимет, так как «шарики у него в голове крутятся, и котелок варит». При этом он высказывался в том смысле, что пить (и эта мысль проходила во всех его рассуждениях красной нитью) – можно и даже нужно! Но только с умом.

Керя повествовал Рубероиду о своей нелегкой судьбе и всячески убеждал своего собеседника в том, что хуже его змеюки уже ни у кого нету. А Рубероид, в свою очередь, признавался милому другу, что ему больше нравятся полные женщины, и горько сожалел о том, что они его не любят. Он также сетовал на то, что у него одно плечо выше другого и «морда кирпича просит». Но не смотря на это, ему все же хотелось бы, чтобы в него влюбилась принцесса.

Время от времени новоиспеченные друзья останавливались, дабы пожать друг другу руки и обняться. И милый друг осыпал поцелуями Волка, и Волк вытирал потной ладонью обслюнявленные щеки.

Ноги Рубероида выписывали замысловатые кренделя, и он все чаще порывался прилечь отдохнуть где-нибудь под забором, а Бана, двигавшийся вслед за ним по весьма сложным траекториям, грозно покрикивал на него: «Всатавай, пьяная рожа, или в рог замочу!»

А потом Бана и Руберод куда-то исчезли. И Петр продолжал толковать о предметах возвышенных, вечных, таких как любовь, женская верность и крушение наивных юношеских иллюзий в этой мерзкой комедии под названием человеческая жизнь. Он пытался объяснить Таежному Волку, как нелегко быть молодым непризнанным гением, обремененным женой и детьми, в условиях нашей гнусной действительности; он обнажал перед другом самые сокровенные тайники своей души, а Керя в ответ лишь радостно потирал руки и пошло гоготал, как надутый гусак

Чего он гогочет, эта дубина, эта мелкая самодовольная козявка? И чего ради он, Петр, распинается перед этим чурбаном?

Таежный Волк вдруг стал ему как-то особенно противен. Каждая складка его одежды, каждое его движение – все стало вызывать у него отвращение.

Как-то сами собой стали оживать в памяти, казалось бы, совершенно забытые эпизоды из их детства. Ему вдруг вспомнилось, как однажды он с папой Шульцем поехал на рыбалку в отцовской лодке. И как он, Петр, таскал в лодку весла, якорь и прочие снасти, а Волк сидел в ней, словно Красная Шапочка, ожидая, когда Петр все перенесет. А когда они наловили рыбы, и солнце поднялось уже высоко, Петр предложил Кере искупаться, но тот отказался. Разумеется, Петр искупался и сам, дело было не в том: главное, чувства локтя, чувства товарищества в Кере не было. Он так и остался сидеть в лодке, как мумия, даже штанов и рубахи не снял. Чуть позже, Петр пригласил его пообедать, но Папа Шульц заявил, что он не хочет, однако спустя некоторое время, развернул свой сидор и стал есть один.

Тогда Петр не придал этому особого значения, но сейчас, когда все это вдруг всплыло в его памяти,  такое жлобское поведение товарища начало ужасно оскорблять его. С какой-то пронзительной ясностью Петр увидел (казалось, некая пелена спала у него с глаз), что его приятель глуп, упрям и эгоистичен. У Таежного Волка была мелкая, пошлая натура. Он не был способен пожертвовать собой ради друга. У него никогда не бывало высоких духовных запросов. Волк не умел ценить прекрасное. Он не мог восторгаться стихами, не понимал изящества полевого цветка и прелести осенних дождей.

Таежный Волк был туп и груб, как полено. И Петру захотелось сказать ему об этом, сказать напрямик, на правах друга, чтобы он смог, наконец, взглянуть на себя трезвыми и объективными глазами.

И Петр стал объяснять Таежному Волку, как он глуп, мелочен и эгоистичен; что он – слепой червяк, тупое жвачное животное, которое и само не знает, зачем живет на белом свете...

– Ты всегда, всегда был тупым эгоистом,– втолковывал товарищу Петр. – Ты всегда жил только для себя, а на друзей тебе было начхать!

– А ты? Ты для кого жил, га? – спорил Волк? – Тоже мне, великая цаца!

– Я, по крайней мере, всегда стремился жить для других, а ты никогда не стремился. Водки выпил, брюхо набил – и доволен. Ты ничтожный, мелкий человек!

– А ты? Ты – крупный?

– Да! Я – крупный!

– Оно и видно...

Петру вдруг захотелось как-то уязвить эту самодовольную козявку.

– Ко-зел! – презрительно сказал он. – Козел в подтяжках!

– Что-о? – грозным тоном переспросил Таежный Волк.

– Что слышал.

– А ну, повтори-и…

– Козел в малиновых подтяжках!

– Смотри, Петек, допрыгаешься… – предостерег Волк.

– Да ну!

– Я не шучу.

– Да ну не может быть! – развеселился Воробьев. – И что ж ты сделаешь? А? Интересно знать.

– А вот потом увидишь...

– И что ж такого я увижу?

– Потом узнаешь,– сказал Волк, сердито насупившись.

– Ой-ой, как страшно! Ну, ты и напугал меня, старик... Я просто весь трясусь от страха.

– Ты лучше не играй с огнем! – сказал Керя угрожающим тоном. – А не то...

– Ась? – Петр приставил руку к уху. – Не слышу. Ты, кажется, что-то там вякаешь?

– Да, вякаю!

– Ка-зел... – с глубоким презрением сказал Петр. – Ну, ты, козлина... Ты зачем нацепил эти дурацкие подтяжки, а?

– Да пошел ты!

– И как такие козлы ва-абще рождаются на белый свет? – лишь подивился Петр. – Ты можешь объяснить мне этот феномен природы?

– На,– Керя показал Петру дулю.

– А знаешь,– со снисходительной улыбкой заметил ему на это Петр,– у тебя очень красивый выпуклый лоб... 

– И что же дальше?

– А то, что по такому лобешнику мне будет трудно промахнуться. А у меня кулак,– Петр сунул Кере кулак под нос,– вот, понюхай, чем пахнет.

– Ну, так давай! Давай! За чем же дело встало? – запальчиво вскричал Таежный Волк. – Ну, дай мне в лоб!

– Да если я тебя разочек заметелю – тебя ж потом ни один доктор не склеит,– усмехнулся Воробьев.

– Ну, хорошо! Я тебя оч-чень прошу: заметель, заметель мне разок в мой козлиный лоб!

– Да? В самом деле?

– Ну, я тебя просто умоляю! – Таежный Волк молитвенно сложил у груди руки и, изогнувшись, подставил лоб под удар. – Ну, бей!

– Ну, что ж... раз ты так настаиваешь... Но только учти,– предупредил Петр, тыча Кере кулаком в нос,– я бью два раза. Первый раз – в твой козлиный лобешник. А второй – по крышке гроба.

– Отлично! – обрадовался Керя. – Это же как раз то, что мне и надо! Ну, бей же меня! Бей в мой козлиный лобешник! А там поглядим...

– Что – поглядим?

– А то! Ты видишь эти руки?

– Ну, вижу,– Петр внимательно посмотрел на протянутые к его лицу руки. – И что?

– А то! Сперва ты дашь мне в лоб,– Волк потер руки и радостно загоготал. – Отлично! Но я все равно устою на ногах! А потом я схвачу тебя за горло вот этими стальными руками, брошу на землю и начну топтать ногами!

– Ой-ей! – воскликнул Петр с притворным испугом. – Да что ты говоришь? Меня – топтать ногами? Да неужели?

– Вот именно! Тебя! Ха-ха-ха-ха! – Волк самодовольно потирал ладони. – Главное – это чтоб ты ударил меня первым. Больше мне от тебя ничего не надо. А уж там я тебе покажу!

– Ну, раз ты такой деловой,– усмехнулся Петр, наливаясь гневом,–  давай отойдем немного в сторонку.

– Давай! – возбужденно вскричал Волк. – Давай отойдем немного в сторонку!

– И поговорим, как мужчина с мужчиной!

Провал в памяти. И затем — слабое мерцание мысли: вроде бы они все петляют по каким-то улицам, подыскивая удобное местечко, где бы схлестнуться, но ни одно из них им так и не подходит. Наконец, взбираются по крутой деревянной лестнице на высокую гору и занимают боевые позиции на краю обрыва. Здесь друзья исполняют нечто вроде ритуального танца индейского племени Ирокезов, выходящего на тропу войны. Воинственно выпятив грудь и отведя руки за спину, они наскакивают друг на друга, как петухи.

– Ну, дай же, дай мне в лоб! – упрашивает Керя. – Ну, что ж ты меня не ударишь?

– Козел! — презрительно фыркает Петр. – Утри сопли, козлина!

Один раз – и эта деталь особенно врезалась ему в память – Петра качнуло так сильно, что он едва не свалился с горы.

Но он так и не поднял руки на Керю. Таежный Волк тоже не пожелал брать грех на душу и бить первым. Как ни пьяны были приятели, но что-то, светившееся в их сердцах еще с далекой детской поры, удерживало их от бессмысленной драки.

Сколько времени друзья кружили по горе, обмениваясь угрозами? Кто из них оказался благоразумней и прекратил ссору?

Следующая сценка из их похождений, осевшая в памяти Петра Воробьева, была сценкой их братания.

Тускло светит луна; мутным светом горят уличные фонари. Друзья стоят у телефона-автомата. Искореженный кабель с оборванной трубкой безжизненно свисает с телефонной коробки – отсюда уже никому нельзя позвонить.

– Ты мне друг? – спрашивает Петр, крепко сжимая руку Таежного Волка.

– Друг,– отвечает Волк дрожащим голосом. – Я твой самый лучший друг!

– И я тебе друг! – уверяет Петр. – Я твой друг до самого гроба! Если тебя кто-нибудь тронет – ты только скажи мне: я ему за тебя глотку перегрызу!

Таежный Волк с глубоким чувством трясет руку Воробьева. Глаза Волка увлажняются и он похлопывает приятеля по плечу. Петр безмолвно приникает головой к братской груди папы Шульца и обнимает его за шею. По щекам друзей катятся скупые мужские слезы...

Свое примирение приятели намереваются ознаменовать еще одной бутылкой какой-нибудь бормотухи, но в связи с тем, что магазины уже закрыты, принимается альтернативное решение: идти к бабе Тоне.

Улочки сонного города оглашаются пением верных друзей:

 

Если друг оказался вдруг,

И не друг и не враг, а так...

 

Затем в их исполнении звучит еще несколько популярных песен Высоцкого, после чего друзья приступают к лирической тематике: «Любовь нечаянно нагрянет», – «Ой ты, рожь!», – «Пропала собака по кличке Дружок». Оканчивают свой концерт певцы довольно фривольной песенкой: 

 

Один усатый старый хрыч

Разлегся на дроге

И всем показывал он нам

Свои хуждые ноги,

И кое-что еще...

 

В песенке не менее десяти куплетов и, вполне возможно, друзьям удалось бы пропеть ее до конца, если бы путь им не преградила траншея. По обе стороны ее возвышались гребни свежевырытой земли, метрах в пяти виднелся деревянный мостик, и по нему можно было без всяких затруднений перейти на другую сторону улицы. Но друзья не пожелали воспользоваться мостиком. Они решили взять препятствие с ходу.

Первым взял старт Петр. Он разогнался, взбежал на гребень и, с силой оттолкнувшись от земли, перелетел на вершину противоположного гребня.

Вторым номером шел Таежный Волк. Разбег у него был несколько тяжеловат: спортсмен бежал широкими грузными шагами, сильно наклонив корпус и размахивая длинными руками, как конькобежец. Впрочем, он тоже неплохо сиганул и долетел почти до той же отметки, что и Петр, но у вершины гребня потерял равновесие, всплеснул руками и с проклятиями скатился по склону. Логическим завершением этого прыжка явилось громкое бульканье, вызванное падением прыгуна в траншею с водой.

Следующий фрагмент их одиссеи, осевший в памяти поэта, был уже совсем мистического свойства.

Петру все чудится, что они стучат в калитку бабы Тони, и собаки в соседских дворах сатанеют от злобного лая. Слышен скрип открываемой калитки и грубый голос хозяйки:

– Хто тама?

– Свои! – кричит Петр. – Открывай!

Баба Тоня отворяет калитку. На ней белая ночная рубаха, волосы распущены, как у ведьмы; лицо сонное, измятое.

– Баба Тоня,– громким заплетающимся языком толкует ей Петр, вынимая из кармана рубль. – Вот. Налей нам бухнуть.

– Тише вы, придурки,– строго говорит баба Тоня. – Чего разорались?

Еще ему запомнился толстый палец торговки самогоном, который она загнула в стакан, наливая свое зелье. Петр сурово заметил ей:

– Баба Тоня, вынь палец из стакана!

Она ответила:

– Смотри, паразит, с какими фокусами. Давай пей, не умничай!

А потом они снова бродили по вечерним улицам. И Серегу порядочно развезло, и он блевал у какого-то забора, схватившись руками за грудь. В память врезалось красное лицо друга с выпученными глазами, налитыми кровью и слезами, и его вздувшиеся вены на шее. 

 

Глава десятая

Петькина любовь

Чертежный кабинет караблестроительного института…

Петр Воробьев стоит за кульманом, вычерчивая на листе ватмана шестерни редуктора. Бросив поверх чертежа скучающий взгляд, молодой человек увидел женские ножки в коротких сапожках.

Ножки были так изящны и стройны! В жизни своей Петр Васильевич не видывал пары таких стройных ног!

Осторожно, точно не доверяя собственным глазам, он поднял взгляд выше. У стола преподавателя стояла девушка с рулоном чертежей. Какой-то парень, проходя мимо нее, сказал:

– Настя, привет!

Девушка приподняла ладонь и ответила:

– Чао!

Следующей парой был сопромат. Петр отрешенно глядел в конспект с эпюрами и чуть заметно улыбался, а на лицо его словно упал отблеск далекой звезды.

С тех пор он стал подстерегать ее везде, где только мог.

Минуты радости, которые испытывал Петр, увидев Настю, все чаще сменялись печалью: ведь эти минуты были так редки!

Надеясь встретиться с девушкой, влюбленный юноша часами бродил по вечернему городу, прочесывал танцплощадки – но все было тщетно... и ему становилось так грустно, так одиноко на душе!

Настя была подобна огромному солнцу, а он был лишь ее маленькой планеткой. Что же удивительного, если планетка вращается вокруг своей звезды?

Как-то Петр поджидал девушку в раздевалке, затесавшись в бурлящей толпе студентов. Неожиданно Настя оказалась прямо перед ним. В руках она держала зеленое пальто с узким коричневым воротником. Она подняла голову и... взгляды их встретились. Как хороша была она в ту минуту! Ее лицо было печально, на тугих, розовых щечках, казалось, застыли слезы. Сочные губы полуоткрылись, и ему так захотелось приблизиться к ней, привлечь за гибкий девичий стан и поцеловать, что голова пошла кругом. В смущении потупившись, Петр вильнул в сторону, точно застигнутый на месте преступления вор.

В другой раз Настя шла с подругой по улице после занятий, а Петр плелся за ней в отдалении робкой тенью. И, когда девушки остановились у перекрестка, он трусливо заскочил в какой-то двор.

Свою нерешительность молодой человек оправдывал тем, что у него не было подходящего повода для знакомства. Но вскоре такой повод представился: приближался первомайский вечер.

На этот вечер Петр возлагал большие надежды. В непринужденной обстановке, среди всеобщего веселья, он пригласит ее на танец и... мало ли что может произойти?

Одна-две фразы, небрежно сорвавшиеся с его уст, несколько остроумных замечаний – и вот уже знакомство завязано! Что же удивительного, если после такого блестящего дебюта Настя согласится прогуляться с ним по городу, а потом и провести себя домой?

На вечер Петр явился в строгом темном костюме, со свежим порезом от лезвия бритвы на левой щеке. Начались танцы. Петр стоял у стены и смотрел на Настю. С каждым новым танцем он говорил себе: «Сейчас, вот сейчас я подойду к ней и приглашу ее». Но время шло, а он оставался на месте. И тогда он говорил себе: «Поздно. Теперь уже слишком поздно. Но следующий танец будет непременно за мной».

Он так и не пригласил ее на танец в тот вечер, а когда пришел домой, то почувствовал, как дурманящий запах весны будоражит кровь; в груди поднималось что-то восторженное, глупое, нежное. Петр в волнении мерил шагами комнату, наконец он вырвал из ученической тетради листок и размашисто начертал на нем такие стихи:

 

Настя моя милая,

Ты самая красивая!

 

Больше в голову ничего не пришло. Но и этих слов оказалось довольно, чтобы волна нежности, поднявшись из самых недр его души, повисла на ресницах светлыми мальчишескими слезами.

Хранить в себе так много нежности Петр не смог, и однажды (разумеется, под строжайшим секретом) он поведал о своей тайне лучшему другу. Им был его бывший одноклассник, самоуверенный молодой человек с широкими атлетическими плечами и рыжими бровями. Друг был грубоват, прямолинеен, и когда играл и футбол, пер к воротам противника без финтов и затей, как паровоз. Уважение Петра Паровоз снискал, главным образом, благодаря своим тугим бицепсам, волевому характеру и хлесткому удару ни мячу.

Выслушав сбивчивое признание друга, Паровоз безапелляционно изрек: «Довольно вздыхать! Запомни, парень: женщины любят грубую мужскую силу. Ты должен пойти и завоевать ее».

Теперь объяснение с Настей стало уже делом чести: отступить, смалодушничать – означало уронить себя в Паровозовых глазах.

Друзья разработали план – как мы сейчас увидим, не слишком-то оригинальный.

Итак, в один прекрасный день, ничего не подозревавшая Настя возвращалась домой после занятий. За ней, на некотором отдалении, следовали два парня. Настя подошла к тележке с мороженым, и Паровоз, толкнув Петра в спину, шепнул: «Пошел!»

Девушка протянула руку за мороженным и услышала за спиной сдавленный возглас:

– Настя!

Она обернулась и сразу все поняла: перед ней стоял парень, так часто смотревший на нее печальными глазами. Сердце ее радостно встрепенулось: наконец-то он решился подойти к ней!

Она приветливо улыбнулась ему и сказала:

– О, вы знаете мое имя?

– Да,– пролепетал Петр. – Мы учимся с вами в одном институте.

– Неужели? – девушка кокетливо повела плечами. – Что-то я вас не припомню... Впрочем, у нас в институте так много ребят...

Петр был уничтожен. Сокрушен и раздавлен.

– Так что вы хотите? – спросила Настя, прекрасно видя его смятение и в глубине души наслаждаясь им.

Влюбленный юноша метнул заговорщицкий взгляд на продавщицу мороженым.

– Поговорить с вами.

– Что ж, говорите.

Петр замялся.

– Я слушаю вас.

– Здесь неудобно,– промычал Воробьев, потупляя взор и чувствуя, как пылают его щеки. – Давайте отойдем в сторонку.

– Ну, что ж, давайте отойдем в сторонку,– согласилась Настя.

Она откусила мороженое и плавной походкой двинулась по тротуару. Петр плелся рядом. Они молчали. Ему было ужасно неловко. Он чувствовал, что с каждым новым шагом смелость его иссякает. Еще немного – и он больше не сможет выдавить из себя ни слова. Бедный влюбленный уже начал подумывать о том, как он глуп и смешон, когда девушка сказала:

– Что же вы молчите? Ведь вы же, кажется, хотели мне что-то сказать?

– Да,– сказал Петр.

– Что-нибудь важное?

– Да,– сказал Петр, густо краснея.

Сегодня он решил сгореть в ее лучах!

– Настя, я люблю вас!

Губы девушки на мгновение полуоткрылись, и ее лицо озарила улыбка, но она тут же постаралась притушить ее. Ему стало легче, намного легче: ведь он ей признался! Теперь оставалось лишь ждать ее ответ. Но девушка молчала.

– Настя, я люблю вас,– уже смелее сказал Петр и увидел, что на этот раз порозовели даже мочки ее ушей.

Под одним из каштанов он приметил скамейку.

– Посидим? – стараясь казаться беспечным, предложил Петр.

Девушка равнодушно пожала плечами, но к скамейке пошла и послушно села рядом с ним.

– Настя, это правда,– снова заговорил Петр. – Я вас люблю.

Удивительное дело! Он повторил ей все ту же фразу – старую как мир, избитую фразу. Но девушка не проявила ни малейших признаков неудовольствия. Напротив того: казалось, она готова была выслушать ее еще много, много раз.

Она повернула к нему свое прекрасное лицо, и он почувствовал, что не в силах отвести от нее взгляда. Он смотрел на нее, как зачарованный; он готов был смотреть и смотреть на ее губы, на нежный изгиб подбородка, на милые щечки. И, особенно, в ее блестящие, чистые девичьи глаза. Эти глаза смотрели на него с наивностью и улыбались.

– Кто вы? – тихо спросила девушка.

– Я?

– Ну, да. Кто вы такой?

– Я – Петя.

– И давно вы влюбились в меня, Петя?

– Давно,– вздохнул Петр. – С этой весны.

Окончание  

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Утраченный свет Tue, 04 Jul 2017 12:29:50 +0000
Пьяные кони, окончание http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/83-pyanye-koni-okonchanie http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/83-pyanye-koni-okonchanie

 koni 8

Глава одиннадцатая

В поисках приключений

Итак, тормоза были отпущены, рассудок отключен – Петр плутал по городу, и им все настойчивее овладевало одно желание: он хотел Женщину.

Неважно, какой она будет – рыжей или серо-буро-малиновой, толстой, или тонкой. Главное – чтобы у этого существа были женские ноги, лицо, грудь. Главное – вырваться из колеса этой рутинной, монотонной жизни, закружиться в хмельном угаре, дойти до крайней точки, до ручки, позабыв обо всем на свете.

А там – будь что будет. Эх, гуляй, Петя!

Поначалу дело не клеилось, и он никак не мог завести изящного знакомства. Однако Петр не терял надежды. Он не сомневался, что такой видный мужчина – пусть даже и вдребезги пьяный – непременно добьется своего.

Долго ли шатался он по улицам, отпугивая своим видом представительниц прекрасного пола? Какие черные силы бушевали в его груди? Наконец он вышел на Краснознаменную. На троллейбусной остановке стояли две женщин. Одна была пухленькой, лет сорока, другая – постарше: настоящая баба-яга, костяная нога, какими пугают маленьких детей. Петр приблизился к ним.

– Здравствуй, красавица,– сказал он пухленькой. – Давно автобуса не было?

Женщина повела плечами. Петр взял ее за руку и посмотрел ей в глаза долгим нежным взглядом.

– Послушай, девочка,– мягко проворковал Петр, не сводя с нее призывного взора. – Ты далеко едешь?

– Далеко.

– Куда, если не секрет?

– Домой.

– А где твой дом?

Женщина промолчала.

– Ты сильно спешишь?

– Да.

– А это кто? Твоя подруга?

– А в чем дело?

Петр обнял женщину за плечи. Губы его дрогнули в   улыбке:

– А ты не понимаешь?

– Нет.

– А если я скажу тебе, в чем дело? Сказать?

– Ну, скажи.

– Ты мне нравишься,– сознался Петр, простодушно улыбаясь. – Идем, погуляем, моя радость. Смотри, какая ночь звездная.

Женщина улыбнулась ему в ответ:

– Стара я уже с тобой гулять.

– Как это стара? – изумился Петр. – Глупости. Ты говоришь глупости. Из нас выйдет чудесная парочка. Ну-ка, идем к фонарю, я рассмотрю тебя получше.

Он потянул женщину к фонарю.

– О,– с восхищением проговорил Петр, рассматривая ее на свету. – Как же ты говоришь, что стара? Да ты просто прелесть! Ну, прямо персик! Тебе, наверное, нет и девятнадцати? И смотри, какая пышечка! Щечки кругленькие, губки свежие, как вишенки! Так и хочется поцеловать. Блондиночка, кажется? Ну, да, блондиночка. Смотри, какая удача! А я как раз люблю блондинок.

Он потрепал женщину по щеке.

– Ты чудо как хороша! Поверь, моя милочка, я влюбился в тебя с первого взгляда. Ты веришь в любовь с первого взгляда?

– Нет,– сказала блондинка.

– И напрасно. В тебя же просто нельзя не влюбиться! – заливался соловьем Воробьев.– Ах, девочка моя, если бы ты знала, как ты хороша! Какое у тебя красивое лицо! Какая шейка! Какие глазки! Какая великолепная фигур-ра! У тебя чудесные формы, поверь мне. Ты вся такая пышная, роскошная, как пирожок в духовке. И, знаешь, ты мне чем-то напоминаешь Аллу Пугачеву. Ты, часом, не ее сестра?

– Нет.

– И не племянница?

Она с улыбкой покачала головой.

– А, может быть, ты ее внучка? А? Нет? Но ты поешь? Наверняка поешь! Мне кажется, что у тебя чудесный голос. Ты знаешь, мне так хочется послушать твое пение...

– А больше ничего?

– Ну, почему же – ничего? – со сладкою улыбкой промурлыкал Петр. – Ведь мы с тобой не дети... Ты знаешь, в тебе есть что-то необыкновенное, какая-то изюминка. У тебя оч-чень, оч-чень красивые ноги, поверь мне. Ах, какие у тебя ножки! Бог ты мой! Ты знаешь, кажется, где-то у Пушкина на этот счет здорово сказано. Погоди, дай-ка припомнить, как там у него… Ага! Вот, слушай: 

 

Мелькают ножки...

Тра-та-та-там...

По их следам

Летают пламенные взоры.

 

Ну, или что-то в этом роде. И, кажется, что-то насчет того, что во всей Руси он никак не может найти пары приличных женских ног. В общем, очень свежо и оригинально... Хотя, ты знаешь, я не особенно высокого мнения о Пушкине, как о поэте, и все никак не могу взять в толк, за что его все так расхваливают, но местами он бывает неплох. И насчет ног он верно подметил: для женщины ноги – это главное. Фасад, конечно, тоже имеет значение, ну, и душа там и всё такое, но ноги – это в женщине основное. Нет, серьезно, настоящий мужчина ради красивых женских ног на все, на все пойдет! Не веришь? А хочешь, я понесу тебя на руках к звездам? Не? Не хочешь? Ну, ладно. Дело не в том. Главное – я парень хороший... Пошли, пошли погуляем, моя прелесть!

Он потянул блондинку за руку. Та слабо упиралась.

– Ну, что ты как маленькая? – засмеялся Петр.– Или ты мне не веришь? Посмотри на меня: взгляни в мое открытое, честное лицо. Разве я похож на обманщика? Пойдем со мной, моя куколка, и я подарю тебе море блаженства!

– Нет, не могу,– вздохнула блондинка.

– Но почему, почему?

– Нам надо ехать.

– Глупости,– возразил Петр. – Ты говоришь глупости. Куда тебе спешить? Домой? К мужу? Неужели тебе никогда не хотелось вырваться из этого водоворота? Но вот минута настала! Поверь, твое счастье близко. Зачем же тебе ехать домой, когда рядом с тобой – такой классный мужчина! А ты – так молода, так обворожительна, и хороша!

Не удержавшись, Петр поцеловал женщину в щеку. Она неуверенно оттолкнула его от себя.

– Лида, не дури,– раздался хриплый каркающий голос.

Они обернулись.

– Прямо не знаю, как и быть,– с какой-то детской полуулыбкой сказала блондинка. – Смотри, какой кавалер подвернулся.

Петр обнял Лиду, прижался щекой к ее щеке.

– Уйди, не мешай нашему счастью,– с пафосом произнес он. – Ты видишь, как мы счастливы, как нам хорошо вместе!

– Ты что, сума сошла? – сказала костяная нога. – Нам надо ехать.

– Ехать? Куда ехать! – вскричал Петр.– Я не пущу ее! Она останется со мной! Уйди, разлучница

– Лида! – каркнула подруга и взяла ее под руку. 

– А как вас зовут? – спросила Лида, мягко улыбаясь.

Петр картинно поклонился женщине – при этом его повело в сторон – и галантно поцеловал ей руку.

– Петр Васильевич Орлов,– представился он. – В душе своей поэт, однако, в силу некоторых прозаических обстоятельств вынужден заниматься изнурительной умственной работой на благо отечественной индустрии. В чем именно состоит моя работа – я, к сожалению, сказать не могу. Сие – государственная тайна! Впрочем, поговорим о чем-нибудь возвышенном... Лида, милая, у тебя прекрасные волосы...

В то время, как Петр занимал свою даму подобными разговорами, баба-яга увидела на дороге зеленый огонек такси, выбежала на обочину и остановила машину.

– Лида! – каркнула она. – Поехали!

– Ничего не поделаешь,– женщина повела плечами, с сожалением глядя на Петра ласковыми глазами. – Надо ехать.

Она двинулась к такси. Петр последовал за ней.

– Да, да,– приговаривал он. – Ехать... Надо ехать... Как же я сразу не сообразил?

Баба-яга заняла место в машине рядом с шофером. Петр, как и подобает галантному кавалеру, распахнул перед Лидой заднюю дверцу и, как только она уселась, ввалился в такси.

– Поехали,– захлопнув дверцу, сказал он и тронул шофера за плечо.

– Что? – отозвалась баба-яга. – А ну, вылазь!

– Это моя тетя,– с приятной улыбкой пояснил шоферу Петр.– Вечно возникает. Ну, поехали, командир. Мы спешим.

– Нахал,– буркнула баба-яга.

Шофер тронул машину с места. Петр обнял блондинку и горячо поцеловал в шею.

– Куда мы едем? – спросил он.

– Домой.

– Не валяй дурака,– прошептал Петр. – Это ночь наша. Твоя и моя. Ты поняла? Второй такой случай тебе может уже не подвернуться. Учти, такие элегантные кавалеры, как я, не каждый день встречаются на дороге. Сейчас ты откажешь мне, а потом всю жизнь будешь себя казнить! Ты станешь старой, беззубой бабушкой, и будешь думать: «Зачем, ах, зачем я не уступила ему тогда!» Но будет поздно... Слишком поздно... Но нет! – вскричал Петр. – Я не допущу этого, моя ты прелесть! Нет!

Он начал осыпать женщину страстными поцелуями. Лида сидела, как пьяная, откинув голову на спинку сиденья и полузакрыв глаза.

Голос бабы-яги вывел их из сладкого забытия.

– Приехали,– протрубила она. – А ну вставайте!

Петр с блондинкой разомкнули объятия. Такси стояло. Баба-яга расплачивалась с ухмыляющимся шофером. Они вылезли из машины. Петр обнял блондинку и пошел с ней по улице. Баба-яга настигла парочку.

– Пусти ее,– каркнула она, хватая подругу за руку.

– Не пущу, – ответил ей Петр. – Кто ты такая, и по какому праву вмешиваешься в нашу жизнь? Она хоть и молода, но уже не нуждается в твоей опеке.

– Ей надо домой.

– Она сама знает, куда ей надо. Да что это такое? – вдруг возмутился Петр. – Какая дикость – становиться на пути у влюбленных!

– Лида, брось ты этого идиота,– сказала баба-яга.

Блондинка нерешительно улыбнулась.

– Да... Нам надо идти.

Взгляд ее говорил совсем о другом.

– Что? – вскричал Петр. – Идиота? А ну повтори! Да знаешь ли ты, что совершила? Ты оскорбила Че-ло-ве-ка! А ты... – Петр перевел взгляд на блондинку и укоризненно прокачал головой. – Иди... Иди, если твоя мамочка для тебя дороже нашего счастья. А я пойду один... Я пойду в горы, в пустыню... Я пойду к синему морю, повешу камень на шею и спрыгну со скалы... Ты этого хочешь? Ты этого добиваешься? Ну, хорошо! Пусть будет так! Пусть будет по-твоему!

Петр нервно зашагал взад-вперед.

– Я ухожу! – Воробьев драматически всплеснул руками. – Ухожу навсегда. В пучину небытия! В мир иной, где нет ни зависти, ни злобы, ни печали! Но сперва, перед своею кончиною, мне хотелось бы сказать Вам несколько слов. Надеюсь, Вы не откажете в этом человеку, стоящему одной ногой в могиле? – с язвительною усмешкою обратился он к бабе-яге.

Он притянул к себе блондинку – так кот подтягивает к себе лапой кусок упавшего на пол мяса.

– Идем, моя радость, мое сокровище. Два слова – и все будет кончено. Навеки!

Он обнял женщину за талию и зашагал с ней по улице.

– Лида, не делай глупостей! – каркнула костяная нога.

Петр увлек ее в переулок.

– Куда мы идем? – спросила Лида.

– Неважно. Нам надо оторваться от твоей пришибенной подруги. Бог мой, какая дура! А ты тоже хороша: «Нам надо идти!»

– Но ты же видел, как она привязалась!

– Значит, надо было сразу отшить ее. Кстати, кто она такая?

– Сестра.

– А ведет себя так, словно она твоя мамочка... – Петр развел руки. – Какая бестактность! Поцелуй меня.

Женщина потупилась.

– Ну, поцелуй же. Или я тебе не нравлюсь? Давай не будем играть в кошки-мышки.

Женщина промолчала, и тогда Петр сам припал к ее губам.

– Теперь ты,– насладившись долгим поцелуем, предложил он.

Она колебалась.

– Ну?!

Блондинка легонько поцеловала его в губы.

– Сильнее,– потребовал Петр. – Я хочу, чтобы ты целовала меня как любовника, а не как мужа.

Женщина повиновалась.

– Ну вот,– довольно улыбнулся Петр.– Совсем другое дело... Скажи, я тебе нравлюсь?

– Да.

– Ты мне тоже. Не, серьезно... А вон и скамейка. Посидим?

Вблизи, под акацией, действительно виднелась скамейка. Они сели на нее и стали целоваться.

– Ты чудо как хороша,– горячо шептал женщине на ушко Петр. – Милая моя, у меня никогда, никогда не было таких шикарных женщин. Ты так волнуешь меня! Я просто не могу. Мне кажется, что я сошел сума. Ты даже не представляешь, что творишь со мной! Я так хочу тебя! Не говори мне нет! Все равно ты будешь моей этой ночью!

Он зажал женщине рот поцелуем.

– Не говори мне нет! – оторвавшись от ее губ, прошептал ей на ухо Петр. – Ты такая красивая, такая роскошная женщина. Ну почему, почему мы не встретились раньше?

Петр в волнении устремил на нее огненный взгляд.

– Богиня! – вскричал он. – Ты богиня!

И вдруг рухнул перед женщиной на колени, с мольбою протянул к ней руки и с надрывом продекламировал.

 

Я к тебе пришел

Из далеких стран.

Я тобою был

До зари пьян.

 

В свои сети меня

Заманила ты.

Мою молодость

Загубила ты.

 

Он всхлипнул и уткнулся женщине лицом в подол платья, как маленький мальчик. Плечи его вздрагивали от рыданий. Блондинка погладила его по голове.

– Что с тобой, Петя? – спросила она.

– Она не любит меня! – в отчаянии прорычал Петр.

– Кто?

– Жена,– горько заплакал Петр. – Жена! Кто же еще?

– Ну, успокойся.

Женщина подняла его на ноги, усадила рядом с собой.

– Успокойся, Петя,– говорила она, прижимая его к своей груди и целуя в мокрые щеки.

– Нет! – плакал Петр. – Она меня не любит! Я никогда, никогда не был ей нужен! Ты понимаешь? Нет, ты этого не понимаешь. Ты ничего, ничего не можешь понять! Я не могу так больше жить!

– Но почему? Почему?

Женщина взъерошила его волосы. Ей нравилась играть роль утешительницы молодого красивого мужчины.

– Мой милый мальчик,– прошептала она. – Ну, не плачь. Все пройдет. Все будет хорошо... Пойдем ко мне?

– Куда?

– Ко мне домой.

– А как же муж?

– Глупенький,– улыбнулась женщина. – Мой глупенький, маленький мальчик... Успокойся: у меня мужа нет.

 

Глава двенадцатая

Покаяние

 За ночь небо заволокло грозовыми тучами, и к четырем часам утра хлынул ливень.

Потоки воды забарабанили по крышам домов, загудели в водосточных трубах и покатились по улицам нашего городка, смывая грязь, скопившуюся во всех закоулках за долгие дни июльской жары.

На Советской, Подпольной, Рабочей и других улицах уровень воды достиг 30–40 сантиметров, а по Колодезной дождевые потоки неслись уже настоящей рекой. Этот ливень сопровождался молниями и шквальным ветром, вырвавшим с корнем множество старых деревьев. Впрочем, по времени он не был таким уж и продолжительным – буйство стихий длилось не более 4 часов.

Петр Воробьев явился в родные пенаты в самый разгар ливня. Домашние тапочки, в которых он вышел из дому на дружескую прогулку с папой Шульцем, были унесены потоками мутной дождевой воды, штанины мокрых брюк закатаны выше колен, поскольку нашему незадачливому поэту пришлось форсировать множество улиц, вдруг превратившихся в бурлящие ручьи, и на босых ногах гуляки налипли комья грязи.

Тихо, словно вор, «ни Гоголь и ни Пушкин» приоткрыл входную дверь и принялся вытирать ноги о коврик. Затем на цыпочках прокрался в комнату.

Настя лежала на кровати, глядя в потолок. Ее лицо было отчужденным. Услышав, как вошел муж, она не шелохнулась. С первого взгляда на жену Петр понял, что она не спала всю ночь – постель так и не была разобрана.

Он подошел к кровати с низко опущенной головой. На душе было гадко.

– Настенька, солнышко,– каким-то чужим, хриплым и заискивающим голосом произнес он. – Прости меня.

Она не ответила.

– Ну, прости...

Он протянул к ней руку, жалко улыбаясь. Жена взглянула на него с презрением, и его рука, как плеть, повисла в воздухе. На лице жены он вдруг увидел мелкие морщинки; они лежали у нее под глазами и вокруг рта; он увидел также, что кожа ее пожелтела, утратила свежесть, и что шея была тонкая и хрупкая, а глаза – опустошенные. Как же он раньше этого не замечал!

– Я знаю, что был не прав,– покорно склонив голову, выдавил из себя Петр. – Так получилось... Я перебрал... Ну, пожалуйста, прости... в последний раз, а? Я больше не буду. Честное слово, никогда больше не буду. Вот ты увидишь, ты сама потом увидишь...

За окном ослепительно блеснула молния, послышались раскаты грома. Из распоротого чрева небес с новой силой хлынули потоки дождевой воды.

Из глаз мужа потекли слезы.

О, как противен, как гадок сам себе был он в эту минуту!

– Ну, я подлец,– со слезами раскаяния на глазах, проговорил Петр. – Согласен. Ну, что ж... А ты прости? Ведь не совсем же я пропащий человек? Ты только дай мне возможность исправиться.

Разъяренный бык превратился в мокрую курицу... Жена отвернулась от него. Губы Петра жалостливо задрожали – теперь красоваться было уже не перед кем.

– Ну, хочешь, я встану перед тобой на колени, а? – предложил Петр, глотая слезы. – Хочешь? Я знаю, что виноват перед тобой. Но ведь я же тебя люблю!

Он остро чувствовал всю фальшь своих слов. Он предал свою любовь. И знал об этом.

Петр опустился на колени.

– Настенька, родная моя, поверь, в последний раз. Ты сама увидишь, я больше не возьму в рот ни капли спиртного. Я исправлюсь... Буду помогать тебе... мыть полы, читать детям книжки... Помогать во всем, сама увидишь. Ты только улыбнись.

Ему так хотелось, чтобы жена побранила его, поплакала у него на груди, как бывало когда-то, а потом и простила... Но она, казалось, не слышала его.

 

Вместо эпилога

Эта встреча, как думалось ему, была чистейшей случайностью. Но не была ли она, в своем роде, неким новым испытанием? Неким экзаменом на право называться мужчиной, который он был обязан выдержать ради себя самого, ради жены и детей, ради своей любви? Не устраивает ли Жизнь каждому из нас свои экзамены? И как часто бываем мы похожи на нерадивых учеников: срезываемся на самых элементарных вопросах, вновь идем на переэкзаменовку, вытаскиваем все те же билеты, и с каждым новым заходом сдавать экзамен нам становится все трудней. А когда Жизнь выставляет нам свои оценки – болезни, несчастья, скорби и одиночество – мы сетуем на судьбу.

На этот раз его экзаменатор стоял в очереди у бочки с пивом, переминаясь с ноги на ногу и почесывая голову. Увидев проходящего мимо товарища, он приветливо взмахнул рукой:

– О, Петек! Греби сюда!

Петр нехотя подошел к Таежному Волку. Каждая черточка в нем была ему невыносимо противна.

– Привет!

– Здорово...

Небрежное пожатие рук...

Как и в прошлую их встречу, вечер был чудесен – солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая край неба в нежно-багряные тона.

– Сколько тебе? – деловито спросил Волк.

Петр вздохнул, переступив с ноги на ногу. Давно ли он не смел смотреть в глаза жене? «Смотри, Петя, в последний раз,– сказала тогда Настя. – Или водка – или я. Выбирай».

– Так сколько тебе? – нетерпеливо спросил Керя.

– Я не буду.

– Да ты чо? – остолбенел Волк.

Теперь он стоял уже у самого крана. Продавщица подгоняла:

– Давайте быстрее. Не задерживайте.

– Так сколько тебе брать?

– Я ж сказал: не буду,– хмуро проронил Петр, силясь придать своему голосу необходимую твердость.

В очереди заволновались.

– Да чо вы там телитесь? Давайте, рожайте скорее!

– Шесть бокалов,– решил Сергей и крикнул: – Вова!

Подошел Вова. У Вовы – мясистое лицо с отвислым подбородком и маленькими заплывшими глазками; волосы русые, редкие, ниспадающие на узкий лоб, а уши — большие и слегка оттопыренные. Одет Вова в просторную клетчатую рубаху навыпуск, под которой вырисовывался округлый, как у беременной женщины, животик. Брюки он носил тоже просторные, светло-кремового оттенка, живописно украшенные пятнами винного цвета. На ногах Кериного приятеля болтались искривленные шлепанцы, а на лице играла безмятежная улыбка – похоже, этот человек был вполне доволен жизнью.

Троица отошла в сторонку и пристроила свои кружки на поверхности крыла над колесом бочки.

– Знакомься,– представил Керя своего приятеля. – Вова.

Петр нехотя пожал протянутую руку.

– Петр,– сказал Волк. – Мой лучший кент!

Этими словами церемония представления была окончена, и мужчины стали пить пиво.

– Да... Хороша,– высказался Вова с блаженной улыбкой, отпив с полбокала. – Особенно после вчерашнего бодуна...

– Ну,– кивнул Керя, сдувая пену с верхней губы. – Прямо как в сказке! Живая вода!

– Туда бы еще добавить грамм по пятьдесят водяры,– мечтательно заметил Вова,– и ваабще было б нищак.

Мужчины допили по первой кружке, пошли по второму кругу.

– Так какие будут предложения, а, братва? – поинтересовался Вова. – Может, сообразим на троих?

– Я не пью,– сухо отказался Петр.

– Что так? – участливо спросил Вова. – Печень?

– Нет, почки!

– Слушай его! – засмеялся Волк. – На прошлой неделе мы с ним так загудели!

– Так что ж ты тогда тут нам мозги компостируешь? – добродушно удивился Вова. – Я же вижу: свой чувак!

Лицо Таежного Волка расплылось в довольно глупой улыбке:

– Сколько ж это мы с тобой мекнули, а? – спросил он у Петра и стал подсчитывать количество поглощенного ими спиртного. Воспоминания папы Шульца были сбивчивыми.

– Послушай, Петек, а я чо, действительно плавал в какой-то канаве, или мне это только приснилось? — решил освежить свои воспоминания Волк.

– Плавал,– подтвердил Петр.

– Как? – искренне удивился школьный товарищ.

– Вольным стилем.

– Да ну!

Похоже, это было для него откровением.

– А ты куда потом подевался? – стал расспрашивать Керя. – Помню, как мы с тобой бухали в ганделике, а потом, кажется, добавляли еще у Бабы Тони.. И, вроде бы, из-за чего-то там поцапались? Ну, ты и шебутной, когда выпьешь, скажу я тебе! Молодец! Люблю таких.

В немногих словах Керя попытался воскресить в памяти дальнейшие события.

Из его слов выходило, что он ходил под окнами женского общежития, и все свистел, "как соловей разбойник," намереваясь познакомиться с какой-нибудь "шмарой", пока одна из них, действительно, не выглянула и не сказала ему, чтобы он не мешал спать. Однако Керя не унимался, и тогда девушка, вновь выйдя на балкон, вылила ему на голову ведро помоев.

– В общем, погулял от души! – заключил свой рассказ папа Шульц. – Правда, потом пришлось погрызться со своей коброй... Прихожу домой, а она кричит с порога: «Где был, гуляка!» И качалку наготове держит. Я ей: «Не твое дело. Где был – там уже нету!» А она: «Как это не мое дело? Как это не мое дело? С какой это ты шлюхой таскался?» Эх, я как вспыхну – ты ж, Петек, мою натуру знаешь! – как понесу ее по кочкам! «Какая шлюха! Ты чо мелешь, дура?» А она: «Не такая я и дура, как ты думаешь!» Побежала в комнату, зеркало тащит. На, кричит, погляди на свою рожу, кобель поганый! И без справки ко мне больше не подходи! Я зырк в зеркало – а и точно: морда такая, словно по ней трактором «Беларусь» проехали. И вся шея в синяках. А откуда они взялись – понятия не имею.

– Вот видишь,– сказал Вова, благостно улыбаясь. Водка – это зло. А зло надо уничтожить. И подумайте сами, парни: если не мы – то кто?

– Действительно,– сказал Волк. – Кто?

Приятели выжидающие посмотрели на Петра.

– Так что? – наседал Вова,– пропустим по стаканчику сухаря – и в разбежную? 

«Или водка – или я,– так сказала тогда жена. – Выбирай».

И тут какой-то злобный чертик шепнул ему на ухо:

«Да ты мужик – или баба?»

«А, может, действительно, выпить сто грамм, чтоб поддержать компанию? – засомневался Петр. – Чисто символически. А то, ведь, правда, неудобно как-то И сразу же – домой.

 

***

В сером небе выдавился бледный рог месяца. Мужчины стоят на полутемной улице. Петр держит Вову за пуговицу рубахи и вдохновенно декламирует ему свои стихи:

 

Лошадь в стойле стояла,

Сено жевала, фырчала,

И тихо хвостом мотыляла…

Конец

{gallery}koni{/gallery}

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Утраченный свет Fri, 07 Jul 2017 14:42:55 +0000
Утраченный свет, начало http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/282-utrachennyj-svet-nachalo http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/polulitrovye-lyudi/item/282-utrachennyj-svet-nachalo

utr svet

Часть первая

1

У дверей гастронома прохаживались двое.

Один был высок, сухопар, с сухим мертвенно-бледным лицом и седыми всклокоченными волосами. Другой едва доходил ему до плеча, и выглядел дряхлым стариком.

Занимался холодный ноябрьский рассвет. В голых ветвях деревьев, чернеющих на фоне бледно-серого неба,  тоскливо посвистывал ветер, и в мутном сумраке нарождающегося утра эти двое казались пришельцами из преисподних миров.

Старик нетерпеливо пританцовывал у  крыльца магазина, заложив руки в карманы куцего пиджачка, одетого прямо поверх грязной майки. Второй персонаж этой драмы ходил у оконных витрин, словно восставший из могилы мертвец, или, быть может, Кощей Бессмертный.

Мужчины бросали угрюмые взоры  на оббитую темной жестью дверь, перечеркнутую полосой тяжелого широкого засова с висячим «амбарным» замком.

– Да-а… – страдальчески вздохнул Старик, уже более не в силах выдерживать томительного ожидания.

– И не говори… – с похоронным видом согласился Кощей.

Оба мученика прекрасно понимали друг друга. Нахохлившись, Старик продолжал развивать свою глубокую мысль:

– Э-хе-хе!

– Н-ну и п-пе-чет! – скрипучим голоском подпел его товарищ.

Тусклый свет едва пробиваются сквозь толщу грязно-серых туч. Неровные блики, падающие от желтеющих фонарей, ложатся на черные силуэты прилавков, на их островерхие крыши, деревья, ларьки…

– Сколько сичас время? – сипит Кощей.

Слова даются ему с превеликим трудом, и двигается он так, словно проглотил кол. А соображает, если судить по его безумному виду, совсем туго.

Запрокинув голову, старик всматривается в холодное небо.

– Наверное, восемь…

– В-восемь? – трагическим тоном восклицает Кощей. – Так п-пачему же она не идет?

– Ничего,– успокаивает старик. – Придет…

У решетки для чистки обуви он замечает окурок. Старик поднимает вываленный в грязи «бычок».

Зажав окурок в зубах, он с трудом выуживает из кармана пиджака коробок спичек.

Выловить спичку из тарахтящего коробка ему кое-как удается, а вот высечь огонек – нет. Проклятая спичка так и прыгает в его заскорузлых трясущихся пальцах.

В грязь летит несколько сломанных спичек.

– Ну и промышленность! – ворчит Старик. – Спутники в космос запускают – а спичек сделать не могут!

Ему все-таки удается добыть огонек. Закурив, он заходится сухим болезненным кашлем.

– Н-надо б-бросать курить! – нравоучительно замечает ему Кощей.

– Я знаю,– Старик согласно кивает. – Здоровье уже не то…

Он делает еще одну затяжку.

Словно злые демоны ночи, к прилавкам подтягиваются торговки краденным мясом и подержанным тряпьем.

В мутных сумерках осеннего утра прорисовываются контуры толстой дворничихи.

– Эй, соколики! – басистым голоском окликает мужчин дворничиха. – Как дела?

– А как наши дела? – степенно отвечает Старик. – Живем… Помаленьку…

– Живете? – в голосе дворничихи слышна насмешка.

– А чего ж? – дребезжащим голоском говорит Кощей. – Вот с-сичас м-магазин откроют – и заж-живем!

Разлапив руки, он направляется к зарешеченному окну магазина, тщательно координируя каждое движение: ноги в драных ботинках приподнимает с большой осторожностью. Ступни ставит на землю так, словно движется по топкому болоту.  Каждый новый шаг Кощей начинает лишь после напряженных размышлений о том, как сделать это самым наилучшим образом, предварительно взвесив в уме, какую именно из имеющихся в его распоряжении ног следуют поднимать на этот раз. Через минуту-другую он благополучно покрывает расстояние в пять шагов, отделяющее его от оконной витрины. Страдалец прижимает нос к холодному стеклу и прикрывает глаза ладонями, как щитками, с обеих сторон.

– Ну, чо? Есть? – озабоченно спрашивает Старик.

– Н-ничего н-не видать! – скрипит Кощей.

Он напрягает зрение.  В глубине торгового зала ему начинает мерещиться блеск вожделенных бутылок.

– К-кажись, есть! – с робкой надеждой сообщает разведчик.

– Есть, есть! – раздается за его спиной оптимистичный бас. – Вчерась в половине седьмого завезли!

Кощей выполняет разворот кругом. Разумеется, в несколько приемов, как человек, стоящий на ходулях. У магазина – еще один собрат по несчастью. На нем – плащ цвета мореного дуба в элегантных винных разводах. Недурно сочетаются с ним полосатые пижамные брюки. Само лицо незнакомца находится в полнейшей гармонии с его туалетом. Особенно примечателен на нем большой вспухший нос, посиневший от длительных возлияний.

– Она сейчас придет! – сообщает Нос радостную весть. – Я ее тольки шо видел!

– Ну, слава тебе, Господи! – обрадованно вздыхает Старик, крестясь слева направо.

– О-хо-хо! Скорее бы уже! – страдальчески вторит Кощей. – Уж больше мочи нет!

 Синий Нос ободряюще улыбается:

– Терпи, казак,– атаманом будешь!

Все отчетливее проявляются прилавки под островерхими навесами, и небольшой хозяйственный магазинчик неподалеку от гастронома, и металлические копья забора, опоясывающие по периметру забаловский рынок…

Мужчины ждут.

Наконец та, кого они ожидают с таким нетерпением, приходит…

Она шествует по базару чинной поступью, лузгая семечки. На ней – белый пуховый платок и серая шуба, подпоясанная тонким кожаным ремешком.

Посторонившись, «соколики» выстраиваются перед молодой женщиной в шеренгу.

– Здравствуй, Томочка,– с льстивой улыбочкой на измочаленном лице, приветствует ее старик. – Здравствуй, красавица, дай тебе Бог здоровьишка и самых прекрасных женихов! Хи-хи…

Томочка не отвечает. Ее брезгливый взгляд скользит по страждущим человечкам. Подойдя к решетке для чистки обуви, она начинает соскребать грязь с подошв дорогих, лимонного цвета, сапог. Мужчины смотрят ей в спину, почтительно выжидая.

–  Ну и погодка! – вновь осторожно прощупывает почву Старик и глупо хихикает ей в спину.

– Г-говорят, сичас в Турции похолодало,– поддерживает светскую беседу и Кощей.

Со стороны судостроительного завода доносится далекий бас гудка.

– Восемь часов! – нервно восклицает Кощей. – Ой-ей!

Его зубы  выбивают мелкую дробь, и тело дрожит так, что если бы кости его вдруг загремели, это, пожалуй, не удивило бы никого.

Тонечка подходит к двери и достает из коричневой сумки связку ключей. За ее спиной раздается жалобно дребезжащий голосок Кощея Бессмертного:

– С-пас-сай рр-радная! Уж-же кол-лосники прогорают!

 

2

После обеда «колосники» у Кощея раскалились до такой невероятной степени, что ему едва-едва удалось залить их жар стаканом сивухи, выпитой в кредит. Причем на частичное погашение прошлой задолженности ушли разводной ключ и полведра карбида кальция, стянутых им у растяп сантехников, когда те занимались ремонтом уличного водопровода. За этот же, сегодняшний стакан самогона Кощей клятвенно обещался своей кредиторше, тете Розе (более известной в округе под прозвищем «Хозяйка клоаки») отработать на переноске ожидаемого ею угля. Слово было дано Кощеем твердое, торжественное и  нерушимое «как кремень». Причем особо разъяснено было, что сивуха ему нужна, собственно говоря, не для пустого баловства, но именно для пользы дела. Ибо стоило Кощею лишь только «принять на грудь» каких-нибудь там сто граммов «чемергеса» – как он сразу же начинал «вкалывать, словно зверь».

И вот, около трех часов пополудни, возле темно-синих, с желтым ромбом ворот тети Розы остановился самосвал. Из его кузова, вздымая облако черной пыли, с грохотом посыпался уголь.

Тетя Роза стояла в трех шагах от машины и нервно теребила в кармане передника два рубля, решая в своем уме весьма непростую задачу: сколько заплатить шоферу за его труды? Поначалу, ей хотелось дать водителю два рубля, чтобы потом можно было выхваляться перед соседями с чистой совестью: «А вот такая я дурная! Последнюю сорочку готова с себя снять и людям отдать!» Но когда пришел черед расставаться с деньгами – в руке  тети Розы почему-то оказался лишь один рубль.

Едва машина отъехала – к угольной куче приковыляла Рюмочка, бывшая к этому времени еще относительно трезвой, ибо абсолютно трезвой она не бывала никогда.

– Здравствуйте, тетя Роза,– сказала Рюмочка с привет­ливой улыбкой на опухшем пятнистом лице. – Чо, уголек привезли?

– Му-гу,– утвердительно промычала тетя Роза и, приложив к Рюмочкиному уху ладонь трубочкой, конфиденциально сообщила. – Три рубля шоферу дала!

– Ого! – притворно изумилась Рюмочка. – Ну, вы и даете, тетя Роза! За что же ему три рубля? Хватило б с него и одного. Вон позавчера тете Леле дрова привезли – так она только рубль шоферу уплатила.

– А вот такая я дурная! – воскликнула польщенная тетя Роза. – Не то, шо другие. Все мне кажется как-то стыдно рубль давать. Дала ему три – а теперь хожу и переживаю: может быть, мало? Может быть, пять нужно было дать?

– Да вы шо, тетя Роза! Хватит и трех, и так перебьется! – успокоила ее Рюмочка, почесывая тощий зад. – И без того ободрал вас, как липку.

– К тому же, я гляжу, он меня еще и обдурил,– сварливым голоском заметила Хозяйка клоаки. – Я-то ему заказывала «орешек», а он шо привез?

– Ничего, тетя Роза, сгорит. Все сгорит! – сказала Рюмочка, ковыряясь грязным пальцем в носу. – Сейчас я слетаю за Кощеем – и мы вмиг все перенесем.

Она бодро заковыляла к старой покосившейся калитке. Протиснувшись в нее бочком, Рюмочка шустро юркнула на маленький захламленный дворик. Убогая «хатынка» под высокой развесистой акацией взирала на мир грязными подслеповатыми оконцами. Рюмочка приблизилась к двери и, не постучавшись, вошла в коридор. В нос шибанул смрадный дух – пахло плесенью и чем-то тошнотворным, словно в морге. Из коридора Рюмочка проникла в крохотную комнатенку с голыми пыльными стенами. Черная паутина длинными космами свисала по углам потолка. Замызганный стол украшала незамысловатая композиция из граненного стакана и пустой семисотграммовой бутылки из под вина. На топчане, вытянув руки по швам, лежал Кощей Бессмертный собственной персоной. Был он в драных ботинках и плаще без пуговиц. Нательная рубаха грязно-рыжего цвета облепляла тощую впалую грудь. Рюмочка затормошила его за плечо:

– Эй, Кощей, пьяная твоя морда, вставай! Есть дело на триста миллионов!

Пьяная морда не шевельнулась. Рюмочка воздела руки над неподвижным телом.

– Вставай! Труба зовет!

Через несколько минут, так и не сумев разбудить мертвецки пьяного Кощея, Рюмочка выскользнула в переулок из приоткрытой калитки и увидела Санька. Старик – а это был он – задум­чиво пинал уголь носком искривленного шлепанца, одетого на босую ногу и рассудительно говорил:

– Все верно, тетя Роза! И я придерживаюсь того же мнения: пора! Пора уже запасаться! Зима нонче будет суровая…

– Пьян как бревно! – крикнула Рюмочка.

– Кто пьян? – сурово нахмурился Санек.

– Кощей.

– А! Ну, что ж… ему уже легче…

Рюмочка приблизилась к собеседникам и воскликнула с видом невинной овечки:

– Вот вы скажите, тетя Роза, разве можно до такой степени напиваться?

– А что ж ты с него возьмешь, акромя анализа? – хихикнул Санек.

– И тот отрицательный! – сострила Рюмочка.

– А я как раз иду с партейного собрания,– с важным видом сообщил Санек. – Гляжу, тете Розе уголек привезли. Дай, думаю, подсоблю доброму человеку. Негоже ведь не придти в трудную минуту на помощь к ближнему своему.

– А как же иначе! – округляя глаза, с энтузиазмом вскричала Рюмочка. – Надо, надо выручать человека! Тем более – тетю Розу! Да я за тетю Розу в огонь и в воду пойду!

– И я пойду,– ни секунды не колеблясь, заверил Старик.. – За тетю Розу – куды хош пойду. И в Крым и в рым, и в медные трубы!

– Тетечка Розочка! – патетическим голоском вскричала Рюмочка, устремляя на Хозяйку клоаки по-собачьи преданный взгляд. – Ведь вы же меня знаете! Я же всегда всем говорила, шо вы – ангел! И всегда всем повторять буду! Потому шо другой такой женщины, как вы – на всем земном шаре не найдешь!

– Даже и пытаться не стоит,– подпел Санек. – Хоть всю землю обойди – а все равно нигде не сыщешь, дай бог вам здоровьишка и всяческих благ!

 Прелюдия была разыграна как по нотам, и Рюмочка решила, что пора брать быка за рога. Ее костлявые ладошки молитвенно сомкнулись у впалой груди:

– Тетечка Розочка, золотая моя! Налейте сто грамм, а? Ведь вы же знаете, в каком я сейчас нахожусь трансе!

– Цыц, паразитка! – сказала Хозяйка клоаки, окатывая попрошайку ледяным взглядом. – Ты только погляди на эту шаромыжку! Еще палец о палец не ударила – а уже сто грамм ей наливай!

– Шурик! – возбужденно вскричала Рюмочка, нервно почесывая зад. – Ну, шо стоишь, как пень? Не слышал, что ли? Давай, тащи инструмент! Тетечка Розочка, родная! – взмолилась Рюмочка, заламывая руки над головой. – Ведь вы же знаете, какое у меня горе! Ведь у меня же сердце рвется на части! Душа горит!

– Я вижу, тебе только в драмтеатре играть,– заметила тетя Роза без тени улыбки.

– Ну, тетечка Розочка, ну, миленькая, золотая! – уговаривала ее Рюмочка. – Ну, по пять капель, а? Только для сугрева. И мы с Саньком – вот вам наше честное пречестное пионерское слово – будем вкалывать, как звери! Но вы же знаете нашу проблему: без допинга нам не обойтись.

– Эге… – сказала тетя Роза, кисло усмехаясь. – Один «зверь» уже принял допинг, шоб ему пусто было. Налила ж ему стакан чемергесу как порядочному человеку! А он, гляди-ка, подлюка такая, взял – и копыта откинул!

– Так то ж Кощей! А то – мы! Верно, Шурик? Ведь мы же с Шуриком – совсем другое дело! Да мы с ним как выпьем – так у нас работа в руках прямо горит!

– Прямо пылает,– авторитетно подтвердил Санек. – Никакого удержу на нас тогда нету.

– Да мы эту кучу – тьфу! – Рюмочка сплюнула через плечо. – Раз, два – и нету. Как будто ее здесь и не бывало.

– И никогда не существовало даже.

– А? Тетечка Розочка? Ну? По десять капель? Для поднятия боевого духа. А уж мы вас не подведем!

– Боже сохрани! – Старик перекрестился.– Никогда не подведем! Будем вкалывать, как черти!

– И на том свете,– заключила Рюмочка,– Господь Бог воздаст вам за вашу доброту.

Невзирая на уговоры, Хозяйка клоаки осталась непреклонна:

– Ни грамма не налью, пока весь уголь не будет лежать в сарае! И не мечтайте даже.

Накрапывал холодный осенний дождь. От низко нависших туч небо казалось сумрачным и унылым.

Рюмочка ловко наполняла ведра углем и, бойко шлепая по мокрому цементированному двору тонкими ножками в искривленных тапочках, таскала их в сарай тети Розы.

– Ай да работничек! Вот это и я понимаю! – нахваливала ее тетя Роза. – Не то, что мужики.

– И не говорите, тетя Роза,– весело отзывалась Рюмочка. – Перевелись в наше время мужики.

При этих словах женщины бросали насмешливые взгляды на Санька. А тому и впрямь приходилось туго. Под тяжестью ведер плечи старика обвисли, и на дряблой шее вздулись вены, а маленькое сморщенное личико, похожее на печеную грушу, искажала такая мучительная гримаса, что на него было просто тяжело смотреть.

Словно в тяжелом сне, таскал старик уголь, припадая на левую ногу. И Хозяйка клоаки стояла посреди двора под черным обвислым зонтом, подсчитывая ведра. В желтом переднике, с плутовато бегающими глазками на хищном морщинистом лице, она чем-то напоминала старую крысу.

 

3

Кощей проснулся от жажды и с удивлением обнаружил, как  под самым потолком, высунув голову из стены, на него смотрит конская морда. От этого дива Кощею стало не по себе. Он мотнул тяжелой чугунной башкой – и голова в стене исчезла.

Решив, что следует выпить, Кощей встал с топчана и подошел к столу. Но бутылка с вином оказалась пуста, и он знал, что во всем доме нет ни капли спиртного.

Надо было что-то срочно предпринимать. Но что? Сходить к тете Розе и попробовать выцыганить у нее в кредит хотя бы глоток самогона?

Он направился было к двери в коридор, но двери почему-то не оказалось. Удивленный этим, Кощей решил заглянуть в комнату матери. Необъяснимым образом куда-то подевалась и дверь, ведущая в ее комнатенку... И куда бы ни двинулся Кощей, он натыкался лишь на пыльные стены. Пропала даже кровать брата. Сколько он помнил себя, она всегда стояла у маленького грязного оконца – а теперь ее не было! Само же оконце вдруг почему-то оказалось забранным толстой металлической решеткой, как в тюрьме, и сквозь него едва-едва сочился зловещий, мертвенно-желтый лунный свет.

Все это казалось совершенно необъяснимым.

Кощей ощупал себя. Да, это был он. Точно, он.

Тогда он решил проверить, на месте ли топор.

Он подошел к своему топчану и, опустившись на колени, сунул под него руку. Топор был на месте. Он вынул его из-под топчана и внимательно осмотрел при лунном свете. Затем засунул на прежнее место.

Между тем в груди его полыхал костер! Его трясла лихорадка, и липкий противный пот струился по телу.

Как же выйти на волю?

Он подошел к окну и увидел на подоконнике ножовочное полотно!

Кощей схватил его и начал перепиливать металлический прут оконной решетки. Но работа шла тяжело. Прут был тверд, а ножовочное полотно оказалось очень тупым, с гладкими зализанными зубьями. В конце концов, оно сломалось, и Кощей, с богохульными ругательствами, швырнул его на пол.

И вновь он заскользил безмолвной тенью по полутемной коморке. Нет, выхода не было! Бедняга был замурован в своей темнице на веки веков!

Он остановился посреди комнаты и увидел, что его тело отбрасывает длинную косую тень. При этом голова Кощея имела форму причудливого, как бы перевернутого вверх дном ведра. Это озадачило его. Уж не превратился ли он в привидение? Или все это только снится ему? Желая убедиться, что он не умер и не спит, Кощей поднес к лицу руки с растопыренными пальцами, и увидел, что от ладоней исходит бледно-лимонное свечение.

Не зная, что и думать, он застыл в пустой темной комнате.

И тут, в полосе лунного света он заметил в полу круглый лаз. Неподалеку от него торчал крюк, и к нему был прикреплен моток веревки. Кощей бесшумной тенью скользнул к крюку, бросил в проем веревку и стал спускаться по ней вниз.

Оказалось, под комнатой находился довольно обширный подвал! Он спустился в него и увидел каких-то людей за деревянным столом, освещенным тусклым светом коптящей керосиновой лампы. Еще несколько человек расположились у каменной стены на скамье. Кощей подошел к людям у стола. От них веяло смертной тоской.

– А, пришел,– сказал один из них, голый по пояс, обрюзгший и сутулый мужчина с тусклым лицом дегенерата.  – Ну, садись. Что, тяжко?

Кощей сел за стол.

Предплечья и волосатая грудь мужчины были разукрашены синими татуировками. Потный живот был выпуклым, как у рахита.

– Конечно, тяжко,– ответил за Кощея лысый дедок с остренькой серой бородкой. – Вишь, как человек мается. Налей ему.

Старичок сидел рядом с татуированным. На нем была темная косоворотка с накинутыми на плечи ремнями от баяна. Баян лежал на его коленях.

Татуированный достал из-под стола бутылку. Он налил мутный напиток в погнутую алюминиевую кружку и протянул ее своему гостю:

– На, подлечись!

Схватив кружку, Кощей жадно осушил ее и почувствовал, как по его жилам растекается сатанинский огонь.

– Что, попустило? – спросил татуированный.

Кощей кивнул.

– Что ж ты к нам раньше-то не приходил? – спросил дедок. – Давно пора. Уж заждались.

– А кто вы? – спросил Кощей.

– Жильцы твои,– сказал дедок.

– Ну что? – внес предложение брюхатый. – Накатим еще по соточке? За знакомство?

 

4

– Ну, слава тебе, Господи, окончили! – сказала тетя Роза, со вздохом утирая лоб рукой, как будто это она сама перенесла весь уголь.

Рюмочка шустро подмела перед калиткой угольную пыль. Затем работники умылись во дворе под водопроводным краном и обтерлись какой-то грязной портянкой, выполнявшей роль полотенца.

Наконец-то пришел черед пожинать плоды своего труда!

Санек и Рюмочка прошли на летнюю кухню.

На хлипком столе, застеленном липкой клеенкой, стоит бутыль с мутно-желтым самогоном, лежат малосольные огурцы, помидоры, хлеб…

После первого же стакана пятнистые щечки Рюмочки расцвели, как сирень в саду, а сизые губы расплылись в блаженной улыбке.

– А вы знаете, тетя Роза,– словоохотливо заговорила она,– пошла я в воскресенье на базар и купила там курицу… Дай, думаю, отнесу ее деточкам в интернат. Нехай там им из нее бульончик сварят.

– Ну и как она им, понравилась? – плутовато прищурила глаз Хозяйка клоаки.

– А как же! Такая жирная, такая наваристая курица! – воскликнула Рюмочка.

После второго стакана она судорожно всхлипнула, и по ее пятнистым щекам вдруг покатились горючие слезы. Рюмочка ударила себя кулаком по груди:

– Вот вы скажите, тетя Роза, разве есть на свете справедливость?

– Цыц, паразитка,– осадила ее тетя Роза. – Пей, и не базикай.

– Нет, вы мне скажите, тетя Роза. Только по-честному. За что они меня материнства лишили? А? За что? Разве же я – плохая мать?

– А шо, хорошая? – усмехнулась Хозяйка клоаки. – Топить надо таких матерей. Как Муму.

– Шо ж вы такое говорите, Тетечка Розочка,– слезливо завыла Рюмочка, кося голову вбок и драматически хватаясь руками за сердце. – Не надо! Ой, не надо так говорить! Ведь вы ж мне – как мать родная, а я вам – как доца!

– Как внучка,– вставил клевавший носом Санек, с трудом разлепляя очи. – Которую серые волки съели.

– Не, честное пионерское! – пылко отсалютовала Рюмочка. – Вот вам крест святой! Я вам – как доца. А вы мне – как родная мамочка, которая и напоит, и накормит…

– Шо верно – то верно,– пробормотал Санек, болтая поникшей головой. – Напоит по первому классу, дай бог ей здоровьишка и самых прекрасных женихов…

– Уже наклюкался,– сказала тетя Роза. – Ишь, черт полосатый.

– Вовочка! Оленька! – запричитала Рюмочка, хватаясь за голову. – Деточки вы мои ненаглядные! Я ваша мама! Ваша больная, несчастная мама!

– Ну, все, пропало дело,– тетя Роза улыбнулась. – И в кино ходить не надо.

– Где, где вы, ангелочки  мои дорогие! Мои цветочки, моя ягодки сладенькие,– протяжно подвывая, заголосила несчастная мать. – Менты! Менты поганые нас разлучили… И пррокуррор нам вынес прриговорр! – смахнув слезу, неожиданно твердым голосом запела Рюмочка.

Санек встрепенулся, тряхнул головой и тоже запел:

 

Иванко ты Иванко,

Сорочка вышиванка.

 

– Шо, захотели сломить Рюмочку? – обличающе загремела Рюмочка. – Скрутить ее кренделем? Свернуть ее в бублик? Ха-ха! Н-нет! Не согнуть вам Рюмочки, ментам поганым!

 

Высокый та стрункый,

Высокый та стрункый…

 

– А вот вам, вот! Кусите-выкусите! Хо-хо-хо! – бушевала его собутыльница.

Старик разлепил левый глаз.

Разъяренная Рюмка тыкала ему под нос дули. Он повернул голову градусов на пять вбок и поймал в прицел мутного глаза бутыль. Сосуд троился, расплываясь перед ним в сизом мареве. Санек попытался сфокусировать на нем взгляд, но бутыль упорно не желала принимать привычных очертаний. Впрочем, ситуация была и так понятной: во всех трех бутылях оставалось еще не менее трехсот граммов отменного первача. Грех было оставлять его там.

Санек расставил руки клещами, желая обхватить все бутыли разом.

– Так вы хотели воспользоваться моими материнскими чувствами? – ораторствовала Рюмочка. – Сыграть на моих деточках? На моих крохотулечках? На этих сладких, безвинных ягодках? Ах, вы, менты поганые!

Старик завладел одним из бутылей и любовно прижался небритой щекой к его стеклянному покатому боку.

– Ах вы, волки позорные! А вот я принципиально буду пить!

Несчастная  мать повернула возбужденно пылавшее лицо к своей «родной мамочке»:

– Тетя Роза, а вы знаете, какая я теперь стала принципи­аль­ная? А? Нет? Паскудой буду! Я теперь, назло всем мусорам, из принципа буду пить!

– Ты бач, яка идейная,– сказала тетя Роза, усмехась. – Пора  тебя уже и в партию принимать.

– А шо? Да! Я – идейная! А вы думаете, шо я не идейная? Нет, тетя Роза, я теперь стала идейная! Как декабристка. Я уже не просто так – я за идею буду пить!

Наклонив бутыль, безыдейный Санек плеснул себе в стакан самогона.

– Нет, это ж надо до такого додуматься! – не унималась Рюмочка. – Чтобы я! Я! Рюмочка! И бросила пить! Да они что там, совсем с ума все посходили?

– Похоже на то,– сказал Санек.

– А я вот пила, пью, и теперь, назло всем мусорам, еще сильнее пить буду! – провозгласила Рюмочка.– Принципиально буду пить! А прокурор пусть придет – и поцелует меня в зад!

Она визгливо засмеялась.

Санек допил свой самогон, удовлетворенно крякнул.

– Вовочка! Оленька! – Рюмочка вновь схватилась за голову. – Простите меня, деточки! Ой, да простите свою скверную, подлую мамку… Я виноватая перед вами! Ой, виноватая я!

Она зарыдала, царапая ногтями грудь.

Тетя Роза встала со стула и удалилась из кухни.

Санек тряхнул головой, разлепляя веки. В узкие щелочки глаз он увидел сразу нескольких Рюмочек. Все они горько плакали, и слезы катились по их опухшим щекам, падая в прижатые к груди граненые стаканы.

Санек вытянул палец, чтобы пересчитать стаканы, но сбился со счета. Он с шумным присвистом набрал в грудь воздух. Маленький ротик его приоткрылся, обнажив несколько щербатых гнилых зубов. Отбивая такт ладонью по столу, Санек запел:

 

Иванко ты Иванко,

С-сорочка вышиванка.

В-высокый та стрункый,

В-ысокый та стрункый,

Иванко, ты Иванко…

 

Он без конца и края повторял этот куплет, как будто окончательно свихнулся. В один из таких повторов раздался еще один голосок – это Рюмочка, дирижируя пустым стаканом, подхватила песню лихим тенорком.

Спустя четверть часа тетя Роза вернулась на кухню. Рюмочка распласталась на полу. Старик выводил носом шумные трели, навалившись грудью на стол.

– Ишь, паразиты. Уже нажрались,– проворчала Хозяйка клоаки.

Она принялась тормошить старика за плечо:

– Сашко! Вставай, пьянь поганая! Давай вставай, подлюка такая, и иди спать домой!

Старик мычал, как скотина, явно не соображая, где он находится и что от него хотят.

– Вставай! – тетя Роза тряхнула старика, ухватила его за подмышки. – Да вставай же! Ах, что б тебя… Паразит!

С помощью тети Розы Санек поднялся со стула.

– Тетя Роза… – просипел Санек, с очень важным видом выставляя перед своим носом палец. – Дай Бог вам здоровьишка и всяческих благ…

Его повело в сторону, и он боднул тетю Розу головой в грудь.

Он почувствовал, что должен сказать ей нечто очень важное.

– Те-тя Роза! – снова начал Санек, напряженно обдумывая свою мысль. – В-вы знаете, какой я человек? А! Нет? Не знаете? А я вам скажу… Я скажу…

Со слезами на глазах он припал губами к сухой морщинистой руке.

– Те-тя Роза! Золотая моя! Я – несчастный человек,– старик всхлипнул. – Вот тут,– он постучал себя по груди. – Тут у меня сердце. Понимаете? Мое сердце.

– Понимаю,– сказала тетя Роза, ловко подталкивая Санька к двери. – Очень нужно мне твое сердце.

– Вы думаете, я не могу чувствовать? – старик повел пальцем в воздухе. – Н-нет! Вы – ошибаетесь! Смею уверить вас… Вы оч-чень ошибаетесь!

– Давай, давай, иди… Не варнякай!

Она вывела его за порог летней кухни и, сгорбившись под черным зонтом, стала выталкивать со двора. Санек все цеплялся за ее руку, пытаясь объяснить, какое у него сердце.

– Тетя Роза! Ведь в-ы же не знаете! И никогда н-не узнаете… Мою душу – вы никогда не узнаете! И… не поймете… смею уверить вас…

Удерживая под локоть обмякшего пьяницу, Хозяйка клоаки отворила калитку.

– Да я такой человек! – воскликнул Санек сиплым голосом. – Вы знаете, какой я человек? А? Нет? Никто не знает… Никто, в целом мире не знает! И никогда не узнает…

– Ну, пшел!

Она подтолкнула его в спину, и он очутился  в переулке. Сделав несколько кружевных шагов, Санек упал.

Продолжение 1

Продолжение 1 на сайте "Планета Писателей"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Утраченный свет Thu, 19 Apr 2018 16:45:01 +0000