В мирах Лапшина http://www.putnik.org Thu, 22 Feb 2018 13:18:54 +0000 Joomla! - Open Source Content Management ru-ru Лапшин против манекенов, начало http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/22-lapshin-protiv-manekenov-nachalo http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/22-lapshin-protiv-manekenov-nachalo

 lap

Автор предупреждает!

Все события, описанные в этой повести, ведутся от лица сумасшедшего и являются его бредом. Никакой ответственности за возможное сходство героев, рожденных больной фантазией Федора Ивановича Лапшина, с реальными лицами, автор не несет. И находит такую позицию для себя весьма удобной. (Потому как, какой же с сумасшедшего спрос?) В то же время, вполне очевидно и то, что сегодня очень многие авторы, место которых в клинике для душевнобольных, не только пишут свои бредовые романы, но и с успехом их издают, получают за них высокие гонорары и пользуются почетной известностью в нашем обществе. То же самое можно сказать и о различных пластиковых телесериалах. Таким образом, автор вовсе не считает себя первооткрывателем в этой области искусства и литературы, а лишь идет по стопам своих именитых сумасшедших. И, поскольку всевозможный бред пользуется все большим спросом у нашего читателя, ему предлагается, в числе прочей галиматьи, ознакомиться еще и с потоком больного сознания Федора Ивановича Лапшина. 


 1

На дансинге кружили пары. С моря дул легкий бриз, и верхушки пальм покачивались на ветру, подобно гигантским опахалам. Брячислав подтолкнул мне ногой в потертых джинсах фирмы Левис дорожную сумку из кожи канадского носорога. Сумка скользнула по гладкой плитке зеленого кафеля и замерла у моего колена.

– Что там?

– Как и обычно... Пароли, явки… Списки агентуры иностранных разведок. Твоя задача – переправить все это Му.

Я с наивным видом простака сдвинул плечами:

– А что случилось с почтой? Вроде, никаких сообщений о забастовках почтовиков по ящику не передавали.

– Ничего не случилось,– сказал Брячислав. – Почта работает исправно.

– Так в чем же дело? Почему бы тебе не пойти на почтамт и не отправить всю эту канцелярию обычным путем? С указанием адреса отправителя и получателя, а?

– Не валяй дурака,– угрюмо осадил меня Брячислав. – Сейчас не до шуток.

Его левая щека нервно дернулась. И это – Брячислав! Тот самый Брячислав, о железной выдержке которого в нашей конторе ходили легенды!

– Ладно,– сказал я. – С этим я как-нибудь разберусь. А ты сообщи Страннику о моем прибытии. И устрой мне с ним встречу. 

Лицо Брячислава помрачнело, словно он ожидал конца света. Желая найти что-нибудь более веселенькое, чем похоронная физиономия моего друга, я перевел взгляд на соседний столик. За ним сидела красивая мулатка в лиловом жакете. Забросив нога на ногу, она пила кофе с шоколадом.  Картинка что надо!

– Встреча не состоится,– булькнул Брячислав.

– Почему? – Я все еще любовался ножками мулатки. Потом перевел взгляд на Брячислава. На его скуластых щеках играли желваки.

– Странник сгорел.

– Как?

– Подробности мне неизвестны. Знаю только, что его застрелили в отеле Шипр.

Такого расклада я не ожидал…

– Скверно,– сказал я. – Хуже некуда. Помимо этого фарша,– я пнул носком туфля сумку из кожи канадского носорога,– я должен был получить у него кое-что еще.

– В таком случае, ты опоздал,– сказал Брячислав.

Я закурил. Выпустил через нос кольцо сизого дыма. Последние годы Странник ходил по лезвию кинжала. Он рисковал больше всех нас. И вот его срезали. Действительно, скверно.

– Тебе что-то известно обо всем этом? – спросил я.

– Почти ничего,– сказал Брячислав. – Туда сразу же понаехала полиция. Быть может, она и забрала то, за чем ты прикатил?

– Не думаю,– сказал я. – Странник был слишком хитер, чтобы оставить такую важную информацию копам. Наверняка он ее где-то припрятал. 

– Или она попала в лапы к тем, кто отправил его на тот свет,– заметил Брячислав. – Эти ребята знают свое дело.

Я подмигнул Брячеславу:

– Но ведь и мы не лыком шиты, а? И теперь пришел наш черед вступить в игру с этими нехорошими дядями.

– Вернее, твой,– с горечью в голосе молвил мой связной. – Похоже, в центре решили, что я уже ни на что не годен. И поставили на мне крест. Они правы: толку от меня – пшик. Пора выходить на пенсию и ловить в пруду карасей. Или плотву на хлебный мякиш,– он испустил тяжкий вздох и косо усмехнулся. – Так что после этой встречи я выхожу из игры. Приказ центра!

Я не стал прижимать к груди своего боевого товарища и утирать слезу на его шершавой щеке. Он – профессионал. И, следовательно,  сам должен уметь управляться со своими эмоциями.

– Ладно.  Кто ты сейчас?

– Фотограф. Здесь полно всяких туристов, вот я и делаю снимки на набережной и у разных достопримечательных мест. По национальности я грек и меня зовут Папаракис Тодоракис. Тут поблизости у меня свое ателье.

Стройные, с золотистым отливом ноги мулатки по-прежнему не давали мне покоя, отвлекая от разговора.

– И давно ты тут?

– Уже полгода…

– Похоже, ты неплохо окопался.

– И это все, что мне удалось сделать,– уныло молвил мой собеседник. – Вот потому-то они и прислали тебя. В центре считают, что лишь ты способен управиться с этим делом. Что ни говори, а ты – лучший ученик Странника!

Увидев, что к нам приближается гарсон, Брячеслав повесил рот на замок. Подойдя к нашему столику, официант изогнулся в почтительном поклоне:

– Синьор Браухман?

– Да, это я.

– Вас просят к телефону.

Я бросил взгляд на мулатку. Теперь она пудрила свой симпатичный носик, глядя на себя в маленькое круглое зеркальце и, казалось, не замечала моего присутствия. За ее спиной пил виски капитан торгового флота в белом кителе. У него были седые волосы и бледное бесцветное лицо. На дансинге по-прежнему кружили пары.

Я зашел в телефонную кабинку и плотно прикрыл за собой дверь:

– Алло?

В трубке зазвенел истерический женский голос:

– Браухман?

– Да.

– Сейчас же уходите из бара!

– Кто вы?

– Ах, ради Бога! Не спрашивайте меня ни о чем! Скорее уносите ноги, пока не поздно! Вам грозит смертельная опасность! Яндекс шутить не стан…

Послышался какой-то странный всхлип, и связь оборвалась. Я слышал, как откуда-то пробиваются глухие стуки. Очевидно, на другом конце провода трубка болталась на кабеле и билась о стенки кабинки.

– Алло! Алло! – заорал я в микрофон. – Кто вы? Ответьте мне!

Но трубка хранила гробовое молчание. Я вернулся за столик. Мулатки уже не было. Капитана торгового флота тоже. Возможно, они ушли в туалет?

– Кто звонил? – спросил Брячислав.

– Понятия не имею,– сказал я. – Но, похоже, тут становится жарковато. Пора сматывать удочки. Где нам лучше всего встретиться?

– У памятника Дю Ришелье. Там я обычно делаю снимки туристов и разных зевак. Так что это ни у кого не вызовет подозрений.

–  Хорошо. Встречаемся там завтра в восемнадцать часов двенадцать минут. А сейчас – делаем ноги.

Брячеслав допил свой вермут и поднялся из-за столика. Я продолжал сидеть, как манекен, отлично понимая, что представляю собой великолепную мишень для снайпера. Из боковой двери вышел капитан торгового флота. Он оправил китель, сел за свой столик и стал потягивать виски. Мулатки с ним не было. Очевидно, все еще сидела в туалете.

Я расплатился по счету, дал бармену на чай три песо и, взяв  дорожную сумку из кожи канадского носорога, покинул бар.

 

2

– Давайте следующего,– произнес Янсон.

Ганли, словно фокусник, хлопнул в ладоши, и в овальный кабинет ввалился крупный мужчина с узким лбом и покрасневшим носом. Янсон осмотрел его с головы до пят и недовольно наморщился:

– Ну, что скажешь?

Вошедший мужчина крякнул, с наглой косой ужимкой подмигнул Янсону и приподнял на уровень шеи широкую, как лепешка, ладонь.

– Россияне! – трубным голосом возвестил он, плавно покачивая ладонью-лепешкой. – До каких пор мы с вами еще будем терпеть этот преступный антинародный режим? Давайте засучим рукава и, вместе с Вами, наведем порядок в нашей великой многострадальной матушке России! Не ждите указаний сверху! Берите власти столько, сколько Вы сможете проглотить! 

Он по бандитски прищурил око.

– Довольно,– сказал Янсон.

Ганли нажал на кнопку веблера, и человек замолчал. Янсон задумчиво постучал пальцами по столу с плавными лекальными обводами. За окнами вились стебли бледно-молочных лиан. Еще дальше, за прозрачным колпаком периметра, виднелся безжизненный лунный ландшафт.

– А что это он все время рожи корчит? – спросил Янсон.

– Подмигивает,– пояснил Ганли.

– А я думал, детей пугает… И на какой ляд вам вообще сдались эти подмигивания?

– Ну, как же… – стал объяснять Ганли. – Так он вроде как бы свой получается. Такой же, как и все. И, по нашему замыслу, еще ближе входит в доверие к электоральной массе...

– А-а! Хм-хм… – проворчал Янсон. – И это все, на что он способен?

– Нет. Еще вот,– сказал Ганли и нажал на кнопку пульта.

«КА-линка, мА-линка, кА-линка моя», вдруг запел мужик и, лихо размахивая руками над головой, пустился в пляс.

– Хоп-хоп! Хоп-хоп! – в такт его приседаниям, стал притоптывать ногой Ганли.

Янсон вскинул руку, насупившись:

– Ну, все! Хватит! Устроили тут балаган…

– Так в этом и вся изюминка,– сказал Ганли, остановив мужика. – Сделать его раскованного, свойского… Такого, чтобы он мог любому в душу влезть…

– Ну, не знаю, не знаю… – со вздохом вымолвил Янсон. – Не нравится он мне. Какой-то слишком уж мужиковатый вышел. И нос красный. Он что, пьяница?

– Да.

– Да вы что там, ландышей объелись?! Президент такой огромной страны – и пьянь?

– Так ведь в этом-то и весь трюк! Наши аналитики провели самый тщательный анализ мировосприятия славян – главным образом, русских. И пришли к однозначному выводу: пьяница-президент – это как раз то, что им подходит.

– Ладно… – сказал Янсон. – Вы специалист, руководитель проекта, вам виднее. И если вы считаете, что эта модель действительно сработает…

– Сработает! Еще как сработает! – заверил Ганли.

– …то тогда вся ответственность за то, что вы сочинили этого вульгарного клоуна, ляжет на вас. Хотя, как вы помните, я всегда считал, что нам нужен пламенный борец за идею.

– Ну, нет,– сказал Ганли. – Пламенный борец сейчас не покатит. Мы взвесили все за и против и пришли к выводу, что народу, в его основной массе, уже осточертели все эти пламенные борцы за идею фикс. Люди давно их раскусили. А тут – свой, мужлан! Простой и понятный: не дурак выпить, пошастать по бабам, любит крепкое словцо. И в нем, как в зеркале, почти любой увидит самого себя. И, к тому же, все это у них сейчас так ново! Нет, нет, вы как хотите – а интеллигенту перед мужиком не устоять! Интеллигента мы запустим позже, когда мужик уже все развалит, и придет время разгребать то, что он наворотил.

– Ну, как знаете, как знаете… – промычал Янсон.

Представленная модель его явно не вдохновляла. Он была сделана совсем не так, как он себе ее представлял…

– А какова его легенда?

– Прораб. Работал на стройках Союза. Потом двинулся по партийной линии. Докарабкался до членов в политбюро, а потом внезапно прозрел, порвал свой партбилет и стал клеймить, почем зря, ненавистный ему тоталитарный режим. Ну, и расписывать повсюду, какие там, у партократов стоят в туалетах телевизоры и всякое такое. Люди на подобные байки неплохо ведутся.

– Женат?

– Да. Мы решили, что так будет увесистей, солидней. Женат – значит не щелкопер!

– И Вы уверены, что жена его не раскусит?

– А как? Ведь эта модель – само совершенство. Смотрите: он пьет, матюгается, закатывает дома скандалы, время от времени лезет под юбку к жене. И, причем, не только к своей! Он ничем не отличается от тысяч других, ему подобных.

– Гм-гм... Что ж, я вижу, вы неплохо поработали,– сказал Янсон. – И все-таки я бы навел на него некоторый лоск. А то он у вас совсем какой-то шут гороховый вышел.

– Так в этом как раз и весь шарм! – убеждал Ганли. – Нам нужен разрушитель, не так ли?! И кто его узнает под маской шута? Весельчак, балагур, пьет водку, калинку-малинку пляшет… Рубаха парень! Попробуй, раскуси!

– Ну-да, ну-да…

– И, потом, у шута ведь больше шансов стать президентом!

– Ну, я бы не стал утверждать это столь категорично… – заметил Янсон, почесывая нос. – С чего бы это народ, давший миру Толстого и Достоевского – вдруг кинулся бы выбирать себе в президенты паяца?

– А у паяца больше креатива.

– Чего, чего? Ты мне своими словечками-то мудреными не сыпь,– недовольно проворчал Янсон. – Нахватался там, в своих Земных вояжах... Ты толком объясни. Какова его политическая платформа? На что он станет избирателя цеплять?

– Так нету же у него никакой платформы,– сказал Ганли. – Не-ту!

– То есть как так это – нету? – изумился Янсон. – А что ж это за политик тогда у вас получается? Не, у кандидата на пост президента великой державы должна быть и своя политическая платформа! А то как же!

– Зачем?

– Как зачем?

– Ну, да, зачем? Кто станет в ней копаться? Лишнее все это! Вложим ему в уста пару-тройку слоганов – и довольно. Вот, глядите!

Ганли нажал на кнопку веблера. Мужик сложил руки рупором и торжественно провозгласил:

– Россияне! Севастополь был, есть, и будет российским!

– Ну, как? – на бледно-зеленом лице Ганли появилось некое подобие улыбки. – Все гениальное – просто. Сперва развалит страну – а потом  начнет трещать на всех перекрестках что-нибудь в этом роде.

– Гм… гм… Ну, хорошо. И сколько времени вам потребуется на раскрутку этого фигляра?

– Думаю, года полтора …

Янсон ткнул пальцем в сторону мужика:

– Вы полагаете, никто не поймет, что эта фанера?

– Исключено. Сами увидите, его рейтинги начнут расти, как на дрожжах. А если даже кто-то и просечет, что за свинью мы им подсунули – так, кто ж его станет слушать? Объявят сумасшедшим – и в дурку.

– Хорошо... Вы провели большую и полезную работу… – похвалил Янсон – Но это – не самое главное! Развал Союза – всего лишь промежуточный этап. Наша цель – построить молекулярное общество!

– Гражданское,– поправил шефа Ганли.

– То есть?

– Наши специалисты решили назвать его гражданским. Они пришли к выводу, что так оно прозвучит приемлемей для широких электоральных масс. Мы, кстати сказать, уже подкинули этот термин в некоторые земные СМИ. И теперь они там уже дискутируют на эту тему.

– В нужном нам направлении?

– Естественно. Рассуждают о том, как им лучше построить гражданское общество. И доказывают при этом друг другу, что это – панацея от всех их бед.

– А как обстоят дела с психоизлучателями?

– Уже выведены на орбиту. И потихоньку промывают мозги землян.

– Прекрасно! Главное – добиться, чтобы русские стали простыми молекулами. Некими обезличенными единицами. Как это сейчас происходит в той же Америке и Европе. А уж там мы возьмем вожжи в свои руки.

– Не хотите ли взглянуть на еще одну модель из серии Демагогов. Мы разработали новую версию – Пастырь/Рус? Прекрасная фанера!

Получив согласие Янсона, Ганли нажал на кнопку пульта управления. Через полминуты в овальный кабинет вплыл лысый мужчина в строгом сером костюме. Его голова была помечена коричневым пятном. Модель остановилась у порога, неспешно нацепила на нос очки и обвела кабинет серьезными карими глазами.

– Товарищи! – убедительным тоном произнесла модель. – Мы должны найти с вами консенсус…

Пастырь/Рус очертил перед своим животом контуры большого колеса. Голос у куклы был необычного глуховатого тембра, с глубокими модуляциями. Движения – плавные, усыпляющие, и весь он казался каким-то округлым, неуловимым.

– Мы должны построить социализм с человеческим обличьем, – заявила модель. – И наполнить его новым содержанием… Так вот... о чем я еще хотел Вам сказать, товарищи?

Демагог начал загибать пальцы на руке:

– Гласность! Ускорение! Плюрализм мнений! Ну и, конечно, Новое Мышление. (В слове мышление ударение было сделано на первом слоге). Вот наши приоритеты, товарищи. В плане нашего с вами поступательного движения вперед, к мировому сообществу, демократии и прогрессу. А также либерализации всех наших с вами сторон жизни, товарищи. Правильно я говорю, товарищи? Вы согласны со мной, товарищи? Процесс пошел?

– Пошел, пошел,– сказал Ганли и выключил Демагога. Янсон строго поджал губы...

– А почему мышление, а не мышление? – после некоторого молчания, осведимился он. – И зачем у него эта дурацкая клякса  на голове?

– Ну, это у него бренд такой,– пояснил Ганли. – Должен же он как-то отличаться от других. Таким его увидели наши стилисты.

– А что он там у вас собрался наполнять новым содержанием? Человеческое обличье – или социализм? Неужели Ваши специалисты не могли поработать над текстом?

– Так это ж сделано нами намерено,– снова стал пояснять Ганли. – Это – хорошо продуманная глупость. Этакий невинный ляп. Народу уже до чертиков надоели все эти гладкие заупокойные речи. И наши специалисты решили придать ему словесам некоторую корявость… Пусть народ все это подметит, начнет сочинять про него анекдоты. Это только добавит ему популярности. Ведь главная наша задача состоит в чем?

– Ну? – спросил Янсон.

– В том, чтобы приблизить его к электоральной массе. Пусть он будет невежа, пусть будет чурбан – но пусть это будет СВОЙ невежа, СВОЙ чурбан! В этом – вся суть.

– И что, он тоже станет у вас принародно калинку-малинку плясать?

– Ну, нет… Зачем же… У него ж совсем другое амплуа...

– А что с его легендой?

– Тракторист. Выходец, так сказать, из самой гущи электоральных масс. Мы протолкнем его аж до самого верха. А там…

– А там он внезапно прозреет?

– Ну, да.

– Гм-м… гм-м…

– Вас что-то смущает?

– Да что-то поздно они у вас там все прозревать начинают. Нельзя ли ему как-нибудь пораньше прозреть? Пострадать там чуток, что ли? Посидеть в каких-нибудь брежневских застенках? А потом выехать, на гребне народного негодования, на белом коне. А то ж люди могут и не клюнуть?

– Не,– сказал Ганли. – Ему ж надо взобраться на самый верхний шесток. И уже оттуда начать гадить. Иначе никак невозможно.

– А что с женой? 

– Тоже фанера…

– Ох, не нравится мне это!

– Почему? Все продумано до мелочей. Это будет такая партийная леди…

– Ладно, о жене потом,– отмахнулся Янсон. – Сейчас надо решить главный вопрос. Не лучше ли нам вообще обойтись без всех этих затей? И действовать надежными, испытанными методами. Поставить на простую, хорошо проверенную лошадку? Собрать на нее добротный компромат, хорошенько подкормить, да и дергать себе за ниточки?

– Смотрите сами, –  сказал Ганли. – Но жизнь на месте не стоит. И на старых методах далеко не улетишь. Мир стремительно меняет свое обличье. И кто не успел запрыгнуть в тарелку – тот опоздал. Земляне уже и сами давно ведут подобные разработки. Разве последние американские президенты – не сплошные манекены?

– Ну да, конечно... – проворчал Янсон. – Кто же спорит?

– Ибо человек есть только человек,– продолжал Гнали самодовольным тоном. – Он непредсказуем по самой своей сути и подвержен всяческим человеческим слабостям. А робот всегда будет делать то, что ему велят.

– Ну, хорошо… А сколько исполнителей посвящено в этот проект?

– Пока что восемь.

– Много.

– Но все это проверенные, абсолютно надежные слуги!

– Все равно, слишком много. Вы отдаете себе отчет в том, что будет, если это выползет наружу?

– Меньше никак нельзя,– стоял на своем Ганли. – Ведь фанерой надо управлять. Робот есть робот, пусть даже и самый совершенный. Всегда могут произойти поломки, сбои. К тому же, по ходу пьесы, придется постоянно вносить коррективы в их программы. Писать новые сценарии поведений. Что-то менять, шлифовать, регулировать… А возможные болезни, вирусы? Так что круг обслуги придется еще и расширять.

Янсон поднял руку, подержал ее какое-то время в воздухе…

– Ладно! – он хлопнул ладонью по столу. – Сделаем так. Давайте, запускайте первым номером Меченного, чтоб не шокировать народ. А уж потом и этого, мужлана, подключайте. И путь они работают на пару, на контрастах. Один возьмет на себя свою часть электоральной массы, а другой – остальных. А наши СМИ пускай уже начинают чернить их историю, культуру и всякое такое.

– Хорошо. Сделаем, босс.

 

3

Я шел к своему Ягуару по теневой стороне улицы, беззаботно мурлыча себе под нос новомодную песенку, когда из-за угла Бейкер стрит выскочил мотоциклист в синем шлеме и желтых перчатках с крагами. За спиной у него сидел стрелок с винтовкой, как две капли воды похожий на водителя. Поравнявшись со мной, стрелок открыл огонь. Я барсом метнулся вбок, лихо перекатился по тротуару и, как змея, взвившись на животе, прицельно выстрелил им вслед с обеих рук. Мотоцикл вильнул и врезался в фонарный столб.

Один ноль в мою пользу!

Стараясь не привлекать внимания к своей скромной персоне, я встал, отряхнул пыль с брюк, сунул пистолет в кобуру под мышкой, поднял сумку со сверхсекретными документами, подошел к своему автомобилю, сел за руль и не спеша, выехал на перекресток. Завывая сиреной, мимо меня промчалась полицейская машина. Она проскочила на красный свет, летя к месту происшествия.

На светофоре загорелся зеленый. Чуток помедлив, я тронул машину с места, как человек, которому некуда торопиться. Сумка из кожи канадского носорога стояла у пассажирского сиденья. Она была прострелена двумя пулями – насколько я мог судить, 34 калибра. Отпрыгивая вбок, я успел подбросить сумку вверх, это и спасло мне жизнь. Пули вошли в сверхсекретные документы, вместо того, чтобы войти в мое тело.

Но кто были эти двое на мотоцикле? Люди Яндекса? Или тут крылось нечто иное? Было ли это связано с моим новым заданием? Или же за мной тянулся шлейф какой-то давней истории?

Я посмотрел в зеркальце заднего обзора. За кормой вроде все чисто… Тем не менее, я решил перепровериться.

Я выехал на Колорадо стрит и повел свой Ягуар в густом потоке автомобилистов. Потом свернул на улицу Сальвадора Дали, покрутился в районе площади Фигуристов и набережной Святого Петрарки.

Если слежка за мной велась – обнаружить ее мне не удалось.

Решив слегка поразмять ноги, я припарковал машину на автостоянке. Прихватив с собой баул из кожи канадского носорога, я вышел на Бульвар Сент Пауло Диего Марадона Асуньсьон. Денек выдался что надо, и я безмятежно прогуливался по тенистой мостовой, волоча за собой сумку со сверхсекретным "фаршем" и попутно глазея на хорошеньких женщин. Вскоре мое внимание привлек небольшой букинистический магазинчик, и я подумал о том, что неплохо было бы купить что-нибудь почитать.

Я вошел в магазин и словно попал в иной мир. На полках лежали потрепанные временем книги, и даже сам воздух, казалось, был пропитан здесь пылью давно минувших эпох. Древний старик – в турецком котелке с кисточкой, синей жилетке и белых шальварах – стоял за низеньким прилавком, заставленном пестрой литературой. В левом ухе у него торчала серьга. При моем появлении он сложил ладони на груди и сдержанно мне поклонился. Я кивнул ему в ответ и прошел к книжной витрине.

Судя по тому, что лежало на полках, часть книг из знаменитой Александрийской Библиотеки все-таки не сгорела. Она уцелела и теперь хранилась в этом букинистическом магазине. Наверное, тут можно было отыскать и литературу допотопного периода – если, понятно, таковая существовала. Во всяком случае, некоторые раритеты были написаны на уже неведомых человечеству языках.

– Могу ли я помочь чем-то синьору? – осторожно приблизился ко мне продавец.

– Да,– сказал я. – Мне хотелось бы что-нибудь почитать, но только не на древне-шумерском или старославянском. Язык древних инков мною тоже пока не изучен.

– А что именно интересует синьора? История, алхимия, магия и оккультизм?

Я неопределенно покрутил пальцами:

– Что-нибудь остросюжетное. Фантастика там, или  детектив...

– Тогда прошу сюда,– сказал букинист, подводя меня к одной из полок. – Здесь собраны самые лучшие детективы мира. Классика жанра. Вот, не хотите ли: «Полет попугая?»

Он протянул мне книгу, которая весила приблизительно столько же, сколько и силикатный кирпич. Писал ее явно не Антон Павлович Чехов. Я взял «кирпич»,  неопределенно хмыкнул и стал его перелистывать. Чтобы получше рассмотреть аннотацию, написанную слишком мелким шрифтом на языке Диккенса и Вальтера Скотта, я подошел к окну.

Я с огромным вниманием читал восхваления автору «Полета попугая», время от времени бросая рассеянные взгляды на улицу сквозь оконное стекло. Там ничего интересного не происходило. Прохожие сновали по своим делам. Вероятно, в этот час суток они предпочитали пище духовной, пищу более осязаемую – ту, что подавалась во всевозможных кафе и бистро.

Я уже совсем было решил купить рекомендованное мне чтиво, как вдруг увидел, что мимо витрины с озабоченным видом проскочил седоватый мужчина в белом кителе капитана второго ранга.

Я крякнул в кулак и спросил:

– А есть у вас что-нибудь полегче?

Имея в виду, разумеется, вес книги. Однако продавец понял все по-своему:

– Вот,– сказал он, снимая с полки новую книгу. – «Мазурка со смертью». Читается очень легко!

Я взял у него «Мазурку со смертью» взамен «Полета попугая» и стал придирчиво перелистывать страницы. Я выпячивал губы, хмурился и шевелил носом с видом большого знатока детективного жанра. Это, по-видимому, производило нужное впечатление на продавца.

Мимо витрины – но теперь уже в обратном направлении – прошла знакомая мне мулатка из бара. Вид у нее был озабоченный.

– Очень интересная книга,– принялся расхваливать свой товар букинист. – Мой деверь прочел ее на одном дыхании. И совсем недорого стоит! А посмотрите, какая обложка! Сейчас таких уже нет.

– Да-да…  Действительно… Гм, гм… Но, по-моему, я ее уже читал,– пробормотал я.

– В таком случае, могу предложить вам «Мой папа – маньяк»,– сказал букинист.

– Сексуальный? – уточнил я привередливым тоном.

– Ну, разумеется! – воскликнул букинист.

 Я стал перелистывать «Папу-маньяка». В магазин вошел еще один покупатель, и продавец переключил свое внимание на него.

Мулатка вернулась минуты через три. Она остановилась у моего окна, разводя руками и пожимая плечами. Но ее жесты адресовались не мне. Через полминуты я увидел и этого счастливца – человека с сединой, в белом кителе капитана второго ранга. Он тоже разводил руками, хлопая ресницами. Создавалось впечатление, будто они что-то потеряли. Затем человек в белом кителе взглянул на свои часы, и они разошлись. Я расплатился с букинистом за «папу маньяка», сунул книгу в сумку из кожи канадского носорога и вышел из магазина. Не озираясь по сторонам, пересек бульвар Сент Пауло Диего Марадона Асуньсьон и прошел через проходной двор на улицу Манильских Инвалидов. Здесь я поймал такси, и минут через двадцать уже был на железнодорожном вокзале.

Я оставил сумку в камере хранения. Потом зашел в кассовый зал и занял очередь в одну из предварительных касс. Через полчаса в моем кармане уже лежал билет в купейный вагон до Брюсселя.

После всех этих хлопот я решил немного перекусить. Привокзальный ресторан располагался на втором этаже. Пиво в нем было вполне сносным.

 

***

– Мистер Мягкофф?

– Да.

– На какой срок желаете снять номер?

– Думаю, дней на пять. А, может быть, и больше. Я пока еще не решил.

– В таком случае, извольте заплатить 100 песо, и на пять суток номер будет за вами. Если захотите продлить срок – дайте мне знать.

– О, кей,– сказал я.

Человек за стойкой сделал запись в своем амбарном журнале и, получив 100 песо, протянул мне паспорт и ключ от номера.

– Желаю вам приятного отдыха, мистер Мягкофф.

Итак, теперь я мистер Мягкофф, приехавший из Болгарии по туристической путевке. Чемоданчик я купил в местном универмаге, чтобы придать себе вид какого-никакого туриста. Человек без багажа всегда выглядит для гостиничных церберов чересчур подозрительно. Чтобы заполнить внутренность чемодана, я накупил всякой всячины: пижаму, рубахи, туалетные принадлежности и носки – словом, все то, чем пользуются в своих путешествиях добропорядочные туристы.

Легенду также пришлось сменить… Похоже, по следам бедолаги Браухмана идут цепные псы Яндекса, или кого-то еще. Того, кто желает скоропостижной кончины этого тихого, мирного парня. Вот только этот тихий и мирный парень почему-то не согласен с таким раскладом. И его можно понять: ведь ему еще не стукнуло и тридцати пяти лет. И, как ни странно, ему чертовски хочется пожить на этом свете.

Отель я не стал бы относить к разряду фешенебельных. Вряд ли здесь останавливаются царственные особы или мультимиллионеры. Истоптанная дорожка цвета абрикос на лестничных ступенях – вот, пожалуй, и все, что претендует в нем на некий шик.

Поскольку никто не бросается к моему чемодану, чтобы отнести его в номер, мне приходится сделать это самому. Впрочем, я не царственная особа и не мультимиллионер. Я – всего лишь скромный турист из Болгарии, привыкший таскать свой чемодан без посторонней помощи. Тем более что подниматься не так уж и высоко – всего-то на третий этаж.

Номер не блистает роскошью. Но зато в нем есть все необходимое для скромного туриста из Болгарии: кровать, стол, телевизор, два стула и кресло, а также небольшой шкафчик для вещей. Вид из окна не располагает к написанию лирических стихов в духе Сергея Есенина: серый прямоугольный двор, запруженный служебными автомашинами, да высокая стена противоположного дома с облупившейся штукатуркой. Возможно, человек с тонкой поэтической натурой мог бы впасть в депрессию от такой унылой картины. Но я лишь равнодушно задергиваю шторы, предварительно убедившись, что влезть в окно по кирпичной стене под силу разве что человеку-пауку.

Как я уже сказал, отель не относится к разряду фешенебельных. И мой скромный приезд сюда не сопровождался вспышками Юпитеров и интервью журналистам. Так что мои фотографии не появятся завтра на первых полосах газет.

Но я и не стремлюсь к популярности. С присущей мне скромностью, я сторонюсь мирской славы и суеты. В настоящий момент мне хочется лишь одного – «залечь на дно». И как раз такой отель – тихий и неприметный – больше всего подходит для этой цели.

В моем номере оказалось еще одно благо цивилизации – душ! И, что немаловажно, душ работающий. Поэтому я становлюсь под его теплые струи и, щедро намылившись мылом, смываю с себя дорожную грязь. Вместе с грязью я смываю с себя, как утверждают некоторые ясновидящие и экстрасенсы, и негативное энергоинформационное поле, налипшее ко мне за истекший день. 

После душа я растираюсь махровым полотенцем, облачаюсь в пижаму, подхожу к кровати, и принимаю на ней рабочее положение – то есть горизонтальное. Затем гашу на тумбочке свет лампы и принимаюсь за дело – начинаю крутить шариками в своем котелке. Я усиленно кручу шариками до девяти вечера, после чего включаю настольную лампу и заказываю себе в номер по телефону (еще одно благо цивилизации!) чашечку кофе.

Подкрепившись кофе, я вновь принимаю позу индийских йогов – шавасана – и продолжаю крутить шариками до трех часов ночи. После чего меня охватывает крепкий сон.

После пробуждения процесс кручения шариками продолжается до самого обеда, после чего я прекращаю это занятие из опасения, что от перегрева из моей черепной коробки может повалить дым. Впрочем, все, что можно было, я уже прокрутил во все стороны, и теперь мои шарики вращаются на холостых оборотах. КПД их действия при этом равен нулю. Чтобы повысить этот важный показатель, мне необходима новая пища для размышлений.

 

4

– Но это идет вразрез с Декларацией о невмешательстве в дела развивающихся цивилизаций,– заметил Янг Си голосом, лишенным каких-либо эмоций. – Земляне еще не вышли из состояния дикости, и мы не можем идти с ними на контакт. Пусть, для начала, прекратят свои братоубийственные войны и перестанут пожирать живых существ. А уж заодно и губить свою матушку планету.

– А мы, значит, тем временем, станем безучастно наблюдать за всем происходящим? – возразил ему Данай Дар, и на его лбу появилась непокорная складка. – Просто сидеть, сложа руки, и смотреть, как земляне превращаются в общество манекенов?

– Они проходят свою ступень развития,– колыхнул округлыми студенистыми обводами-плечами Янг Си. – И ее нельзя перепрыгнуть. Своими предостережениями мы окажем им плохую услугу. Им нужен опыт, урок. Если они не набьют шишек на лбу – то никогда не научатся ходить.

Этот диалог, если его перевести на язык человеческих слов, происходит на дне Северного Ледовитого Океана – на одной из подводных инопланетных баз Наблюдательного Совета Большого Кольца Миров. Янг Си является представителем высокоразвитой, но уже дряхлеющей цивилизации из созвездия Весов. Дар же прибыл на Землю с Сириуса. По сути, он был человеком – в его жилах текла та же кровь, что и у землян.

– Все не так просто,– сказал Данай Дар. – Сейчас дело идет не о безобидных шишках. Люди теряют свою индивидуальность, которой наделены даже амебы. И мы просто обязаны им помочь.

– И что ты предлагаешь? Нарушить инструкции? Или ты считаешь себя мудрее Совета Кольца?

Лицо Даная стало еще упрямее.

Он не обладал таким холодным рациональным интеллектом, как Янг Си, но зато его эмоциональная сфера была необычайно ярка.

– Совет далеко,– сказал сириец. – И он не знает всей подоплеки происходящего. А мы тут, на этой планете!

И Данай Дар, со свойственной ему горячностью, постучал пальцем по столу.

– Но ведь мы регулярно шлем отчеты в Совет Кольца,– не согласился с ним Янг Си. – И там прекрасно осведомлены обо всем, что здесь происходит. Их аналитики изучают процессы, протекающие на этой планете, систематизируют их и…

– … кладутся свои рекомендации на полки. Которые потом пылятся в архивной пыли. А Земляне тем временем стоят на поворотном этапе своей истории!

– Вот именно: «Своей истории!» – подхватил брошенный ему словесный мяч Янг Си. – Ты сам сказал это. И мы не вправе на нее влиять.

– А Селениты вправе?

– Но люди и без них уже шли по этому пути. У них был родовой строй, затем традиционное общество, а теперь они вступили в фазу Дробления. И если они желают рассыпаться на молекулы – это их дело. 

– Все так. Но при условии: если бы эта фаза развивалась естественным путем. Тогда человечество смогло бы опять выработать традиции – теперь уже на новом, космическом уровне. Оно насытило бы свою ноосферу прекрасными образами, люди стали бы обладать своим коллективным разумом. Их внутренний мир обогатился бы неизмеримо! Их энергетика, их творческий потенциал смогли бы творить чудеса. И тогда они снова пришли бы к идее рода – но уже не только земного. Они влились бы, как полнокровные космические братья, в мир Большого Кольца Планет. По этому пути шли многие цивилизации. Но тут-то ситуация в корне иная! Селениты стремятся раздробить людей на простейшие элементы, а потом сложить их вновь по своему усмотрению. Они желают превратить землян в пустые манекены, выхолостить из них все живое, человеческое!

– Согласен,– вяло кивнул Янг Си. – Но разве земляне не сами начали манипулировать сознанием своих граждан? Разве это не они изобрели пси-оружие? Или, может быть, Грамши со своей молекулярной теорией свалился к ним с Луны?

– И что с того? – Дар упорно стоял на своем. – Это – болезнь их роста, и только. Земляне смогли бы выработать в себе иммунитет, переболеть этой болезнью, как и многими другими, и продолжать свое развитие. Но селениты стали катализатором всех негативных процессов. Они вступили в сговор с самой дикой, самой бездушной страной на Земле и передали в ее руки свои технологии. И что же, мы так и будем сидеть тут, под водой, делая вид, что ничего не происходит?

Данай Дар был неисправимым романтиком и бунтарем. Все его эмоции отражались у него на лице, как у ребенка. Он был представителем еще относительно молодой цивилизации – с горячей кровью и дерзновенными амбициями. Первопроходец, колонист новых, еще неведомых планет. В глубине души Янг Си завидовал сирийцу.

Он предпринял еще одну попытку охладить пыл своего импульсивного коллеги.

– Ну, хорошо. Положим, мы решим проинформировать Землян об угрозе. В исключительных случаях такое право у нас есть. Но скажи мне, ради Великого Кольца, кого ты станешь предостерегать?

– Людей доброй воли! – ответил Данай Дар. – Тех немногих, на которых держится их мир!

Святая наивность! И эти слова исходят их уст опытного космита, не один год проработавшего на Земле. Янг Си засопел носом.

– Вот именно,– проворчал он. – Немногих! А точнее сказать – тех, кто составляет менее 10 % от всего народонаселения Земли. Причем все они раздроблены, непрактичны и не занимают никаких ключевых постов в своих странах. Остальные – просто душевнобольные люди. Каждый на свой лад, понятно. Те же, кто еще сохранил остатки незамутненного разума, никак не могут повлиять на общее состояние дел. А если они попытаются сделать это – их тут же объявят сумасшедшими.

– Да ты просто сидишь  в своей полынье, как чукотская Нерпа, и не хочешь даже пальцем пошевелить,– не удержался от обвинения Данай Дар. – Тебе не жаль людей!

Янг Си приподнял свои белесые брови.

– Эмоции – плохой советчик,– апатично возразил он. – Да ты и сам можешь смоделировать ситуацию. И убедиться еще раз, что наше вмешательство ни к чему хорошему не приведет. 

В ответ Данай скрестил руки на груди и нервно поджал губы. У него были темные жгучие глаза и густые волнистые волосы.

– Хорошо,– наконец произнес он. – Оповещать всех, кто может услышать голос разума, быть может, и не нужно. Но что-то мы можем предпринять?

– И что же? – Янг Си посмотрел на сирийца проницательными очами.

– Послать сообщение в сердце Земли,– сказал Данай Дар.

Советник откинулся на спинку объемного кресла. У него была крупная покатая голова с остатками блеклой чешуи вместо волос.

– Иными словами, ты хочешь предупредить русских?

– Да.

– И ты считаешь такой шаг оправданным?

– А ты как считаешь? Ведь по Русским селениты готовятся нанести главный удар. Последние сводки с наших спутников-невидимок свидетельствуют о том, что они подготовили двух новых кукол – демагога Горбоноса и мужика Елкина. На их жаргоне это называется фанерой. С помощью этой фанеры селениты намерены развалить Советский Союз, а на его обломках создать молекулярное общество. Они уже заложили программы в свои американские манекены, и те также станут действовать по их указке. После краха Союза, у них на повестке дня стоит буча в Сербии, Ираке, Иране и других странах. Они собираются потихоньку тянуть с Луны за веревочку, пока не охватят ею всех землян, как удавкой.

Янг Си приподнял ладонь:

– Не стоит утруждать себя перечислением того, что мне и так известно.

Но Дара было уже не остановить:

– А пси-синтезаторы селенитов? Они уже плавают над городами России и делают пробные облучения беззащитных людей! На русских начинают литься потоки лжи даже в их собственных СМИ! И что последует дальше? После того, как им хорошенько промоют мозги? Ты можешь сложить два и два? Или для этого тебе нужен суперкомпьютер?

– Понятно,– кивнул Янг Си. – Американцы извлекли уроки из просчетов Гитлера, и теперь действуют более изощренными методами.

– А, имея таких мощных союзников, как селениты,– подхватил Данай Дар,– они уже через столетие превратят всех землян в своих рабов!

– Ну, что ж. Это печально,– меланхолично изрек Янг Си. – Но ты и сам отлично знаешь, что из сотни миров не более трех-четырех поднимаются с колен на ноги с первой попытки. Остальные приходится засевать по множеству раз.

– Если дать волю безумцам – то засевать скоро будет уже негде. Планета и без того истощена. Ее сила не безгранична. 

– Хорошо. И что ты намерен делать? Бросать русским письма в каждый почтовый ящик?

– Я ценю твое чувство юмора,– сказал Данай Дар. – Но сейчас не до шуток. Следует предупредить их правительство.

– И оно тут же нам и поверит!

– А это смотря по тому, откуда поступит к ним информация. Если она придет к ним из надежного, внушающего доверие источника – тогда поверят.

– Я вижу, ты уже все продумал?

– Да, есть одна идейка. Смотри: единственный источник, который пользуется безусловным доверием Советского правительства – это их КГБ. Там собраны лучшие аналитики и спец. агенты их державы. Нам необходимо выйти на наиболее значимую фигуру. На кого-то из тех, кто дает им самую важную и правдивую информацию. Тогда они не смогут просто так отмахнуться от нее.

– Но такой агент может находиться под колпаком у селенитов, разве нет? – возразил Янг Си. – Как только мы приблизимся к нему – его ликвидируют. А потом пройдут по всем его связям и обрубят концы.

– Дадим ему прикрытие!

– Ты хочешь втянуть нас в очень опасную игру…

– А ты – отсидеться на дне океана!

Лунг Си пропустил эту шпильку мимо ушей.

– И кто этот агент? – спросил он. – Готов поспорить, у тебя уже есть кандидатура.

– Да,– сказал Данай Дар. – Такой человек есть. Его псевдоним Странник. Сейчас он работает в Маниле.

– И как ты хочешь к нему подступиться?

– Ну, это детали, которые мы можем обсудить и позже. Сейчас для меня важнее всего заручиться твоей поддержкой при обсуждении этого вопроса в Наблюдательном Совете. Ты знаешь, как много значит твой голос! Итак, могу я рассчитывать на тебя?

Янг Си зарезал на стуле, чувствуя, что его приперли к стенке и увильнуть от прямого ответа уже не удастся.

– Хорошо, – сказал он без особого энтузиазма. – В принципе, я не стану возражать против твоей затеи. Хотя, скажу откровенно, на все сто ты меня не убедил.

Продолжение 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) В мирах Лапшина Sat, 13 May 2017 10:10:00 +0000
Лапшин против манекенов, продолжение 1 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/25-lapshin-protiv-manekenov-prodolzhenie-1 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/25-lapshin-protiv-manekenov-prodolzhenie-1

lap 2

5

Ровно в шесть часов десять минут я входил в сквер имени Сальвадора Дали. Это было тихое приятное местечко – такая себе уютная аллейка, по краям которой росли пальмы, кактусы и баобабы, а в их тени стояли деревянные скамейки. Впереди брусчатка растекалась на два полукружья, и в ее центре стоял памятник Дю Ришелье.

Чтобы дойти до статуи, мне требовалось не более двух минут спокойной размеренной ходьбы. И, таким образом, точно в назначенный срок должна была состояться моя встреча с Брячиславом.

Памятник Дю Ришелье оказался на своем месте. Брячеслав – тоже. Правда, пока я видел лишь его ссутулившуюся спину, обтянутую светлым пиджаком в широкую полоску. Мой старый друг стоял около переносного стенда с образцами фотографий, выставив левую ногу вперед и слегка осев на правую, опорную. Руки у него были  заняты фотоаппаратом, поднятым на уровень глаз. Ему позировала какая-то молодая парочка со счастливыми невинными мордашками.

Сделав снимок, Брячеслав о чем-то заговорил с клиентами – очевидно, сообщал им, когда придти за фотографией. Затем неторопливо обернулся и увидел меня.

Я, в свою очередь, замедлил шаги, делая вид, что заинтересовался скульптурой. Очевидно, ее ваяли по эскизам самого маэстро – Сальвадора Дали. Во всяком случае, раньше я почему-то всегда считал, что Ришелье был кардиналом. Но теперь понял свою ошибку. Судя по коротким блестящим доспехам, Дю Ришелье служил римским легионером во времена Гая Юлия Цезаря, или, быть может, Тарквиния Гордого. Правда, немного смущала его кардинальская шапочка, лихо сдвинутая набок. А также длинная коса, почему-то перекинутая через плечо на грудь, как у русских красавиц. Впрочем, гениальный художник и всегда отличался буйной фантазией.

Пока Брячеслав двигался в мою сторону, со статуи слетел голубь и по-свойски уселся ему на плечо. Еще несколько голубей беззаботно разгуливали у ног моего старого друга. Похоже, они принимали его за своего.

– Не желаете сделать снимок, мистер? – спросил подошедший ко мне фотограф.

Из-под американского кепи с длинным козырьком мне улыбалась веснушчатая, чисто русская физиономия с носом уточкой и васильковыми глазами.

– На фоне этого парня? – я кивнул на статую. – Давай. А потом отошлем фотографию в центр. Какая-никакая – а все ж-таки информация.

– Возможно, нам удастся разжиться чем-нибудь и получше,– с загадочным видом проронил Брячислав.

По лицу моего друга было видно, что он был чем-то возбужден. Что же произошло за то короткое время, что мы не виделись? Неужели он начал действовать? Действовать, несмотря строгую на директиву из центра быть предельно осторожным? Не потому ли так блестят его глаза? А ведь еще вчера это был совсем другой человек, певший мне заунывные песенки о скорой пенсии и ловле карасей в тихом пруду.

Возле памятника царило оживление. Девочка лет семи, в коротком ситцевом платьишке, кормила хлебными крошками голубей. Мимо памятника проплывал отдыхающий люд – одни огибали кардинала-легионера по часовой стрелке, другие двигались в обратном направлении – по другому полукружью. Какой-то пострел лет 10-12 докучливо петлял около нас на самокате. При этом он чуть не сбил Брячислава с ног.

– Давай отойдем отсюда, пока этот Шумахер не задавил нас своей машиной,– сказал я.

Мальчишка отъехал в сторону, поднял голову, и смерил нас не по-детски холодным нахальным взглядом. Он был в цветастой рубахе навыпуск, с заломленной на затылок кепкой – типичный сорванец-филиппинец.

– Так что ты имел в виду, говоря о том, что, возможно, нам удастся разжиться чем-нибудь получше? – спросил я, когда мы отдалились от Дю Ришелье.

– Сверли дырку под медаль! – улыбнулся мне Брячеслав. – Я вышел на портье из отеля Шипр. У него осталась кассета, оставленная Странником. За кругленькую сумму он согласился ее мне отдать. Через сорок минут у меня с ним встреча.

– На которую ты не пойдешь,– заключил я.

– То есть? – лицо Брячеслава вытянулось от удивления.

Я спросил:

– Как ты вышел на него?

– Ну, это слишком долгая история. А через двадцать минут мне уже надо топать.

Похоже, от вынужденного бездействия он совсем потерял голову.

– Как выглядит портье?

– Да вот он,– Брячеслав вынул из кармана пиджака фотографию. – Мне удалось сделать его снимок.

На фотоснимке красовался мужчин лет тридцати, или где-то около того. Судя по всему, это был филиппинец с примесью испанской крови. Он был одет в двубортный костюм кофейного цвета. На заднем плане в кадр попала довольно миловидная женщина в лиловом жакете.

– А это кто?

– Не знаю. Возможно, просто прохожая.

– Как зовут портье?

– Филиппе Эстрада.

Я взял у Брячислава фотографию:

– Пусть пока побудет у меня. Будет совсем нехорошо, если ее у тебя обнаружат.

Несколько шагов мы прошли в глубоком молчании.

– Это подстава, дружище,– наконец произнес я. – Если ты пойдешь на эту встречу – тебе каюк.

– Не факт,– возразил Брячислав.

Прямо на нас катила коляску молодая мама, чем-то смахивающая на куклу Барби: длинные темные ресницы, кукольное личико и осиная талия. Платье, похоже, тоже было из кукольного гардероба. В ее коляске сидел кудрявый малыш – года полтора, не больше. В руках он держал пластмассовый пистолет, стреляющий мыльными пузырями.

Я хотел свернуть к скамейке в тени эвкалипта, уступая дорогу молодой мамаше. В этот момент она тоже направила туда свою коляску. Карапуз неожиданно взял меня на мушку.

– Ну вот,– улыбнулся я его маме. – Только что нас чуть не задавили, а теперь хотят застрелить.

Мамаша не отреагировала на шутку. Приблизившись к скамейке, юная леди расправила оборки своего пышного платья и присела отдохнуть. Мы с Брячеславом отошли от нее на расстояние, достаточное для того, чтобы наши слова не могли долететь до ее ушей и сели на скамью с противоположной стороны аллеи.

– Инструкция центра ясна и недвусмысленна,– сказал я. – Никакой самодеятельности, предельная осторожность.

– Знаю,– сказал Брячислав. – Но если не закинуть удочку – никогда не поймаешь карася.

– Смотри, чтобы тебя самого не подцепили на крючок.

Брячислав отмахнулся:

– Довольно меня уже отпевать! Я еще пока не на кладбище.

– Но можешь скоро там оказаться, если пойдешь на эту встречу.

– Не факт,– снова возразил Брячислав.

– Ладно,– сказал я. – Тогда покрути шариками сам. И ты придешь к тем же выводам, что и я. Первое: когда был убит Странник? 

– Позавчера.

– А когда он передал тебе фарш?

– За день до этого.

– Как это было?

– Я подсел к нему за столик в кафе «Медный таз». И поставил у своего стула такую же сумку, что и у него. Он допил свой кофе, взял мое барахло и отчалил. А я, покидая кафе, прихватил с собой его пожитки.

– Как вел себя Странник?

– Как и обычно.

– Он не показался тебе чем-нибудь озабоченным?

– Нет. Все прошло гладко, как и всегда. Он даже не намекнул мне на то, что у него имеется еще какая-то информация. 

– Потому что на тот момент у него ее не было. Встреча с кем-то неизвестным состоялась уже после того, как он передал тебе сумку. Во всяком случае, двадцать первого, в 17 часов 15 минут в центр пришла шифровка. Причем поступила она по запасному каналу, которым Странник пользовался лишь в экстренных случаях. В шифровке он сообщил, что располагает ценной информацией категории Ч. Это сведения были столь важны, что он не доверил их эстафете и затребовал спец. курьера. А уже на следующий день он был убит. Что же произошло за это время?

– Возможно, тот, кто поделился с ним информацией, привел с собой кого-то на хвосте? – предположил Брячислав. – Они убрали Странника и унесли с собой то, что хотели.

– Я так не думаю,– сказал я.

– Почему?

– Скорее всего, Странник уже находился под чьим-то колпаком. Но сумка со сверхсекретными документами их мало интересовала. Поэтому они и позволили ей уплыть.

– В это очень трудно поверить,– сказал Брячислав. – Такой фарш должен был заинтересовать кого угодно. 

– И все-таки они пожертвовали им ради более крупной добычи. То, за чем они охотились, предоставляло для них куда больший интерес.

– Если это так, почему не прихлопнули и меня?

– По двум причинам. Во-первых, ты ничего не знал о встрече Странника с кем-то, кто передал ему информацию. Ведь она состоялась уже после того, как ты отчалил от него из кафе «Медный таз». И, во-вторых, они оставили тебя как приманку, понимая, что если Странник успел что-то сообщить в центр, должен прибыть курьер. И, на всякий случай, установили за тобой наблюдение.

– Выходит, я засветил тебя?

– Твоей вины тут нет!

Пожалуй, эти слова вырвались у меня слишком поспешно.

– Да! – с горечью молвил Брячислав. – Пора мне уже на пенсию! Ловить в пруду карасей!

Я оставил это патетическое восклицание без комментариев. Чтобы направить мысли своего друга в иное русло, я спросил у него:

– Что тебе известно об Яндексе?

– Ничего. Впервые слышу это имя. А кто это?

– Понятия не имею. Вчера, когда мы сидели в баре, мне позвонила какая-то экзальтированная дама. Она прокричала в трубку, чтобы я поскорей уносил ноги. И добавила при этом, что Яндекс шутить не станет.

– И ты не поинтересовался у нее, кто он такой?

– Не успел. Похоже, ее тут же пристукнули. А чуть позже, когда я шел к своей машине, на меня было совершено покушение. Какие-то типы на мотоцикле пытались меня пристрелить.

Брячислав тихонько присвистнул.

– Но и это не все,– продолжал я. – Отделавшись от мотоциклистов, я сел в машину и стал кататься по городу. Хвоста за мной не было. Я многократно проверялся и почти уверен в этом. И все-таки, выйдя на бульвар Сент Пауло Диего Марадона Асуньсьон, я обнаружил, что эти типы идут по моим следам. Ты помнишь капитана в белом кителе и красавицу мулатку из бара? Так вот, на бульваре я проделал один трюк: юркнул в букинистический магазин, чтоб осмотреться. И увидел оттуда, как они рыскают прямо у моего носа, словно гончие ищейки.

– Но как они могли догнать, что ты на бульваре, если слежки не было?

– Я тоже подумал об этом. И пока нашел этому лишь одно объяснение. Они установили на мою машину маячок и, найдя ее на стоянке, вышли на бульвар.

– Да,– сказал Брячислав. – Работают не дилетанты…

– Похоже на то,– согласился я.  

– И все-таки странно... Почему они охотятся за тобой – а меня до сих пор не тронули? Ведь после того, как они вышли на тебя, нужда во мне отпала. По логике вещей, они должны были заняться мной в первую очередь?

– Выжидают. Насчет тебя их пока одолевают сомнения. Вдруг центр пришлет еще кого-нибудь? Ну, они и оставили тебя в качестве насадки. Но если ты проявишь к их делам хотя бы малейший интерес – можешь сразу заказывать себе белые тапочки в бюро скорбных услуг.

– Не факт,– упрямо набычился Брячислав. – Если портье работает на них – они ликвидируют меня в любом случае. А если нет… Колесо уже крутится, не так ли? И теперь уже ничего не изменить. Скоро мы узнаем, в какую лунку выпадет шарик.

С этими словами мой друг взглянул на часы.

– Ну, мне пора.

Я понял, что переубедить Брячислава мне не удастся.

– После встречи с портье увидимся снова. Я еще пока слабо ориентируюсь в городе. Куда мне подойти?

– Держись от меня подальше,– мрачно процедил Брячислав.

– Не чуди, старина,– сказал я. – Мы идем по одной лыжне. Так, где состоится встреча?

Он посмотрел на меня напряженным взглядом. Веселья в его лице я уже не заметил.

– В квартале от отеля Шипр есть подземный переход,– сухо промолвил Брячислав. – Рядом увидишь автобусную остановку. Будешь ожидать там автобус. Я сниму с шеи лейку и пройду мимо, если почую, что что-то пошло не так. Ты же, в случае опасности, положишь в карман свернутую газету.

Он поднялся со скамьи.

– Ну, ни пуха,– напутствовал я друга.

– К черту!

Брячислав двинулся к выходу из сквера. Я сидел и тупо смотрел ему в спину. За верхушками пальм клонилось к морю остывающее солнце. Через минуту-другую молодая мама, похожая на куклу Барби, тоже поднялась со скамьи и покатила свою коляску по аллее.

 

6

– Кажется, в наши дела вмешались наблюдатели Большого Кольца,– заявил Ганли.

Янсон задумался, почесал нос острым крючковатым пальцем и сказал:

– Ну, это вряд ли. Обычно, они ни во что не вмешиваются – просто следят за тем, что происходит на планете. Да и каким образом они смогли бы пронюхать о наших замыслах?

– Для этого у них есть свои возможности,– сказал Ганли. – Так что недооценивать их я бы не стал. Они могут спутать нам всю игру.

Селениты были маленькими тщедушными созданиями – сила притяжения Луны была намного меньше земной, и это давало о себе знать. Трудно было поверить, что эти серые заморыши могут распоряжаться судьбами сильных и красивых людей; что они в состоянии влиять на ход истории прекрасной жемчужины Вселенной – живой, могучей и нежной матери-Земли. И, тем не менее, они уже не одно столетие следили холодными расчетливыми глазами за всем, что происходит на Земле. Теперь они вошли в фазу активных действий.

– Яндекс обработал огромный массив информации и выдал нам тревожный сигнал, – продолжил Ганли. – На филиппинских островах, в зоне влияния № 34/Ф, представители Кольца вошли в контакт с русским резидентом, известным под именем Странник.

– И что с того? – Янсон сдвинул плечами. – Разве до этого Наблюдатели не контактировали с землянами? Не писали им своих душеспасительных писем? Не посылали пророков? Не делились знаниями? Но люди как были прохвостами – так и остались ими на вечные времена. Такова их природа.

Произнеся этот пассаж, Янсон самодовольно улыбнулся. Его распирало чувство гордыни и своего собственного превосходства над всеми этими неслыханно эмоциональными и такими непрактичными людьми. Они бросались своей энергией, своими чувствами (которых так не хватало им, селенитам!) с расточительностью безумцев. Ну, ничего, они сумеет подогнать их всех под свою колодку! Они заставят служить невероятно богатую энергетику людей холодному интеллекту высшей расы космических господ!

– Всех своих проповедников они побивали камнями,– самодовольно потрескивая суставами пальцев, продолжал Янсон. – Ибо те обличали их мутную совесть и мешали жить так, как им хотелось. В этих… как их там…

– В грехах? – подсказал Ганли.

– Вот именно. В них, родимых. Люди не хотели верить правдолюбцам, даже когда наверняка знали, что те вещают им истину. Они не верили им раньше – не поверят и теперь. Если, конечно, информация от Наблюдателей к ним просочится. Но, надеюсь, до этого не дошло?

– Нет. Машина сработала безотказно. Контактера система ликвидировала, и сейчас подчищает хвосты. Однако настораживает сам факт, что на этот раз объектом их интереса стал не какой-нибудь там юродивый или же праведник, а резидент русской разведки! Если информация о наших замыслах дойдет до высшего эшелона властных структур Союза от такого человека, кто знает, чем все обернется? Они наверняка начнут разбираться, анализировать поступившую к ним информацию. И тогда…

– Что тогда?

– Тогда у русских может сработать инстинкт самосохранения. А у нас появится лишняя головная боль.

– Но ведь Странник ликвидирован, не так ли?

– Безусловно. Но после него могла остаться информация. И она пока не найдена.

– Так ищите!

– Ищем.

– Яндекс прощупал все контакты Странника?

– Да. Он просканировал всю его агентуру. И в поле его зрения пока попал лишь один из них, работающий под личиной фотографа. Но и тот, похоже, вне игры.

– Я не пойму тогда, в чем проблема?

– Раз уж Наблюдатели решили предупредить русских – они на этом не остановятся,– пояснил Ганли. – Они наверняка захотят повторить свою попытку и связаться с кем-нибудь еще.

– Чудесно! Проверим лишний раз Яндекса в деле. Ведь в базе его данных есть сведения практически на всех более-менее значимых землян. Он выявит проблему, проанализирует ее и сам примет оптимальное решение.

Ганли вздохнул.

– Ну? Что вас смущает еще?

– Один очень неприятный момент, босс. Кажется, русские послали к Страннику спец. курьера. Это очень шустрый парень. Боюсь, мы можем и не управиться с ним. Как бы он не опередил  нас...

– Так дайте ему по рукам!

 

7

Солнце кануло за море, и улочки Манилы объяла тьма. Во тьме светились тысячи маленьких солнц – уличных фонарей и разноцветных неоновых реклам. В центре города скопление светящихся точек более плотное, насыщенное, а к окраинам оно распадалось,  становилось все реже. Возможно, с какого-нибудь спутника эта картина могла бы напомнить космонавту Млечный Путь в миниатюре. Впрочем, я никогда не бывал в космосе, и поручиться за достоверность такого сравнения не могу.

Там, где я стою, достаточно света для того, чтобы можно было различить лица прохожих с расстояния 15-20 шагов. А стою я на автобусной остановке у подземного перехода. По его бокам горят два фонаря-тюльпана, бросающего на остановку мягкий рассеянный свет. Рядом находится киоск, в котором я купил газету: «Манильская Правда». Неоновая вывеска над ним добавляет еще несколько люкс скупого света. Дальше, за киоском, тянется тротуар вдоль магазина детских игрушек, витрины которого ярко освещены. За магазином тротуар выходит на площадь «Манильских Комиссаров» и идет вдоль обочины дороги – она тоже неплохо освещена. Так что появись на горизонте Брячислав – и я увижу его даже без прибора ночного видения. Но Брячислав не появляется. Пока не появляется. Я уже пропустил не один автобус, делая вид, что опять подошел не мой номер – а моего друга все еще нет. Так что мне остается лишь одно – дышать свежим манильским воздухом.

Да! Просто торчать тут и дышать воздухом Манилы! Зная, чем может обернуться встреча Брячислава с ночным портье!  Занятие, скажу я вам, не из приятных. И сейчас мои нервы натянуты, как троса башенного крана, на которых висит многотонный груз.   

Понятно, в ожидании друга я не вешаю себе на голову красную мигалку и не становлюсь под фонарь, чтобы меня можно было увидеть за километр. Я выбираю местечко в тени газетного киоска с его боковой стороны. Отсюда неплохо просматривается площадь с монументальной экспозицией героических комиссаров. А через дорогу, на углу следующего квартала, видны огни отеля «Шипр». 

Люди на автобусной остановке постоянно меняются, как карты в колоде – одни заходят в городской транспорт, а другие выходят из него и идут по своим делам. И пока я не заметил вокруг себя ничего подозрительного. Однако это еще не говорит о том, что наблюдения за мной нет.

Наконец, около половины девятого, появляется Брячислав! Он идет по тротуару вдоль площади Манильских Комиссаров неспешной походкой гуляющего человека, которую я могу отличить среди тысяч других. Одну руку он держит в кармане пиджака. На груди у него висит фотоаппарат – значит, все идет нормально. 

Я вижу, как Брячислав приближается к магазину детских игрушек. Но не спешу бросаться ему навстречу и заключать в свои объятия. Пусть пройдет мимо, а я проверю, нет ли за ним хвоста.

Я делаю ленивое движение к урне и опускаю в нее газету. Брячислав скользит по мне равнодушным взглядом и топает дальше. В этот момент в поле моего зрения попадает молодая мамаша, похожая на куклу Барби. Она катит коляску навстречу Брячиславу. В люльке сидит полуторагодовалый розовощекий малыш. В пухленьких кулачках он держит пластмассовый пистолет – из тех, что стрелюют мыльными пузырями. Неожиданно малыш поднимает игрушку, нацеливает ее на Брячислава и нажимает на курок. Вместо мыльного пузыря из ствола вылетает маленькая, как жало пчелы, искорка. Я бы не заметил ее, если бы не смотрел прямо на пистолет. Жало вонзается Брячиславу в горло. Он хватается за укол рукой и медленно оседает. Я бросаюсь к другу. Он с хрипом падает на тротуар, и на его губах появляется пена. Я склоняюсь над телом друга. Скрученными пальцами он выдергивает из кармана какой-то предмет и сует его мне в руку. Я незаметно прячу предмет в рукав и распрямляюсь. Надо мною уже начинают толпиться прохожие. Слышен чей-то возглас:

– Что с ним?

Я щупаю его пульс. Он уже не прослушивается. Я поднимаю голову и вижу удаляющуюся спину молодой мамаши. Она катит свою коляску по тротуару вдоль площади Манильских Комиссаров.

– Не знаю,– говорю я. – Сердечный приступ, наверное. Может кто-нибудь вызвать врача?

С этими словами я встаю. Мой друг лежит передо мной на тротуаре, неуклюже подогнув под себя левую ногу. Еще полминуты тому назад он был жив-здоров, но теперь я уже ничем не могу ему помочь.

Я отхожу от бездыханного тела, около которого начинает смыкаться кольцо зевак. Затем опускаю руку в карман пиджака и легким движением кисти вытряхиваю туда предмет, переданный мне Брячиславом. 

– Пропустите! Пропустите врача! – слышу я за своей спиной возбужденный женский голос.

В такой ситуации любому человеку свойственно проявить некоторое любопытство. И я – не исключение. Я оборачиваюсь и бросаю быстрый взгляд через плечо. К Брячиславу приближаются санитары с носилками. Рядом с ними идет уже знакомая мне мулатка из бара. Правда, на этот раз она сменила вечернее платье на халат врача. Но и  в нем – как успевает отметить мой цепкий взор – она выглядит совсем неплохо.

В этот момент к остановке подходит автобус, и я, не мешкая, вхожу в него. Две или три остановки я проезжаю в неком затмении.

Младенец, стреляющий из игрушечного пистолета смертельными иглами! Эта картина настолько потрясает меня, что я временно теряю способность шевелить шариками в голове.

Словно робот-автомат, я схожу на одной из остановок и бесцельно бреду по улице. Если за мной и ведется наблюдение – сейчас я не в силах его обнаружить. Наконец самообладание возвращается ко мне, и я начинаю потихоньку крутить свои шариками. Минут десять я гуляю по городу и верчу шариками и так, и этак. Но из этого ничего толкового не выходит.

На одной из улиц я замечаю телефон-автомат и, подойдя к нему, бросаю в прорезь жетон. Затем набираю номер.

– Алле? Это бюро проката машин? – спрашиваю заплетающимся языком, подделываясь под голос пьяного человека.

– Да. 

– Это говорит мистер Мягкофф… Вы понимаете, какое дело… Я брал у вас тачку. Ну, в общем, тут такая история, что я сейчас не рискую сесть за руль. Мы это… мы с приятелем того… хватили лишку… Так что не могли бы вы сделать нам такое одолжение, и забрать машину со стоянки?  А то я боюсь, что на первом же перекрестке меня остановит патруль…

На другом конце провода прерывают мои словоизлияния и спрашивают, какой марки машина и где она. Я сообщаю необходимые сведения и вешаю трубку. Потом смотрю на часы. Девять часов двенадцать минут. До отхода моего поезда остается около сорока минут. Я ловлю такси и прошу отвести меня на железнодорожный вокзал. Таксист доставляет меня туда через пятнадцать минут. У меня в запасе остается еще достаточно времени, чтобы забрать из камеры хранения сумку со сверхсекретными документами и сесть на брюссельский поезд.

 

8

Я лежу на верхней полке и кручу шариками в голове. Но от этого нет никакого проку. Мои шарики крутятся на холостых оборотах, и их КПД почти равен нулю.

А поезд летит в черной ночи, унося меня от Манилы, от капитана в белом кителе, от стрелков-мотоциклистов с перчатками в желтых крагах, от красавицы мулатки и от молодой мамаши, похожей на куклу Барби с младенцем-киллером в коляске… Иногда я проваливаюсь в чернильный омут и начинаю видеть там странные грезы. И я никак не могу взять в толк, происходит ли все это со мной во сне, или же наяву.

Для сна картины слишком яркие. Слишком отчетливые. Слишком реальные. Но для действительности они чересчур уж фантастичны, и это ставит меня в тупик.

Картины меняются с калейдоскопичной быстротой – разве такое возможно в реальности? Но если это не явь – то, что же тогда?

В моих видениях Брячислав живой.

Он сидит на скамье, откинувшись на ее деревянную спинку и забросив руки на голову, как это делают спящие дети. На груди у него висит Лейка. Он смотрит зачарованным взором, как за верхушки пальм погружается остывающее солнце, и его лицо со смешным носом-уточкой освещено умиротворенной улыбкой. Он совершенно не похож на шпиона. И его американское кепи с длинным синим козырьком, никак не может меня обмануть.

– Послушай, дружище,– говорю я Брячиславу,– какой из тебя грек? Ведь у тебя на носу написано, что ты обыкновенный мужик из Рязанской губернии.

– Ничего подобного,– возражает мне Брячислав. – Я – Тодоракис Папаракис. И мои родители были чистокровными греками. Среди греков, к твоему сведению, тоже бывают блондины.

А потом я вдруг оказываюсь с ним то ли в баре, то ли в летнем кафе «Медный таз». Я вижу, как песчаный берег лижут волны синего моря, и как высокие пальмы машут мне своими верхушками, словно гигантскими опахалами. За соседним столиком сидит красавица мулатка в сиреневом жакете. Она смотрится в маленькое зеркальце и пудрит себе нос. Из туалета выходит капитан торгового флота в белом кителе. Он усаживается за свой столик и начинает потягивать виски. К нам катит коляску молодая мамаша, похожая на куклу Барби. В ней сидит розовощекий младенец. В пухлых кулачках малыша зажат пластмассовый пистолет – из тех, что стреляют мыльными пузырями.

– Смотри, какой чудесный малыш,– говорит мне Брячислав.

И тут младенец наводит на меня пистолет и нажимает на курок. Из ствола вылетает маленькая желтая искорка, похожая на жало пчелы, и впивается мне в горло. Я хватаюсь рукой за укол, и в глазах у меня темнеет, и я падаю на пол и… просыпаюсь в холодном поту. 

А поезд летит в черной ночи…

Я тупо смотрю в потолок  и слушаю, как стучат колеса вагонов. И, под монотонный перестук колес, я снова погружаюсь в чернильный омут. И мое сознание снова плавает в этом омуте, растворяясь в ночи. И ко мне снова приходят видения. И я вижу в них Брячислава, и Странника, и Му…

Их образы всплывают и гаснут в моем сознании. И я слышу их голоса, но смысл их слов почему-то все время ускользает от меня.

И я вновь просыпаюсь. И сквозь раздвинутые занавески на окнах я вижу бледную полосу занимающегося рассвета. А колеса без устали поют мне свою бесконечную песнь. И я переворачиваюсь на другой бок, пытаясь еще немного поспать – к обеду я буду уже в Брюсселе.

 

***

– Господин Куаро?

– Да.

Мужчина смотрит на меня выжидающе. На его крючковатом носу – очки в недорогой пластмассовой оправе. За ними – внимательные карие глаза. Господин Куаро сухощав, немного выше среднего роста, и на его голове растет шевелюра непослушных рыжеватых волос с проблесками седины. Одет он по-домашнему – в спортивные темно-синие брюки и желтую кофту, которую связала ему, вероятно, еще его прабабушка.

– Я от тети Эльзы,– сообщаю я.

– А! – кивает головой господин Куаро, и на его лице появляется понимающая улыбка. – Так вы ее племянник, Моррис?

– Он самый.

Этот разговор происходит на лестничной площадке у двери в квартиру господина Куаро. Ее хозяин с энтузиазмом трясет мне руку.

– Рад! Очень рад вас видеть!

Он распахивает дверь и делает приглашающий жест рукой:

– Проходите.

Я переступаю порог в жилище господина Куаро, и он тут же закрывает за мной дверь на задвижку.

– Ну, как добрались? – интересуется хозяин квартиры.

– Спасибо, хорошо.

– А как там тетушка Эльза?

– Нормально. Если не считать того, что ее по-прежнему мучают приступы ревматизма. Она шлет вам привет и просит позвонить ей на следующей неделе.

Господин Куаро с удовлетворением кивает головой. С формальностями, похоже, улажено, и улыбка сползает с его лица так же внезапно, как и появилась.

– Вы один? – на всякий случай интересуюсь я.

– Да,– вздыхает господин Куаро. – Уже 12 лет…

Из прихожей мы попадаем в комнату. Она обставлена скромно, но со вкусом. Везде царят чистота и порядок – сразу видно, что господин Куаро человек старой закалки.

Я опускаю на ковер сумку из кожи канадского носорога.

– Это надо передать в центр.

– Понятно,– господин Куаро бросает беглый взгляд на пулевые отверстия в сумке, но не задает мне вопросов. Он знает, что лишние вопросы в нашем деле вредны для здоровья и абсолютно ни к чему не ведут.

Бельгиец уносит сумку со сверхсекретными документами в другую комнату и вскоре возвращается опять.

– Что-нибудь еще?

– Да. У вас есть магнитофон?

Магнитофон у господина Куаро находится в этой же комнате. Он стоит на тумбочке орехового дерева, и я задаю ему этот вопрос просто ради проформы.

– Я бы хотел послушать одну пленку,– поясняю я. – Где бы я мог это сделать?

– Здесь,– господин Куаро указывает на кресло рядом с магнитофоном. – Вы можете воспользоваться наушниками, а я уйду в другую комнату. И, таким образом, ничего не услышу.

Приятно иметь дело с людьми, которые понимают тебя с полуслова и не задают лишних вопросов.

– Отлично,–  я усаживаюсь в кресло.

Господин Куаро приносит мне наушники и покидает комнату. Я достаю из кармана предмет, переданный мне Брячиславом. Это – обыкновенная магнитофонная кассета. Я вставляю ее в магнитофон, подключаю к нему наушники и, надев их на уши, нажимаю на кнопку воспроизведения звука.

Сперва слышно потрескивание и шипенье, а затем раздаются слова, произносимые знакомым мне голосом на русском языке.

 

Это мое прощальное послание, братишка. Если ты слушаешь его – значит, меня уже нет в живых. Значит, они добрались до меня. И они придут за тобой, если поймут, что ты проявляешь интерес к их делам. Они уберут всякого, кто попытается узнать о них правду. 

У меня слишком мало времени, старина, ведь эти типы дышат мне в затылок. Они – нигде и повсюду, и от них невозможно ускользнуть. Поэтому – к делу!

То, что я тебе сейчас сообщу, может показаться тебе бредом. Но не спеши с выводами, старина. Только не спеши с выводами. Ведь я стою на пороге вечности. И людей не отправляют на тот свет просто за то, что они несут всякую чушь.

Дело скверное, старина. Очень скверное. Дело такого рода, с которым нам еще не приходилось сталкиваться. И оно касается всех землян. Но, прежде всего, оно касается нашей с тобой отчизны.

Старик! Я получил предупреждение об угрозе, которая исходит от инопланетян! Только не подумай, что я спятил. Только не подумай этого, старик. Гони от себя эту мысль, старина. Если ты решишь так – ты совершишь большую ошибку.

Так вот, опасность исходит от селенитов. Это – крайне рациональные существа с высоким интеллектом. Маленькие серые гуманоиды, возомнившие себя богами. Они обосновались на Луне и вошли в сговор с Американским правительством.

Старик! Ты когда-нибудь видел, как летит стая грачей в каком-то одном направлении, а затем, точно повинуясь некой команде, вдруг делает крутой разворот, меняет курс, и летит уже в другую сторону?

А теперь представь себе такую картину: живет страна. В этой стране нет ни безработицы, ни наркомании, ни нищих. Работают детские садики, санатории, фабрики и заводы. И вдруг, в одночасье, на большую часть граждан этой страны находит затмение. И люди делают, как эти грачи, крутой поворот. Они отказываются жить в мире и благополучии и начинают своими руками крушить то, что создавалось не одним поколением их предков. И причем нигде нет ни Гитлера, ни Чингиз хана, никто не идет на них войной.

Ты думаешь, я спятил?

Нет.  Я в здравом уме и в твердой памяти, старина. И потому я прошу тебя отнестись к моим словам со всей возможной серьезностью!

Селениты – не плод моей фантазии. Они реально существуют! Они достигли огромных успехов в науке и технике. Они способны делать роботов, в точности похожих на людей. Эти роботы, управляемые с Луны, с течением времени займут все ключевые посты в Америке, России, Европе, а затем – и в афро-азиатских странах.

Кроме того, селениты способны копировать живых людей, закладывать в них свои программы и манипулировать ими по своему усмотрению. Они обладают исчерпывающей информацией почти о каждом человеке на нашей планете! У них есть устройства, с помощью которых они в состоянии влиять на сознание людей. И это – не фантастика, старина, не роман Герберта Уэльса. Не подумай так, старик. Потому что, пока мы будем доверчиво хлопать глазами и говорить друг другу: «Такого не может быть!» – с нами произойдет то же самое, что и с коренными американцами в эпоху колонизации их страны белым отребьем.

Наша Земля богата всем – и недрами, и своей живой природой. А Луна мертва. Люди импульсивны и любознательны, как дети. Селениты же от колыбели похожи на маленьких уродцев. Им нужны и наши недра, и наша молодая кровь, чтобы впрыснуть ее в свои дряхлеющие вены.

Если их манекены внедряться в наши правительства – нам кранты! Мы будем против них, все равно, что американские индейцы со своими копьями и стрелами против злого белого дьявола с пушками и ружьями. Но только на этот раз все будет не так явно, не так грубо. Партия будет разыграна тонко и хитроумно, как в шахматах.

Селенитам ведь не надо бросать бомбы и без крайней на то нужды стрелять в людей. А зачем? Они способны переменить наше сознание так, что мы и сами станем делать то, что нам велят. 

Старина! Мы уже подошли к краю! Смотри, что может быть! Предатели вдруг станут героями. Им поставят памятники, их портреты напечатают на денежных знаках. А героев оплюют и обольют грязью. Рабочие выйдут на манифестации и потребуют от правительства, чтобы их фабрики и заводы как можно скорее отдали ворам и проходимцам. На месте детских садиков и школ возведут притоны и казино. Проститутки и жулики станут героями нового времени. Из неведомых тараканьих щелей повыползают левые проповедники и сектанты. Страна потонет в бандитских разборках. Станут расти, как грибы после дождя, гадалки и колдуны. Каждый будет терзать плоть своей матери-родины, стараясь урвать кусок пожирней, а кто этого делать не будет, тот станет нищим. Советский Союз расколется на множество осколков, и в каждом из них воцарится свой батька Махно. А бравые американские парни, воспользовавшись неразберихой, начнут бомбить мирные страны, уничтожать древние святыни и памятники мировой цивилизации, пытать в своих казематах граждан других государств. Они протянут щупальца своих военных баз во все точки земного шара, опутают ими весь мир. И всем этим процессом будут управлять с Луны такие себе неприметные заморыши-селениты. Ты думаешь, это фантастика, это роман Герберта Уэльса?

Нет, старина. Это – наше ближайшее будущее, если мы будем сидеть, сложа руки.

Но – что же делать?!

Старик! К счастью, на нашей планете есть и иные представители внеземного разума. И, по всей  видимости, они желают нам добра. Как бы то ни было, они вошли со мной в контакт и передали мне неоспоримые доказательства того, что замышляют селениты. Так что сомнений в их правоте у меня нет никаких.

Сейчас мне некогда говорить тебе о моем контакте с Наблюдателями – дорога каждая минута! Да это уже и не суть важно! Главное – в другом!

Представь себе гитлеровскую Германию накануне второй мировой войны. Фашистский генштаб разработал план «Барбаросса». Он уже утвержден Гитлером, и в самое ближайшее время фюрер намерен начать свой Блиц-криг. И вот, перед самой войной, планы германского генштаба попадают в руки нашему разведчику. В них есть все – и направление главных ударов, и общая стратегия военной компании. И подобные планы сейчас в моих руках! Но только планы эти – куда страшнее нацистских, со всеми их крематориями и Бабьими Ярами. Потому что даже и после победы фашизма Человек на Земле все-таки не был бы искоренен как вид. А Селениты хотят всех нас сделать некими Големами.

Короче! Я нахожусь под прицелом у Яндекса! А это – покруче любого Абвера и ЦРУ, поверь мне! Как они пронюхали насчет моей встречи с Наблюдателями – этого я уже не узнаю никогда. Да только нутром чую, что они идут за мной по пятам. И вряд ли я доживу до утра.

В общем, такие дела, старина. Такие дела… Сейчас ко мне должен явиться ночной портье, и я  передам ему магнитофонную запись, а также информацию Наблюдателей. Она – на двух компьютерных компакт-дисках. Портье зовут Филиппе Эстрада. Он не знает русского языка – так что для него наша речь все равно, что китайская грамота для таких, как мы с тобой.  Не знаю толком, что он за человек. Но, похоже, он не из тех, кто любит трепать зыком. Как бы то ни было, я вынужден довериться ему. Другого выхода у меня просто нет.

Так вот, Эстраде я отвалю кругленькую сумму. И растолкую ему, что он должен передать информацию белокожему фотографу. Я пригрожу ему, что если он вздумает финтить, то будет иметь дело с Коза-Нострой. Это, конечно, блеф. Но, надеюсь, это сработает.

Ну, все, старик! Уже стучатся в дверь. Надеюсь, это Эстрада.

Ни пуха тебе…

 

Прослушав магнитофонную запись, я откинулся на спинку кресла и погрузился в раздумье. Я просидел в кресле, не шелохнувшись, минут пять. Затем перемотал ленту и прослушал запись еще раз. После чего просидел неподвижно около двух минут. Затем снял наушники, выключил магнитофон, извлек оттуда кассету и позвал господина Куаро.

– У вас есть роман Оноре де Бальзака «Утраченные иллюзии?» – спросил я его, когда он появился в комнате.

Кажется, господин Куаро только и ожидал этого вопроса. Он подошел к книжной полке, взял оттуда книгу в толстом коричневом переплете и протянул ее мне.

– И еще два-три листка бумаги.

Я получаю бумагу, кладу листки на книгу французского классика, и начинаю писать донесение Му. Это занимает у меня минут сорок. Потом открываю роман на странице 447 и, известным лишь мне и Му способом, зашифровываю сообщение.

– А нет ли у вас еще такого объемного конверта, в который я мог бы положить документы?

Оказывается, и такой конверт у господина Куаро тоже имелся. Запасливый он человек, этот господин Куаро. Я вкладываю в конверт паспорта и водительские права на имена мистеров Браухмана и Мягкоффа. Туда же я засовываю магнитофонную кассету, свое донесение и фотографию Филиппе Эстрады, полученную от Брячислава. Затем заклеиваю конверт и протягиваю его хозяину квартиры.

– Это следует срочно передать в Центр.

Господин Куаро кивает мне и куда-то уносит конверт, как ворона кусок сыра. Пока он отсутствует, я сжигаю в пепельнице не зашифрованный черновик донесения. Затем господин Куаро появляется вновь и смотрит на пепельницу, в которой лежит зола, с таким видом, как будто он ожидает, что из нее сейчас вылетит птица Феникс. Но птица феникс не вылетает.

– Что-нибудь еще?

– Да. Я хотел бы получить то, что причитается сэру Стоуну.

Бельгиец приносит новый конверт. Я вскрываю его и достаю оттуда паспорт на имя некоего сэра Герберта Стоуна. Вместе с паспортом в конверте оказываются водительские права на то же имя, а также крупная сумма денег в фунтах стерлингах и другой валюте. Я прячу все это во внутренний карман своего пиджака и прощаюсь с господином Куаро.

Ничего не поделаешь, придется работать по новой легенде!

Продолжение

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) В мирах Лапшина Sun, 14 May 2017 11:46:28 +0000
Лапшин против манекенов, продолжение 2 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/26-lapshin-protiv-manekenov-prodolzhenie-2 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/26-lapshin-protiv-manekenov-prodolzhenie-2

lap 3

9

Этим же вечером я сажусь на манильский поезд и отправляюсь в обратный путь.

И снова я лежу на верхней полке купейного вагона и кручу шариками в котелке. И шарики скачут в моей черепной коробке, как в шаровой мельнице, перемалывая вновь поступившую информацию. И на этот раз КПД уникального механизма под названием «Моя голова» достигает вполне приемлемой величины.

Но для того, чтобы эта информация поступила в шаровую мельницу моей головы, поплатились жизнью два человека. Эти люди не были наивными простаками. Оба они – асы своего дела, прошедшие прекрасную выучку в недрах отлаженной системы – Советского КГБ. И вот один из них застрелен в отеле Шипр, а другой убит посреди людной улицы отравленной иглой. Обстоятельства гибели первого покрыты мраком неизвестности. Убийство второго совершено у меня на глазах.

За окнами проносятся лубочные картины сельской местности – луга с сочной зеленой травой, на которых пасутся тучные бельгийские коровы; рощи и перелески, реки и озера. Пейзажи меняются, мелькают полосатые столбики и переезды, и железнодорожники в оранжевых куртках стоят у шлагбаумов, словно оловянные солдатики, держа перед грудью свернутые флажки. И колеса экспресса грохочут, вминая рельсы в стонущие шпалы, и локомотив разрезает своим стальным лбом-обручем упругие струи ветра; и я уношусь все дальше и дальше от уютной и относительно мирной Европы навстречу опасностям и неизвестности. 

Шарики перемалывают информацию. Они дробят ее на мелкие фрагменты. И я верчу эти фрагменты и так, и сяк.

В пути думается легче. Вместе со свежими впечатлениями в голову приходят и свежие идеи. Ум озаряется новыми догадками. И шарики молотят по моей черепной коробке с такой силой, что начинает звенеть голова.

Чтобы дать отдых этому уникальному механизму, я пытаюсь переключить свое внимание на что-нибудь другое. Например, на свою попутчицу, что сидит у окна и со скучающим видом смотрит на проплывающий мимо ландшафт.

На пассажирке – белая блузка с нарядным жабо под жакетом вишневого цвета. Под блузкой двумя прелестными холмиками обрисовывается соблазнительная грудь. Стан – тонкий, как у фотомодели. Кожа – цвета кофе с изрядным количеством молока. Нос небольшой, прямой, губы свежие, как бы припухшие. Волосы пышные, с рыжеватым отливом. Косметикой она пользуется в меру. Ей, скорее всего, двадцать два, от силы двадцать пять лет. 

Глядеть на эту цветущую девушку – одно удовольствие. В ее молчании, в ее спокойном, отрешенном от мирской суеты взгляде чувствуется почти церковное благолепие и неотразимая сила – сила обаятельной женской слабости и красоты. При такой сказочной принцессе кажется как-то даже и неприличным лежать. Только стоять навытяжку, сложив руки по швам в ожидании приказаний! (Правда, в тесном  купе такое многочасовое стояние выглядело бы глупо, и поэтому я все-таки лежу). Идиллию нарушает лишь сын прекрасной дамы – мальчуган лет пяти или шести. Он все время ерзает по скамье, словно у него вставлен моторчик в одно деликатное место.

Солнце клонится к горизонту, окрашивая слоистые облака в мягкие, сквозящие тона различных оттенков – от пурпурных до светло-серых. Поезд уносит нас в неведомую даль. Мысль о том, чтобы потревожить покой прекрасной незнакомки каким-нибудь мирским суетным словом кажется мне кощунственной. Но, с другой стороны, мы едем вместе уже довольно продолжительное время. Мы оба причастны этому стремительному движению вперед, этому летучему бегу экспресса по рельсам, к линии горизонта! Мы – пассажиры одного купе! И лежать при таких обстоятельствах безмолвным чурбаном мне кажется не совсем уж и прилично. Воспитанный человек просто обязан занять скучающую даму каким-нибудь разговором.

Наконец я отваживаюсь на дерзкое замечание:

– Кхе-кхе… Прекрасный вид, не так ли?

И – замираю. Не брякнул ли я что-нибудь непристойное? Не выставил ли себя этой глупой банальной фразой в ее глазах циничным ловеласом? Но нет: красавица вежливо улыбается мне в ответ и благосклонно кивает головой. Это окрыляет меня на новый, уже, наверное, совсем бестактный вопрос:

– А вы едите до самой Манилы?

На этот раз небесная фея размыкает свои очаровательные уста и удостаивает меня ответом:

– Нет. Мы выходим в Рикоко.

У нее нежный певучий голос. Такой голос может принадлежать только ангелу!

– А вы в Манилу? – с бесцеремонным любопытством задает мне вопрос ее сын.

– Не знаю,– отвечаю я. – Еще пока не решил.

Я ловлю на себе немножко удивленный взгляд его матери.

– Как так не знаете? – фыркает мальчуган. – Вы же купили билет? В нем все написано.

Он рассуждает вполне логично. Действительно, в билете указан конечный пункт моей остановки – Манила. И потому мне приходится объяснить свои странные слова, чтобы дама, не дай бог, не подумала, что я какой-нибудь авантюрист.

– Видите ли, к-хе, к-хе… Я филолог, Герберт Стоун,– с этими словами я слегка наклоняю голову, пытаясь отвесить красавице галантный поклон, но, поскольку нахожусь в лежачем положении, с этой задачей справляюсь лишь частично. – И, по заданию кембриджского университета, направляюсь на Филиппины. Я намереваюсь собирать там материалы для своей новой книги. Обычаи, верования, легенды и всякое такое. Конечно, мне хотелось бы сразу, как говорят испанцы, взять быка за рога – и посетить столицу. Но, с другой стороны, фольклор, старинные обряды – все это лучше сохранились в глубинке. Так что я еще пока не решил, с чего начать. 

– В таком случае, начните с пригорода Манилы,– дает совет небесная фея. – Там вы сможете пообщаться с простым людом и, при желании, легко попадете в столицу.

– А Рикоко – это далеко от Манилы? – спрашиваю я.

– Минут тридцать-тридцать пять езды на электричке,– говорит красавица. – Когда-то Рикоко был поселок, но теперь он уже мало-помалу превращаются в предместье столицы. 

– Так, может быть, мне с него и начать?

– Почему бы и нет? – она пожимает плечами. – Вольному воля.

Я запоминаю это филиппинское выражение для своей будущей книги.

– Простите, а-а… к-хе, к-хе… Как вас зовут?

– Мою маму зовут Долорес,– важно сообщает пацан. – А меня Чи. Мы ездили к дедушке с бабушкой в гости и теперь возвращаемся домой.

– Чи! Дядю вовсе не интересует, куда мы ездили! – строго одергивает сына Долорес.

– Ну, почему же,– я вежливо улыбаюсь. – Меня интересует все. Никогда не знаешь заранее, что может пригодиться для книги.

– А мой дедушка – герой! – не утихает мальчуган. – Он сражался против янки, а потом бежал от них в Бельгию! Когда-нибудь ему поставят памятник, как Че Гиваре!

Малец еще не совсем хорошо выговаривает букву р, и поэтому вместо герой у него получается гелой, а вместо сражался – слажался.

– Не обращайте на него внимания,– роняет Долорес, смущенно улыбаясь. – Он такой фантазер! Вечно выдумает какую-нибудь историю.

– Ничего я не выдумываю, ма! – упрямо возражает мальчик. – И я не фантазер! Мой дедушка воевал против американцев! 

– Чи! Прекрати сейчас же! Нельзя говорить такие вещи при постороннем человеке!

– А, ничего страшного,– успокаиваю я Долорес с благодушным видом. – Ведь я же не американец. Я – англичанин.

И, поскольку у молодого патриота могут быть предубеждения и против англосаксов, поясняю:

– Кстати, англичанин лишь наполовину. Мой дедушка по материнской линии был ирландец. А у бабушки с отцовской стороны текла в жилах шотландская кровь. Между прочим, мои предки тоже воевали за независимость своей родины,– добавляю я, решив, что маслом кашу не испортишь. – Правда, памятников им пока не поставили. Но ведь все еще впереди, а?

Солнце кануло за облака, начинает смеркаться. Мы обмениваемся еще несколькими ничего не значащими фразами, и мои попутчики начинают укладываться спать. Я деликатно отворачиваюсь от них – все-таки англосаксы, это вам не какие-нибудь там беспардонные янки.

Мои шарики снова начинают крутиться в котелке.

«Еду ли я в Манилу?» – спросил у меня маленький Чи. И я ничуть не покривил душой, ответив ему, что пока еще и сам не знаю этого. Ведь чтобы добраться до компакт-дисков, переданных Страннику инопланетянами, мне необходимо выйти на ночного портье. А для этого я должен оказаться в Маниле.

Однако выйти на Филиппе Эстраду я могу только в том случае, если он еще не переселился в мир теней. Последнее усложняло задачу. В том случае, если ночной портье ликвидирован Яндексом, мне оставалось лишь одно: поселиться в «Шипре» и, балансируя на лезвии кинжала, попытаться напасть на след исчезнувших дисков. Причем шансов на успех у меня было при этом – кот наплакал.

И, наконец, третья возможность: диски попали в руки селенитов. Это делало мою миссию фактически невыполнимой. Но, чтобы проверить это предположение, мне опять-таки было необходимо вести игру на чужом поле – на поле Манилы.

Так что, как ни крути шариками в котелке, как ни стучи ими о черепную коробку – а в Манилу все-таки ехать надо.

Но ехать в Манилу значило для меня приблизительно то же самое, что и ехать в могилу – не успею я приблизиться к отелю Шипр и на пушечный выстрел, как меня тут же засекут манекены селенитов.

Значит, ехать в Манилу нельзя – засветишься, попадешь в зубы к Яндексу, провалишь все дело.

Но и не ехать нельзя. Ибо лишь там, в отеле Шипр, находится единственная ниточка, за которую я могу ухватиться  – Филиппе Эстрада.

Эта ниточка может быть и оборвана. А может быть, и оставлена Яндексом в качестве приманки для некоего простака Герберта Стоуна. Однако этого не узнаешь, пока не сунешь голову в петлю и не скажешь: «Хелло, Яндекс! А вот и я!».

«Ехать – не ехать,– стучат колеса. – Ехать – не ехать».

Шарики прыгают в котелке. Котелок начинает звенеть и потрескивать от напряжения.

Цугцванг… Тупик…

Что делать? Спросите об этом у Чернышевского! Или у Владимира Ильича.

Я не любитель пафосных речей. Но сейчас, как это не громко звучит, от моих действий зависит спасение всего человечества!

Экспресс летит по блестящим рельсам, рассекая яркими прожекторами черноту ночи. Над моим изголовьем тускло мерцает малиновый огонек софита.

«… начните с пригорода Манилы» – дала мне совет Долорес.  

А почему бы и нет? Отсюда можно делать челночные рейды к отелю Шипр, сводя возможность быть обнаруженным агентурой Яндекса к минимуму. Лучше всего поселиться на приватной квартире. Ведь прочесать частный сектор манекенам селенитов будет куда сложнее, чем отели. И мое прикрытие – сбор фольклора, народных сказаний, так сказать, в самой гуще народных масс (с последующим выходом из этой гущи в столицу) выглядит вполне убедительно. И это – третий вариант. И этот вариант начинает нравиться мне все больше. Я прокручиваю его и так, и этак, пока не засыпаю. И мне снова снится Брячислав.

Мой друг идет по пальмовой аллее, с лейкой на груди, и на его плече сидит белый голубь. За верхушками пальм в мягкие акварельные облака погружается оранжевое солнце. На лице моего друга сияет лучезарная улыбка. Каждую черточку его лица я вижу с такой ясностью, с какой не видел раньше никогда – оно кажется мне как бы подсвеченным изнутри. Брячислав приподнимает руку в знак приветствия, и я слышу его ироничный голос:

– Пароль?

– Отчизна,– отвечаю я.

Он пожимает мне руку. Во сне рукопожатие у Брячислава крепкое и энергичное. Я задаю расхожий вопрос:

– Ну, как дела?

Он хитро прищуривает глаз и отгибает большой палец:

– Вот так!

Мы прохаживаемся по аллее.

– А у меня, братишка, родилась дочь,– сообщает Брячислав. – Так что можешь меня поздравить.

– Поздравляю,– говорю я. – Да только как же это может быть? Ведь ты же мертв.

Мой друг усмехается:

– Ничего подобного. У Бога мертвых нет. Он – Бог живых.

Во сне я пытаюсь осмыслить слова друга, но у меня из этого ничего не выходит.

– И что же, на том свете тоже можно зачать дочь? – интересуюсь я.

– А ты как думал? Что ж тут, по-твоему, не люди живут?

Из-за памятника Дю Ришелье выкатывается на самокате какой-то сорванец и Брячеслав кивает мне на него:

– Стерегись этого пострела!

И тут я просыпаюсь. За окнами висят белые звезды. Поезд мчится в ночи. В голове – пустота. Я переворачиваюсь на другой бок и снова погружаюсь в объятия Морфея.

Я просыпаюсь, когда солнце уже начинает светить в окно.

 

***

– Да. Пожалуй, вы правы,– говорю я, рассматривая на свету бокал с недопитым вином. – Наверное, я так и поступлю.

– О чем это вы?

– Да о том, что лучше всего начать сбор материалов для моей книги с предместья Манилы. Я долго размышлял над вашими словами. И знаете, к какому выводу пришел? Вы дали мне дельный совет. Ведь это очень удобно во всех отношениях! Смотрите, как я рассуждаю. Рикоко еще недавно было простым поселком, верно?

– Верно.

– Стало быть, его почти не коснулась рука цивилизации. Наверняка среди местного населения – крестьян, рыбаков и так далее еще живы какие-то древние сказания, легенды. И это – раз. К тому же было бы очень любопытно понаблюдать за бытом и нравами простых филиппинцев, так сказать, изнутри. А в Манилу, в случае необходимости, я смогу ездить хоть по десять раз на дню. И это – два. И, наконец, третье: проживание на окраине наверняка обойдется дешевле. Конечно, деньги для меня – это не главное. (Тут я пренебрежительно машу рукой). Но и разбрасываться ими тоже глупо, если есть возможность немного сэкономить, не так ли?

Долорес соглашается с моими аргументами.

Эти аргументы я привожу ей в вагоне-ресторане, между бокалом Божоле и десертом из свежих фруктов. Не скажу, чтобы моя очаровательная попутчица сразу же согласилась отобедать со мной – для этого мне пришлось пустить в ход все свое обаяние. Но, в конце концов, она уступила.

– А ведь я неспроста затеял с вами этот разговор! – заявлю я в порыве откровенности. – Я – очень хитрый человек! И все рассчитал наперед!

Я приподнимаю палец вверх и, помахивая им, благодушно посмеиваюсь.

– И что же вы рассчитали?

– А вот что…

Не знаю, откуда на меня это накатило? Возможно, так подействовала на меня красота этой девушки? А может быть, виной тому наша совместная трапеза под романтический перестук колес и превосходное французское вино?

– …Я рассчитал, что если правильно повести дело, то можно будет обратиться к вам с одной маленькой просьбой…

С этими словами я вновь наполняю бокалы янтарным вином. Сын Долорес сидит у окна, прилипнув лбом к стеклу и, кажется, совсем не интересуется нашей беседой.

– И для этой цели вы пригласили меня сюда?

– Именно так!

– А я-то, глупая, решила, что просто понравилась вам,– вздыхает Долорес.

– Ну, это само собой! – успокаиваю я свою прекрасную даму. – Однако тут кроется и еще особый, научный интерес!

– Никогда бы не думала, что могу представлять собой интерес для науки,– говорит Долорес. – И что ж это за наука такая? Надеюсь, не физиология?

Я, в знак протеста, трясу головой:

– Нет, нет! Ну, что вы! Что вы! К физиологии я не имею ни малейшего отношения! Наука, которую я представляю, называется филология!

– И чем же я могу помочь вашей бедной филологии? – интересуется Долорес.

– Давайте сначала выпьем.

Мы пьем немного терпкое, ароматное вино. Затем я ставлю бокал на стол и потираю руки:

– Так вот, вы родом из Рикоко, не так ли?

– Так.

– Следовательно, у вас в поселке должно быть много знакомых. Вы можете знать кого-нибудь из тех, кто сдает какую-нибудь комнатушку. Если бы вы порекомендовали меня такому человеку, я был бы вам крайне признателен.

– И в этом заключается ваша маленькая просьба?

– Да.

– Но почему бы вам не поселиться в гостинице? – спрашивает Долорес. – По-моему, это было бы куда удобней.

– Э, нет! – я машу пальцем, категорически возражая. – Гостиница – это не то. Совсем не то! Гостиница – это слишком серо, безлико. Там может быть и комфортней – тут я соглашусь с вами. Но все гостиницы мира, с их закованными в униформу коридорными – на одно лицо. Совсем другое дело – частный сектор. Здесь я находился бы среди простого люда, в его естественной среде обитания. Я мог бы наблюдать его быт, обычаи, нравы, записывать крылатые выражения и поговорки. Все это – бесценный материал для моей будущей книги. А если бы мне посчастливилось еще услышать какую-нибудь старинную легенду! Вы понимаете?

Я с энтузиазмом чудака-ученого смотрю на Долорес и с удовлетворением замечаю, что мое красноречие не пропадает даром.

– Ну… Даже и не знаю, что вам сказать…

Поддержка приходит с неожиданной стороны:

– Ма! – восклицает Чи. – Так отведи его к тетушке Лу! Она же сдает комнаты жильцам! И, как раз сейчас, у нее никого нет.

Оказывается, все это время малец держал ушки на макушке!

– Откуда ты это знаешь? – возражает сыну Долорес. – Может быть, у нее уже кто-то поселился. Ведь нас не было дома почти две недели.

– Тогда поговори с бабушкой Юнг!

– Вы – моя единственная надежда, – мягко льщу я своей спутнице.

– Ну, хорошо,– сдается Долорес. – Я попробую вам помочь. И чего не сделаешь ради филологии!

 

10

– Рикоко! – объявляет проводник. 

Я беру большой плетеный чемодан Долорес в правую руку, вешаю свою дорожную сумку на плечо с другой стороны и начинаю протискиваться узким коридором в тамбур. За окном проплывает платформа, и по ней прохаживаются встречающие и пассажиры. Долорес с сыном идут где-то позади меня. На моих часах – семнадцать часов двадцать пять минут по манильскому времени. На станции еще светло, но часика через два уже начнет смеркаться.

Сойдя на перрон, я прорезаю собой жиденькую группку встречающих и останавливаясь чуток поодаль от них. Долорес появляется в дверях вагона и приветливо помахивает кому-то рукой. Когда ее прелестная ножка касается земли, к ней подходит стройный молодой человек довольно приятной наружности, ласково привлекает ее к себе и целует в щеку. Потом замечает на подножке тамбура маленького Чи, подхватывает его, приподнимает над головой и, поставив на асфальт, награждает легким шлепком по заду. Когда проявления этих дружеских чувств понемногу стихают, Долорес направляется ко мне. Молодой человек следует за ней, держа Чи за руку. У парня – открытое лицо с тонкими усиками и живые ясные глаза. Он поджар, почти на голову выше Долорес и неплохо одет – модный бордовый пиджачок, синяя рубаха в золотистый горошек, замшевые брючки. В его облике есть какое-то неуловимое сходство с моей случайной попутчицей. 

– Это Луис, мой двоюродный брат,– представляет мне парня Долорес.   

Мы обмениваемся рукопожатием, и она завершает церемонию нашего знакомства: 

– А это – Герберт. Он – английский ученый, филолог. Мы ехали с ним в одном купе.

Луис дружелюбно кивает:

– Очень приятно. Вы впервые на Филиппинах?

– Да.

– Путешествуете?

– Можно сказать и так…

– Он хочет  написать книгу о наших обычаях, нравах,– объясняет брату Долорес. – Собирает легенды, предания старины. Желает поселиться где-нибудь в глубинке, чтобы проникнуться народным духом. Я верно излагаю?

– Совершенно верно.

На лице Луиса – вежливая улыбка. Однако мне кажется, что думает он при этом приблизительно так: «Ох, уж эти мне иностранцы! С жиру бесятся, не знают, куда деньги девать. По-моему, у них не все шарики в голове».

Между тем Долорес щебечет:

– Герберт обратился ко мне с просьбой помочь ему подыскать какое-нибудь жилье. Вот мы с Чи и подумали: а, может быть, тетя Лу согласиться взять его на постой? Ты не знаешь, есть ли у нее сейчас жильцы?

– По-моему, нет. Во всяком случае, недавно она жаловалась мне, что, мол, то ходят целыми косяками, отбою от них нет, а то – никого. Было тут, правда, два не слишком-то шикарных типа, но они ей не подошли. Ты ж знаешь, какая она у нас строгая: никаких тебе девочек, никаких пьянок. Да и, похоже, эти ребята были из тех, у кого в карманах ветер свищет.

– Уверяю вас, я не создам вашей тете никаких проблем,– вклиниваюсь я в разговор. – И, к тому же, не стану скупиться.

– Ну, что ж, коли так… – говорит Луис. – Давайте сделаем вот что: сначала отвезем Долорес домой, а уж затем сходим к тете Лу попытать счастья. Она живет рядом.

С этими словами он берет чемодан сестры, мы огибаем здание вокзала, больше похожего на здоровенный курятник, и попадаем на привокзальную площадь. Здесь мы садимся в такси, и оно везет нас к Долорес. Насколько я могу судить, глядя в окно автомобиля, Рикоко скорее смахивает на разросшуюся деревню, чем на пригород столицы. Дороги здесь разбитые, многоэтажные дома встречаются довольно редко, а ближе к окраине, куда мы, как я понял, и направляемся, нам приходится несколько раз притормаживать, чтобы ненароком не наскочить на гуляющих здесь кур и уток.

Дом Долорес, как и большинство строений в этом районе, напоминает обычное бунгало. Он стоит за плетнем из лозы на делянке с фруктовыми деревьями и огородом. Мы останавливаемся около него, и я расплачиваюсь с шофером.

– Если с тетушкой Лу ничего не выгорит,– говорит мне Луис, когда такси отъезжает,– остановитесь на эту ночь у меня. А завтра что-нибудь придумаем. В крайнем случае, поселитесь в гостинице. Но, я думаю, мы с ней поладим. А пока подождите меня здесь. Я только занесу чемодан и тут же вернусь.

Долорес открывает калитку и, вместе с сыном, идет к дому. Луис берет чемодан и следует за ними. Их с радостным лаем встречает небольшая собачка. Когда все скрываются в доме, я подхожу к плетню и бросаю беглый взгляд на огород. Там растут огурцы, дыни, какой-то кустарник, напоминающий крыжовник. Из деревьев, рассаженных возле дома, я узнаю кокосовый орех, бананы и апельсины. С тыльной стороны участка виднеется небольшой ров, заросший травой, за ним идет грунтовая дорога, а еще дальше желтеет кукурузное поле.

Чтобы увидеть все это, мне требуется не более двадцати секунд. После чего я вынужден ретироваться на дорогу, так как дворняжка, заметив меня у плетня, тут же бросается в мою сторону с заливчатым лаем. Чтобы чем-нибудь занять себя, я достаю из кармана сигареты Липс и закуриваю. Луис появляется минут через пять, и мы направляемся к тетушке Лу. Ее жилище находится через три дома от бунгало Долорес. За то время, что мы идем к нему, мой спутник успевает поздороваться с двумя мужчинами и какой-то девочкой. Похоже, он чувствует себя в этих местах, как рыба в воде.

Дому тети Лу скорее пристало бы слово хижина. Она сколочена из грубых досок, выкрашенных шаровой краской, и уже покосилась от ветхости. Луис просит подождать меня у калитки, входит во двор и скрывается в домике. Минуты через две-три он выходит с женщиной – по-видимому, самой тетей Лу.

Первое, что бросается в глаза при ее появлении – так это ее ноги. Они уже заметно покривились от бремени прожитых лет и смахивают на две кочерыжки. Походка у нее, как у утки, только что вылезшей из пруда. На ней светло-серый сарафан, а на него надето нечто вроде фартука на широких лямках. На голову водружено какое-то подобие тряпичной люстры. Лицо у почтенной матроны морщинистое, желтое, волосы редкие и с сединой.

Поскольку хозяйка дома с трудом ковыляет на подагрических ногах, Луис обгоняет ее, подходит ко мне, и мы вдвоем поджидаем женщину, которая приближается к нам со скоростью улитки. Наконец она выплывает за калитку.

– Тетя Лу,– представляет мне женщину Луис.

Я почтительно кланяюсь хозяйке. Мой спутник тут же переходит на тагальский язык. Он что-то говорит тете Лу, указывая на меня рукой и делая легкие поклоны. Из всех его слов мне понятны только два – слова мистер и Герберт. Тетушка Лу слушает моего поручателя очень внимательно. Потом что-то отвечает Луису.

– Тетушка Лу не говорит по-английски,– поясняет мне Луис. – А по-испански знает всего несколько слов. Так вот, она просит вас не устраивать пьяных дебошей и не водить сюда проституток. За проживание она берет пять песо в день.

Я прошу передать ей, что согласен с ее условиями и лезу в карман за бумажником. Увидев, с какой быстротой заключена сделка, тетушка Лу что-то торопливо говорит Луису.

– Пять песо – это только за проживание,– снова вступает в объяснения толмач. – И еще пять песо за то, что она станет вас кормить.

Я опять согласно киваю, отсчитываю семьдесят песо и передаю их хозяйке.

– Это вам за неделю. Надеюсь, пока хватит?

Пока Луис переводит мой вопрос, деньги из рук тетушки Лу исчезают. Фокус проделан с такой ловкостью, что этому мог бы позавидовать и Арутюн Акопян – как я не следил за ней, мне так и не удалось заметить, куда она их сунула.

– Что-нибудь еще? – спрашивает у меня Луис после того, как вопрос с моим жильем благополучно разрешился. 

– Да,– говорю я. – Возможно, в ближайшие дни мне захочется съездить в Манилу. Как отсюда добраться до станции?

Луис объясняет мне, что лучше всего ехать автобусом и рассказывает, как дойти до остановки. Электрички ходят на Манилу через каждые сорок-пятьдесят минут.

Наконец мой протеже уходит, и я следую за своей хозяйкой в ее хижину. Тетя Лу показывает мне туалет в глубине двора – четыре жердины, отгороженные с трех сторон тростниковым плетнем. Затем мы переходим к бревенчатому  колодцу. И, наконец, попадаем в дом.

К моему удивлению, в нем есть не только электричество, но даже радио и допотопный телевизор. Моя комната выдержана в строгом спартанском стиле: дощатые стены, жесткий топчан, стол у окна и два табурета. На одном из них – миска для умывания. Полотенце висит на гвоздике дверного наличника. Имеется и небольшой шкафчик для одежды. Понятно, это не отель Шипр, но и здесь жить можно.    

Когда начинает смеркаться, тетушка Лу подает мне ужин: рыба в соусе, овощи и какой-то сок, довольно-таки приятный на вкус.

 

***

Восемь часов. Время, когда в отеле Шипр, как я полагаю, происходит пересмена – ночной портье сдает вахту дневному портье.

Если Филиппе Эстрада дежурил в эту ночь, он скоро выйдет из здания. Если заступает в день, то должен был уже придти, чтобы принять смену. Наконец, он может отдыхать после трудовых будней. В таком случае он заступит на дежурство либо сегодня вечером, либо завтра в день или же в ночь.

Для того чтобы оказаться у отеля, я поднялся еще затемно, добрался до автобусной остановки, которая находится в 15 минутах ходьбы от хижины тетушки Лу, приехал на железнодорожный вокзал, сел на электричку и вышел на конечной станции – Манила. В семь часов 20 минут я уже околачивался неподалеку от Шипра. До восьми часов я  разыгрывал из себя случайного прохожего, затем – случайного зеваку. После восьми я стал входить в сценический образ человека, поджидающего неизвестно кого. Все это время я держал в поле своего зрения входные двери отеля.

Восемь часов, тридцать минут. Эстрада так и не появился. Если я не увижу его в ближайшие пять минут – пора сматывать удочки, чтобы потом не играть роли случайного покойника.

Портье не появляется и в отведенное ему мной время, так что я снова отправляюсь на железнодорожный вокзал, сажусь на электричку и прибываю в Рикоко. За это время я успеваю прокрутить в своем котелке и некоторые другие причины отсутствия Филиппе, а именно: он заболел, уехал на похороны своей любимой тетушки, уволился с работы. Все эти предположения может перечеркнуть и такой вариант: Эстрада все же вышел на дежурство, но только не здесь, а в царстве теней.

Когда моя нога ступает на перрон Рикоко, стрелки вокзальных часов показывают пять минут двенадцатого. Если учесть то обстоятельство, что в последний раз я ел вчера вечером, то уже следовало бы и подкрепиться. Причем, как я думаю, это должно было принести пользу не только моему желудку, но и такой важной науке, как филология. Ведь кухня любой страны, которую ты взялся изучать – это одна из составляющих национального характера его народа. Следовательно, этим аспектом своей научной деятельности ни в коем случае нельзя пренебрегать. Так что я решаю не изобретать велосипед, а идти по уже проторенной стезе – в привокзальный ресторанчик.

Поскольку моя специальность филология, я тут же стараюсь подобрать наиболее походящее определение помещению, в которое вошел. Так вот, в современном словаре английского, испанского и русского языка ему вернее всего соответствовал бы эквивалент русского слова столовая. Или, еще точнее, столовка. Причем не городского, а, скорее, колхозного типа.

Впрочем, здесь все очень мило, как бы даже и по-домашнему. Официанты приветливы, внимательны и расторопны. Цены умеренные. Блюда вкусные. Хотя, как я уже сказал, недостает шика в скромном интерьере зала. Но об этом как-то сразу забываешь, когда уплетаешь за обе щеки такую вкуснятину! Итак, на первое я заказал себе булало. Это такой, знаете ли, супец из говяжий кости с овощами, в которые входят китайская капуста печай, картофель и бананы. Затем я отведал изрядную порцию адобо (кусочки курицы и кальмаров, отваренные в смеси соевого соуса и уксуса с разными специями). И, наконец, завершил свой обед фруктовым десертом. На тагальском языке он звучит так – гинатаан.

Удовлетворив свое научное любопытно, и вместе с тем утолив свой аппетит, я решаю немного пройтись по улочкам Рикоко, чтобы впоследствии занести впечатления от этой прогулки в свой путевой блокнот. Прохаживаюсь не спеша, следуя по маршруту автобуса, которым утром добирался до станции. Особое внимание уделяю разным проходным дворам и задворкам, через которые, в случае необходимости, можно оторваться от «хвоста». Время от времени захожу в пивнушки и винные погребки, чтобы пополнить свои познания о быте и нравах филиппинского народа.

Вскоре обращаю внимание одну характерную деталь: несмотря на дневное время, в исследуемых мною заведениях обретаются не одни только мужчины, но и представители слабого пола. Причем некоторые из этих представителей довольно-таки миловидны, и у меня даже возникает идея: а не познакомиться ли мне с кем-либо из них? Разумеется, со строго научной целью!

Этому намерению, правда, мешает одно препятствие – моя врожденная застенчивость. И даже когда в одном из погребков ко мне подсаживается весьма соблазнительная дева, я как-то тушуюсь в разговоре с ней. Когда же ее заигрывания становятся слишком уж фривольными, я покидаю кабак.

Выйдя на свежий воздух, я начинаю анализировать свой странный поступок. Почему я дал деру от такой красотки? Ведь она наверняка могла обогатить меня новыми впечатлениями не только о быте и нравах, но и о темпераменте филиппинских женщин! (А это – бесценный материал для моей будущей книги!) И неожиданно признаюсь сам себе: все это время мне мешал образ Долорес, заслонявший собой всех остальных девушек. Я бродил по поселку, торчал в пивнушках, но подсознательно искал встречи только с ней одной. Поэтому на других девиц и не повелся.

Итак, пора перестать играть в прятки с самим собой: мне необходимо увидеться с Долорес! Иначе ее образ так и будет преследовать меня, куда бы я не пошел. И уж, конечно, наша встреча не состоится, если я и впредь буду скитаться по злачным местам.

Затем мои шарики закрутились в таком направлении.

Где живет Долорес, мне известно. Но удобно ли нанести визит вежливости одинокой даме? Впрочем, кто сказал, что она одинока? Разве такие красивые женщины, как Долорес, бывают одиноки? К тому же она может быть на работе или где-нибудь еще…

Ладно. Положим, я заявился к ней. И что я скажу? «Здрасьте. Я пришел к Вам занять соли?»

Ну да. Тетушка Лу начала варить булало, и, как назло, у нее закончилась соль…

Глупо. А бродить по поселку с надеждой на случайную встречу с моей случайно попутчицей – разве это не верх глупости?

Однако на белом свете случаются и всякие глупые вещи.

Я уже подхожу к автобусной остановке, на которой мне следовало бы выходить, если бы я поехал автобусом, когда из-за угла ближайшей улицы выходит женщина, в которой я не без труда узнал Долорес. Не без труда, говорю я, ибо на этот раз она сменила европейский костюм на национальное платье. Оно состоит из куска очень красивой, искусно выкроенной материи вишневого цвета с белым цветочным орнаментом и золотистой каймой по краям, в который девушка завернута, как драгоценный подарок. Оголенными остались только ее правая рука и плечо. В этом наряде она выглядит неотразимо. Рядом с Долорес шагает мальчуган – ее сын Чи. Я приветливо машу им рукой.

– Ну, как, нормально устроились? – спрашивает девушка, после того, как я подошел к ним, и мы поздоровались.

– О, да! – радостно киваю я. – И этим я обязан вам!

– Ну что ж, рада за вас,– говорит Долорес и присовокупляет с лукавой улыбкой. – А вы, я вижу, уже начинаете осваиваться в наших местах?

– Да,– говрю я. – Вот, побродил немного по поселку. Попробовал ваше пиво. И эту, как ее… буху.

– И как она вам?

– Так... Ничего. А вы куда-то собрались?

– Мы с мамой идем к бабушке Юнг! – важно замечает Чи.

– Ага, понятно,– говорю я. – Так вы сегодня не на работе?

– Я на каникулах,– говорит Долорес и, заметив удивление на моем лице, поясняет. – Я учительница. И у нас пока что каникулы.

– А-а. Понятно… К-хе, к-хе… А… какие предметы вы ведете?

– Историю. Литературу.

– Вот как… Гм, гм…

– Я вижу, вы опять хотите обратиться ко мне с какой-то просьбой? – с веселой искоркой в глазах замечает Долорес.

– Да,– говорю я, удивляясь ее проницательности. –  Вот только не знаю, с какой стороны начать… Видите ли, я очень благодарен вам за вашу услугу. И мне хотелось бы сделать ответный шаг. Одним словом, я хочу пригласить вас где-нибудь отобедать.

– Вот как,– говорит Долорес. – Гм-гм...

– К тому же я еще тут никого не знаю! – поспешно вставляю я. – И мне просто необходим гид. И, знаете, мне бы очень хотелось, чтобы этим гидом стали именно вы.  

– Ну, что ж,– промолвила Долорес. – Я согласна. А куда вы хотите меня повести?

Я сдвигаю плечами:

– Вот для этого мне и нужен гид! Я ведь еще глубоко не пахал. Так, прошелся по самым вершкам… Может быть, вы сможете что-нибудь предложить?

Долорес задумывается.

– Знаете что… В трех кварталах отсюда есть небольшой ресторанчик. Называется «Золотой Лотос». Спросите у любого, вам подскажут. Давайте так… Сейчас где-то около четырех. Пока я отведу Чи, пока то да се… В семь часов, в «Золотом Лотосе». Вас устроит?

– Договорились.

По неказистой улочке шагают Долорес и маленький Чи. Я стою возле автобусной остановки и задумчиво гляжу им вслед. Вот уж, действительно, никогда не знаешь, где потеряешь, а где найдешь. Сегодня мне так и не повезло увидеть Филиппе Эстраду, но зато я встретил Долорес. А это – тоже неплохо. Если учесть тот факт, что Долорес была той самой женщиной, что попала в один кадр с ночным портье на фотографии, переданной мне Брячиславом.

 

***

Семь часов. Я сижу в ресторане «Золотой Лотос» и потягиваю буху.

Буха – эта такая филиппинская водка. И мне, как филологу, очень интересно протянуть ниточку от тагальского корня бух, к словам с той же корневой основой в русском, украинском и белорусском языках. Таким, предположим, как бухать, бухнуть, забухать, бухарик, бухало и так далее. И установить, таким образом, языковое и культурное родство двух братских народов – славян и филиппинцев. (Кстати сказать, город Бухарест имеет тот же корень – бух!)

Мои размышления на лингвистические темы прерывает появление Долорес. Она входит в зал и плывет к моему столику, как некая королева красоты, сопровождаемая восхищенными взорами мужчин – с одной стороны, и не слишком-то радостными взглядами женщин – с другой. На Долорес – облегающее вечернее платье лилового цвета, подчеркивающее все достоинства ее великолепной фигуры. Она подсаживается ко мне за столик, мило улыбаясь.

– Ну, как, отвели Чи к бабушке Юнг? – спрашиваю я.

– Да,– говорит Долорес. – Она так соскучилась за ним, что мне пришлось оставить его у нее на несколько дней.

Что ж, меня это вполне устраивает. К нам приближается официант. Я осведомляюсь у своей дамы:

– Что будем заказывать?

Мой очаровательный гид погружается в изучение меню. Гид выбирает Каре-каре (говяжий язык в ореховом соусе), Путо (рисовые пирожные)  и на десерт – Лече флан. Я отдаю предпочтение дарам моря – решаю отведать молочную рыбу Бангус и устриц. После некоторого колебания заказываю себе для разнообразия и кокосовое молоко Букр.

Между тем перед моей милой дамой встает весьма непростой вопрос – что же взять из напитков? Она подходит к проблеме с большой ответственностью: сосредоточенно хмурит брови, водит пальчиком по карточке меню и, наконец, ее выбор падает на красное полусухое вино. Для меня же эта тема давно закрыта – буха. И только буха!   

Наша совместная трапеза проходит в теплой дружественной обстановке. Ближе к десерту я откидываюсь на спинку стула и с удовлетворением констатирую:

– Да! Великолепная кухня! Надо будет взять себе на заметку этот ваш «Золотой Лотос».

Долорес смотрит на меня ласковыми глазами:

– Рада, что вам понравилось.

– Говорят, лучшая кухня в мире – это китайская,– продолжаю я развивать кулинарную тему. – Где-то я даже вычитал, что приготовленная неким особым способом утка является секретным оружием Пекина. Если такой уткой угостить иностранных дипломатов, они тут же впадают в столь благодушное состояние, что подписывают любые, даже самые невыгодные для своих стран, документы. Но теперь я вижу, что филиппинская кухня ничем не уступит китайской!

– Это потому, что в Золотом Лотосе поварами работают китайцы,– поясняет Долорес.

Держа в руках большой кокосовый орех, я потягиваю через трубочку приятный прохладительный напиток – букр.

– Э, не скажите,– возражаю я. – У нас в Лондоне тоже есть китайские ресторанчики. Но отведать там такой чудесный освежающий напиток мне никогда не доводилось. 

– В этом нет ничего удивительного,– говорит Долорес. –  Ведь в вашем климате кокосы не растут. Зато у вас наверняка есть другие лакомые кушанья.

– Какие? – я усиленно кручу шариками в котелке, пытаясь припомнить названия блюд английской кухни. – Пудинг? Бифштекс? Вы знаете, я, конечно, патриот своей страны,– продолжаю с доверчивой улыбкой. – Но...  скажу вам по секрету… Вам известно, как о нас говорят острые на язычок французы? Они утверждают, что в аду поварами служат именно англичане!

– Признайтесь, вы сами только что это выдумали! – смеется Долорес.

– Ну, что вы! Я не занимаюсь плагиатом! А вообще-то, все эти сэндвичи, ростбифы, овсяные каши и тому подобная чепуха мне уже до чертиков надоела. Моя кухарка, знаете ли, довольно консервативная особа… И она действует по раз и навсегда заведенному порядку. Если, допустим, в четверг она подает вам рыбное блюдо – то уж будьте спокойны: этим блюдом вы будете давиться по всем четвергам до скончания веков.  

– А ваша жена?

Я машу рукой:

– Э, жена… Жена! Была – да сплыла. Моя жена… Я имею в виду, моя бывшая жена, не слишком-то любила готовить,– так от кулинарии мы плавно переходим к некоторым фактам моей автобиографии. – Ей, знаете ли, больше нравились наряды, шумные вечеринки. А я…

– Что – вы?

– А кто, собственно говоря, я такой? – импровизирую я, глядя на Долорес честными бесхитростными глазами. – Ученый! Филолог! Сухарь!

Зал постепенно наполняется народом. На небольшом возвышении возле дансинга какой-то длинноволосый парень в переливчатом пунцовом пиджаке легонько пощипывает струны гитары. К нему присоединяются еще несколько музыкантов, и они начинают играть легкую музыку – что-то похожее на блюз. Длинноволосый поет томным мелодичным голосом:

 

Губы, зачем вы лгали,

Сердцу о нашей любви?

Нежно о счастье шептали,

И целовали в ночной тиши?

 

На танцевальный пятачок выходят пары и лениво передвигаются по нему в такт музыке. Долорес от выпитого вина еще больше хорошеет. Щечки у нее разрумянились, а бездонные глаза затянуты мягкой нежной поволокой. Она смотрит на меня этими нежными глазами с золотистыми искорками… так добрая мать глядит на своего оболтуса ребенка.

– Не хотите ли пригласить меня на танец? – шепчут ее нежные розовые губки. – Никогда в жизни не танцевала с ученым-филологом!

Желание дамы для меня – закон. Я встаю из-за стола и приглашаю Долорес. Совместное топтание на ограниченном пространстве, во время которого девушка льнет к моей груди, и ее нежная щечка почти касается моего лица, а мои ладони все теснее прижимают к себе ее упругое стройное тело, еще больше укрепляют между нами чувство доверия и взаимной симпатии. Когда мы возвращаемся за столик, моя партнерша говорит:

– Что-то не слишком вы похожи на ученого!

Я делаю недоуменное лицо, и мое сердце падает: неужели моя легенда дала трещину?

– Что вы имеете в виду?

Девушка лукаво улыбается:

– Для сухаря-ученого вы танцуете совсем даже неплохо…

– Мерси,– говорю я, мысленно вознося хвалу господу Богу.

– Расскажите мне что-нибудь об Англии,– просит Долорес с мечтательным видом. – Эта такая чудесная страна!

– Которую я вижу, главным образом, из окна своего кабинета.

– Ах, не говорите так! Я просто влюблена в Англию! – восклицает Долорес. – Рыцари круглого стола! Джеймс Кук и Ричард Львиное Сердце, Гамлет и Робин Гуд! Это же просто чудесно! Чудесно!

Я флегматично машу рукой:

– А! Все это история… Литература…

– Вы говорите так, потому что англичанин и имеете право на такие слова. Но если бы кто-нибудь другой попытался пренебрежительно отозваться о вашей стране – я уверена, вы бы задали ему славную трепку!

Я пытаюсь опустить Долорес с небес на землю:

– Не стоит так идеализировать мой образ. Я не Айвенго и не рыцарь круглого стола. Я – простой книжный червь, не более того.

Поскольку сведения о стране, которую мне выпала честь представлять за этим столиком, почерпнуты мною, главным образом, из книг Чарльза Диккенса и Вальтера Скотта, а их объем удручающе мал, я спешу поскорее уйти с этой зыбкой почвы.

– Доли, милая… – я накрываю теплую ладошку девушки своей рукой и заглядываю ей в глаза. – Вы позволите мне себя так называть?

Она потупляет очи и, покраснев, вздыхает:

– Да.

– Доли, девочка. Расскажи мне лучше что-нибудь о себе.

Долорес кажется смущенной.

– Ах! Что же я могу рассказать? В моей истории нет ничего интересного.

– Пусть так. Но, поверь мне, для меня твоя история куда интересней всех приключений  Робина Гуда.

– Ну, что вам сказать…– начинает Долорес. – Я родилась тут, в этих краях. Окончила школу, потом колледж. Вышла замуж за одного очень хорошего парня. У нас родился сын, вы его видели – это Чи. Но мой муж, к сожалению, погиб.

Я придаю своему лицу скорбное выражение. Девушка поднимает на меня ясные, блестящие глаза:

– Он был рыбак, понимаете? И его судно попало в шторм. Он оказался в списке тех, кто не вернулся.

– И с тех пор вы одна? – мягко, без нажима спрашиваю я.

– Почти.

Ответ как бы повисает в воздухе, и мы оба чувствуем его недосказанность.

– Был один парень,– наконец признается Долорес. – Он был другом Гонсалеса. И тогда ушел с ним в море. А когда муж погиб, вбил себе в голову, будто это он повинен в его смерти. Хотя, как рассказывали, моего мужа просто смыло за борт волной, и винить в этом себя этому другу было просто глупо. В общем, тот парень все время заботился обо мне, оказывал всяческую поддержку, и, наконец, настал момент…

– Когда вы стали близки?  

– Да.

– Он любил вас?

– Не знаю. Но он хорошо ко мне относился. И одно время даже хотел на мне жениться. Но у нас так и не сладилось.

– Понятно,– киваю я. – К сожалению, таково большинство мужчин. Когда дело доходит до женитьбы…

– Дело не в том ,– горячо перебивает Долорес. – Филиппе – хороший парень. И он женился бы на мне! Но так уж сложилось. После гибели Гонсалеса он почувствовал, что не может больше выходить в море. А что делать в Рикоко бывшему рыбаку? Разве что пить буху. Подходящей работы тут не было, и он уехал в Манилу.  Там он  устроился портье в одном отеле. А потом повстречал манильскую девушку, женился на ней – вот вам и вся история.

– И с тех вы не встречались?

– Ну, почему же? Иногда Филиппе наезжает сюда. Ведь у него тут вся родня.

– И он навещает вас?

– Очень редко. И только как друг. Я не хочу, чтобы из-за меня у него рушилась семья. 

На первый раз информации более чем достаточно. Теперь надо незаметно выйти из разговора.

– Доли, милая. А что это мы так загрустили? И почему наши глазки стали такими печальными? Давайте-ка выпьем еще немного и потанцуем.

 Девушка охотно откликается на мое предложение, и мы выпиваем с ней еще разок – она вино, а я – буху. А потом мы опять танцуем с ней под мелодичный перезвон гитары и томное пение длинноволосого юноши, и я прижимаю к себе молодое тело Долорес, и вдыхаю тонкий изысканный аромат ее духов, от которого идет кругом голова. И какой же он болван, этот Филиппе! – невольно думаю я.

А затем мы выходим из ресторана на свежий воздух, и в ночном небе висят такие крупные звезды, которые можно увидеть только в южных широтах. И мы едем с девушкой на такси, но потом выходим из него, не доезжая до ее дома, потому что нам хочется пройтись пешком. У калитки Долорес мы стоим, словно связанные какими-то нежными путами и, наконец, я решаюсь ее поцеловать. И, поскольку нам обоим после этого очень хочется выпить по чашечке чая, мы заходим в ней в дом, но до чая дело так и не доходит: в полутемной комнате я обнимаю девушку, и она не противиться мне. И нас подхватывает ветер страсти, и он уносит нас на седьмые небеса. И мы купаемся там, в текучих сладостных облаках, и плаваем в безбрежном океане любви...

Окончание

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) В мирах Лапшина Sun, 14 May 2017 12:12:32 +0000
Лапшин против манекенов, окончание http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/27-lapshin-protiv-manekenov-okonchanie http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/27-lapshin-protiv-manekenov-okonchanie

lap 4

11

Восемь часов тридцать пять минут. Филиппе опять не появился. Остается последняя надежда – он еще может заступить на дежурство в ночь. Проверить это можно будет завтра утром, а на сегодня с меня хватит – не следует без особой нужды светиться у Шипра, я и так появляюсь тут уже во второй раз.

Я сажусь на электричку и уезжаю в Рикоко, крепко надеясь на то, что пока еще не попал под колпак Яндекса. Не знаю, что подумала Долорес, не обнаружив утром в своей постели некоего ученого-филолога Герберта Стоуна из кембриджского университета? Но дело есть дело. И дело – прежде всего.

Однако как раз дело и не двигается с мертвой точки.

Да, я вошел в контакт с Долорес! (И, надо признать, это был восхитительный контакт!) Я установил, что девушка была знакома с Филиппе Эстрадой и даже некогда являлась его подружкой. И теперь точно знаю, что она попала в фотообъектив Брячислава отнюдь не случайно. И – что с того?

Она больше не поддерживает с Эстрадой близких отношений. К тому же Долорес почти две недели отсутствовала на Филиппинах. И, таким образом, она не может знать о компакт-дисках, переданных Странником ее бывшему дружку.

Следовательно, я взял ложный след – ухлопал на связь с этой девушкой уйму драгоценного времени и не продвинулся в своих поисках ни на йоту.

Одиннадцать часов сорок минут. Я сижу на крохотной веранде в доме своей хозяйки и ем ее стряпню. За этим занятием меня и застает Долорес. Она как раз заходит к тете Лу занять немножко кокосового масла для пирожков. И, пользуясь тем, что тетя Лу – ни бум-бум по-английски, говорит мне с вежливой улыбкой:

– Негодяй! Неужели я так страшна? Почему ты сбежал от меня среди ночи, как вор?

– Я не хотел тебя компрометировать, моя радость,– вяло оправдываюсь я. – Ведь Рикоко – это такой маленький поселок. Тут везде глаза и уши. Начнутся пересуды. Вот я и решил уйти незаметно, пока темно.

– Очень мило с твоей стороны. Уйти – не сказав ни слова …

– Мне было жаль тебя будить, детка,– отбиваюсь я. – Ведь ты так сладко спала!

– И ты решил воспользоваться этим, чтобы задать стрекоча?

– О, Долли! Я заботился о твоей репутации.

– У, разбойник… – она капризно надувает губки. – Ладно. Я прощу тебя, но только с одним условием: ты должен искупить свою вину. И сделать это сегодня же вечером!

Взяв бутылочку кокосового масла, Долорес уходит, даже не взглянув в мою сторону. И это – еще не жена! Как видно, все женщины слеплены из одного теста…

Пообедав, я решаю прогуляться. Местность к центру поселка мною уже разведана, и теперь я решаю осмотреть тылы.

Я иду в самый конец участка тети Лу, опускаюсь в ров, поросший сочной травой, и выбираюсь на грунтовую дорогу. За ней купается в жарких полуденных лучах золотистое поле кукурузы. На дороге – никого: ни людей, ни машин. Я неторопливо двигаюсь  в сторону участка, на котором стоит домик Долорес. Вскоре среди кукурузной стены замечаю маленький проход. Куда ведет эта стежка? И вот я уже шагаю между неподвижных стеблей, возвышающихся над моей головой, как копья македонских легионеров. От разомлевшей земли поднимается теплый пар, и почти осязаемое марево животворящей нежности плавает над початками кукурузы. Я двигаюсь по тропинке минут десять или пятнадцать. Наконец поле оканчивается, и за ним моему взору открывается восхитительная картина. Вдали виднеется лагуна, заключенная в объятия почти отвесных бурых скал, поросших кустарником и редкими деревцами. Между лагуной и стеной кукурузы, из которой я только что вышел, струится прозрачный ручеек, и через него перекинут горбатый мостик. За мостиком – песчаная коса, и на ней стоят красавицы пальмы. Со стороны отмели лагуна имеет вид чаши-пиалы, и вода в ней голубовато-зеленая, с некоторой примесью синевы. А дальше, там, где залив теснится меж скальных громад, вода темно-синяя и, по всей видимости, довольно глубокая.

На сонной глади залива я не замечаю ни одной лодки или какого-либо иного плавсредства. Прибрежный песок девственно чист – как видно, по нему еще не ступала нога цивилизованного европейского человека: ни бутылок, ни окурков, ни прочих признаков его присутствия я тут не заметил. Местное население тоже почему-то отсутствует – а ведь какое местечко для пляжа! Лишь вдали, на прибрежном валуне, виднеется силуэт одинокого рыбака с бамбуковой удочкой в руке. Да загорелый босоногий мальчуган бродит по косе у кромки воды.

Я перебираюсь через шаткий мостик и двигаюсь вдоль залива, к ближайшей скале. Солнышко припекает все сильней, и во мне возникает желание искупаться. Наконец я не выдерживаю: сбрасываю с себя одежду в тени одной из пальм и захожу в воду, надеясь, что сюда не заплывают акулы и барракуды. А если и заплывают, то плавают сейчас где-нибудь в другом месте.

Вода чиста, как слеза младенца, и на дне видно каждую песчинку. Я ныряю, словно дельфин, ощущая всем своим естеством родство с водной стихией. Не даром, наверное, мои коллеги-биологи утверждают, что все живое на Земле вышло из воды. И человек – не исключение.

Накупавшись, я одеваюсь и продолжаю осмотр местности. Я забираюсь на скалы и любуюсь оттуда чудесным видом залива. Потом спускаюсь на отмель. Наконец, уже в сумерках, я возвращаюсь на базу – к хижине тетушки Лу. Пора нанести визит Долорес. Но перед тем как сделать это, мне следует переодеться. С этим намерением я захожу в свою комнатенку, и – замираю.

Окно в мою комнату открыто, и в него льется серый свет. У окна, на стуле, сидит какая-то фигура в комбинезоне. 

От фигуры исходит упругая, физически осязаемая сила. Кажется, сам воздух сгустился в моей комнатушке, а время улетело, превратилось в единый бесконечный миг.

– Садись,– произносит фигура на чисто русском языке и слегка поворачивает голову в сторону топчана.

Серый луч света скользит по его гладкой впалой щеке. Голос у моего странного визитера высокий и звонкий, как тонкая струна гитары. В нем не чувствуется никаких эмоций – ни волнения, ни агрессивности, ни дружелюбия.  Я иду к топчану. Каждый шаг дается мне с таким трудом, как будто я бреду по дну водоема. Наконец я опускаюсь на жесткий настил своего лежака. Что это? Сон – или явь?

– Кто вы? – спрашиваю я.

– Тот, кто не желает тебе зла,– слышу в ответ.

Тягучая, нереальная тишина. В голове – ни одной мысли.

– Ты должен прекратить свои поиски,– произносит фигура монотонным, лишенным всякой окраски голосом. – Это становится слишком опасно. Тебя вычислят, самое позднее, завтра к вечеру, а то и раньше. Мы не хотим, чтобы по нашей вине погиб еще и ты. Довольно нам Странника с твоим другом-фотографом.

Его слова, ясные и четкие, похожи на установку гипнотизера. Но еще раньше мне была дана другая установка. Где-то, в глубинах моего сознания, живет такая картина.

… Серый кабинет в сером здании на Лубянке. За письменным столом, в полувоенном кителе, сидит Му. У него серые проницательные глаза на тонком интеллигентном лице – лице интеллектуала высочайшего класса. С этим лицом как-то не вяжутся его густые вьющиеся волосы, напоминающие кудри всенародно любимого поэта-лирика Сергея Есенина. Но Му – не поэт-лирик, у него совсем иная специализация.

Му смотрит на меня своими цепкими стальными глазами и произносит, чеканя каждое слово:

– Ты должен доставить информацию от Странника. Все остальное не имеет значения. Никакие другие сведения, как бы ценны они ни были, тебя не должны интересовать.

В хижине тети Лу звучит мой голос:

– Я должен найти то, за чем послан!

– Мы снабдим тебя всей необходимой информацией,– говорит фигура в комбинезоне. – И обеспечим отход. Кольцо сжимается, самому тебе уже не прорваться.

На столик ложится пластмассовая коробочка с компакт-дисками:

– Здесь то, что ты ищешь. Завтра будь за кукурузным полем, на берегу залива. Мы придем за тобой.

Я открываю рот, чтобы спросить у него, на чем они будут – на катере, баркасе? Но гуманоид уже поднимает ладонь вверх:

– Все. Мне пора.

Он медленно всплывает со стула, и его тело начинает распрямляться, как циркуль, и он поворачивается ко мне спиной. Мой дивный гость выплывает в окно, и он двигается по воздуху, словно по приставленной к небу доске. И он удаляется от меня и растворяется в сумраке надвигающейся ночи.

 

***

Я лежу на топчане и стучу шариками в котелке.

 

12

Восемь часов пятнадцать минут. Филиппе Эстрада наконец-то появился на моем горизонте! Он выходит из отеля Шипр и, не глядя по сторонам, направляется к подземному переходу. Не желая наступать на пятки Эстраде, я даю ему время уйти немного вперед, и когда между нами устанавливается намеченная мною дистанция, намереваюсь последовать за ним, но тут делаю для себя неожиданное открытие: я не один, кто интересуется ночным портье.

Впрочем, открытие это не такое уж и неожиданное. Эту парочку я засек сразу же, как только она объявилась. Крашенная блондинка со смуглой, как у цыганки, кожей и какой-то тип лет тридцати в черных зеркальных очках со стриженым ежиком. Они стоят у парапета подземного перехода и о чем-то беседуют. У типа грубое жесткое лицо с отвесным лбом и выдающейся челюстью – такой физиономией неплохо бы землю копать.  Он – в вишневом длиннополом пиджаке, на который выпущен отложной воротник цветастой рубахи. В руке у парня плетеная корзинка, и одна из половинок крышки откинута, а из нее выглядывает довольно-таки симпатичная мордашка дымчатого кота.

При появлении Филиппе Эстрады лицо фальшивой блондинки оживляется, и она что-то сообщает своему собеседнику, который стоит в это время ко мне спиной. Эстрада приближается к переходу, а тип начинает прощаться с женщиной: он целует ее в щеку, отходит от нее и машет рукой. Затем, вслед за ночным портье, исчезает в подземном переходе.

Фальшивая блондинка не трогается с места. Странно. Ее дружок ушел, и, вроде бы, ей уже нечего тут больше делать. Однако она словно приклеилась своим толстым задом к мраморной плите парапета.

Я не желаю понапрасну волновать смуглянку с белокурыми волосами, а потому не спешу вслед за ее приятелем. Если она осталась проконтролировать его отход, пусть убедиться, что за ним все чисто. Так что мне приходится и дальше разыгрывать из себя человека, поджидающего на условленном месте свою любимую тетушку. Или бабушку – кто знает?

Фланируя неподалеку от отеля, я вижу, как на другой стороне улицы из перехода выныривает голова Филиппе Эстрады, а спустя некоторое время появляется и человек с котом в корзине. Ночной портье идет по тротуару вдоль площади Манильских Комиссаров – в сторону автобусной остановки, у которой был убит Брячислав. На некотором удалении от него движется фигура человека с котом в корзине. Затем я теряю их из виду – за площадью улица уже не просматривается.

Маячить и дальше возле Шипра нет никакого смысла. Бросаться в погоню за портье – неразумно: за мною сразу же потянется хвост в образе фальшивой блондинки. Ладно. Главное мною установлено: Эстрада вышел на дежурство. И, причем, не в царстве теней.

Я поглядываю на свои часы и развожу руками, что должно означать на языке мимики и жестов приблизительно следующее: «Надо же! Не пришла!» После чего огорченно машу рукой, поворачиваюсь к крашенной блондинке спиной и удаляюсь от нее в противоположную сторону. Я уже дохожу до угла следующего квартала, когда меня обгоняет автобус – пятый номер. На всякий случай, бросаю взгляд на его окна. И выделяю в безликой массе пассажиров знакомый профиль – физиономию-лопату в черных очках. 

Стучу шариками по котелку.

Автобус идет на вокзал, с которого ходят электрички на Рикоко. (Это я знаю, так как и сам добирался туда этим номером). Если человек с котом находится в автобусе, то и Филиппе Эстрада тоже там. Кончено, портье может ехать домой, или куда-нибудь еще, но… чем черт не шутит.

Ловлю такси, и оно отвозит меня на железнодорожный вокзал. Поскольку такси является более скоростным видом транспорта, чем автобус, мы обгоняем его и финишируем с некоторым отрывом.

Взяв билет на Рикоко, я занимаю наблюдательный пост за чугунной оградой у боковой стены станции. Моя позиция хороша тем, что за оградой со стороны привокзальной площади меня рассмотреть невозможно. Зато я могу видеть площадь в просветы ограждения – и, причем как раз ту ее часть, на которой находится остановка автобусов.

Пятый номер приходит через семь минут. Среди вышедших пассажиров – и Филиппе Эстрада, за которым тянется, как нитка за иглой, человек с котом в корзине. Они направляются к центральному входу вокзала. Я передвигаюсь вдоль его боковой стены в сторону перрона, но на перрон не выхожу, а остаюсь стоять за углом здания.

Минут через 10 прибывает электричка, и пассажиры устремляются к ее дверям. Я выхожу из своего укрытия и пытаюсь отыскать взглядом в снующей толпе пассажиров Филиппе Эстраду и человека с котом в корзине. Ага! Вон и они! Садятся в один из вагонов. Чтобы не мельтешить у них перед глазами, захожу в другой вагон.

На станции Рикоко выскакиваю из электрички перед самым закрытием дверей. И вижу немного сутулую спину Филиппе Эстрады в клетчатом пиджаке – ночной портье движется через боковой выход к стоянке такси. Человек с котом в корзине следует за ним. Я выполняю скрытый маневр: иду по перрону вдоль железнодорожного полотна, затем огибаю здание вокзала с другой стороны и останавливаюсь у киоска с прохладительными напитками. С этой точки наблюдаю за тем, как портье усаживается в такси и куда-то уезжает. Человек в зеркальных очках берет второй таксомотор и тоже отбывает в неизвестном направлении. К сожалению, больше свободных машин на стоянке не оказывается, и мне не остается ничего иного, как направить свои стопы в привокзальный ресторанчик.

Итак, размышляю я, потягивая густое филиппинское пиво под солененькие креветки, Эстрада жив-здоров. После ночного дежурства он не отправился домой, чтобы отоспаться в мягкой постельке, а сел на электричку и прибыл в Рикоко. За ним – хвост. И это неспроста. Конечно, портье мог приехать и к своим родичам. Но мне что-то мало верится в это. Слишком уж он озабочен для человека, решившего навестить свою родню. И что-то подсказывает мне, что он приехал именно к Долорес,  и причем с определенной целью.

Цель эта – явно не амурного свойства. Человек не отправляется с таким похоронным видом к своей возлюбленной. Да еще и спозаранку, после ночной смены. К тому же Долорес уверяла меня, что между ними давно все кончено…

Так это или нет, теперь мне остается лишь одно – ждать дальнейшего развития событий. И когда Эстрада вместе со своим филером укатят обратно в Манилу, попытаться выяснить у Долорес, зачем к ней пожаловал ее старый друг. Так что я терпеливо жду. Сначала в привокзальном ресторанчике, а потом и вблизи автобусной остановки.

Они приезжают вторым по счету автобусом. Я поглядываю на свои часы. Эстрада управился со своими делами довольно быстро – он отсутствовал один час и десять минут. Если вычесть время поездки в оба конца, то со своей родней он мог успеть, разве что поцеловаться.

Скрытое наблюдение за этой парочкой показывает, что они ожидают электричку на Манилу. Но когда электричка приходит, человек с котом загадывает мне загадку. Портье садится в вагон и уезжает, а человек с котом остается на перроне. Я ломаю себе голову: почему?

Через десять минут приходит очередная электричка с Манилы. И здесь меня ожидает новый сюрприз. Из вагона выходит… Филиппе Эстрада!

Шарики начинают хаотично позвякивать в моем котелке.

Ведь, если  верить моим собственным глазам, один Филиппе Эстрада сейчас едет на электричке в Манилу, а второй Филиппе Эстрада только что приехал на другой электричке из Манилы в Рикоко. И этот, вновь прибывший Филиппе Эстрада направляется прямиком к человеку с котом в корзине. Я вижу, как они о чем-то переговариваются, и как Эстрада-два время от времени кивает типу в зеркальных очках с таким видом, как будто получает от него инструкции.

Кто это? Двойник-манекен? А кто был, в таком случае, тот, первый Эстрада? Шарики, шарики! Не стучите так больно по моему котелку!

Получив указания от человека-лопаты, Эстрада-два идет на привокзальную площадь. Времени на дальнейшие размышления у меня нет – я стремглав бросаюсь к автостоянке, запрыгиваю в единственное тут свободное такси и сообщаю шоферу, куда меня везти. Не успеваем мы проехать и одного квартала – как навстречу нам уже катится автобус. А за ним едут целых два свободных такси. Досадно! И все-таки некоторая фора у меня есть.

Мы приезжаем к дому тетушки Лу за семнадцать минут. Я расплачиваюсь с водителем и захожу в домик своей хозяйки. Быстренько забираю компакт-диски, переданные мне вчера инопланетянином (я прикрепил их скотчем к сиденью табурета с внутренней стороны), потом иду на кухню и, пользуясь тем, что тетушка Лу куда-то отлучилась, вытаскиваю у нее из кастрюли две сочных румяных котлеты. Заворачиваю котлеты в обрывок целлофанового пакета, найденного мною тут же, на кухне и сую их в карман пиджака. После чего выхожу на улицу и бодрым шагом топаю к дому Долорес.

Открываю калитку и захожу во двор. Навстречу мне с заливчатым лаем несется дворняжка. Мы немного знакомы с ней, однако не до такой степени, чтобы она не цапнула меня за штанину, если ей представиться удобный случай, поэтому я встречаю ее гостинцами от тетушки Лу. Сначала бросаю ей под ноги одну, а потом и вторую котлету. Обнюхав дары, собака принимается за еду. Когда я прохожу мимо нее, она начинает недовольно урчать, очевидно, опасаясь, что я заберу у нее котлеты обратно, но я не делаю этого. Нет. Я просто прохожу мимо дворняжки, и она успокаивается, как получивший взятку налоговый инспектор.

Долорес не вышла на лай собачки – скорее всего, ее нет дома. Что же делать? 

Филиппинцы – народ, еще не достигший высот европейской цивилизации. Поэтому у них нет не только коррупции, гомосексуалистов и прочих благ западных демократий, но даже и обычных воришек! Это, конечно, возмутительно. Это дико. Это не демократично! Но зато дает мне возможность без всяких проблем проникнуть в жилище девушки – двери своих домов в Рикоко никто не запирает.

Войдя в дом, я захожу в ту комнату, где мы с Долли, подхваченные порывом страсти, уносились на седьмые небеса, и усаживаюсь в плетеное кресло. Ждать приходится минут пять. Наконец, во дворе раздаются гневные слова девушки: «Луи, бандит! Отстань, ты порвешь мне чулки!», свидетельствующие о том, что дворняжка, после съеденных котлет, находится в игривом состоянии духа.

Вслед за этим я слышу шаги девушки по маленькому коридорчику, шуршание пакетов, хлопанье холодильника и стук каких-то предметов – очевидно, она выкладывает из сумок купленные в магазине продукты. Я уже собираюсь пройти на кухню, чтобы порадовать ее своим присутствием, когда вновь раздается собачий лай – на этот раз весьма агрессивный. Долорес выходит во двор и пытается отогнать собаку от пришлеца, крича ей: «Луи! Ты что, сдурел?»

Не знаю, сдурел Луи или нет, но я чувствую, что он прав. Поэтому я захожу за портьеру, которая висит над дверью и, в настоящий момент, сдвинута на одну сторону стены, вынимаю пистолет из кобуры под подмышкой, и замираю. Собака все не унимается. Судя по ее остервенелому лаю, от того, пройдет пришелец в дом или нет, зависит жизнь ее хозяйки. 

– Да что это с ней? – слышу я со двора грубый мужской возглас.

– Не знаю. Взбесилась, что ли? – удивленно говорит Долорес. – А ты чего вернулся? Ведь ты же говорил, что уезжаешь?

– Я передумал.

– Почему?

Девушке все-таки удается отогнать собачку, и она с гостем заходит в коридорчик. Мужчина говорит:

– Хочу забрать обратно то, что оставил тебе.

– Но ведь ты же просил подержать у меня эти диски какое-то время,– говорит Долорес. – И сказал, что для тебя это крайне важно?

– Я передумал. Видишь ли, Долла, из-за этих дисков у тебя могут возникнуть неприятности. А я не хочу подвергать тебя риску.

– Чепуха,– произносит девушка с пренебрежением в голосе. – Или мы с тобой не друзья? И, к тому же, кто знает, что они у меня? Ты – да я.

– В тот-то и дело,– доносится голос мужчины из коридора. – Мы – друзья. И кому надо, это известно. И если ОНИ начнут поиски, то придут в первую очередь к тебе.

– Ну, как знаешь,– уступает девушка. – В конце концов, это твои диски, тебе видней.

С этими словами она входит в комнату, не замечая моего присутствия за портьерой, и следует в ее дальний угол. Мужчина переступает порог и останавливается в шаге от меня. Я осторожно выглядываю из-за портьеры и вижу его немного сутулую спину в клетчатом пиджаке. И удлиненный, как тыква, затылок с редкими клочьями седеющих волос. Девушка опускается на колени перед тумбочкой со стоящим на ней телевизором, она выдвигает нижний ящик и что-то достает оттуда. Рука Эстрады-два (а это он!) заползает за борт клетчатого пиджака, ползет под ним к спине, а потом медленно возвращается к бедру – уже вооруженная пистолетом. Долорес начинает подниматься с колен на ноги, одновременно поворачиваясь лицом к порогу, а двойник Эстрады – наводить на нее пистолет. Я молниеносно выскакиваю из-за портьеры и сабельным ударом бью Эстраду по тыкве рукояткой своей волыны. Голова, точно срезанная бритвой, слетает с его плеч и катится к ногам Долорес. Девушка бледнеет как мел, хватает ртом воздух и оседает на подкосившихся ногах.

Безголовый Эстрада-два (или кто он там такой?) так и остается стоять с наведенным, уже неизвестно на кого, оружием. Долорес без чувств лежит на полу. Я подхожу к ней и поднимаю с пола плоскую пластмассовую коробочку, выпавшую из ее рук. Открыв ее, убеждаюсь, что в ней лежит два компакт-диска. Опускаю коробочку в карман пиджака и, склонившись над девушкой, прослушиваю ее пульс. К счастью, он хотя и слабый, но ровный – девушка находится в обмороке.

Иду на кухню и приношу оттуда стакан воды. Брызгаю водой в лицо Долорес. Щеки девушки постепенно начинают розоветь, и она открывает глаза. Но, увидев безголового Эстраду с пистолетом в руке и голову на полу, снова теряет сознание.

Я возвращаюсь на кухню и беру там хозяйственную сумку. Кладу в нее голову манекена. Затем пытаюсь выдрать из его закостеневшей руки пистолет, но это мне не удается. Опасаясь, что пистолет может ненароком пальнуть, ставлю его на предохранитель. Подхватываю Эстраду-два под руки и волоку его к кровати – так трудолюбивый муравей тащит к себе в муравейник свою добычу. За этим занятием меня и застает Долорес, вновь приоткрыв веки. Не обращая на нее внимания, подтягиваю безголового к кровати, на которой мы с Долорес не так давно купались в текучих облаках любви, и запихиваю под нее дьявольское изобретение селенитов.

– Фу,– говорю, утирая лоб ладонью. – Ну, и тяжел же, с-собака!

Потом подхожу к девушке и помогаю ей подняться на ноги.

– Что… что… что… это.. такое? – стуча зубами, бормочет Долорес и льнет к моей груди.

– Долли, деточка, успокойся,– говорю я, ласково обнимая ее за плечи. – Все уже позади.

– Ах, Герберт… Кто ты?

– Я…

– Ты не филолог! Кто ты?

– Я тот, кто не желает тебе зла,– успокаиваю я девушку.

– О, Герберт! Что здесь происходит? Скажи на милость, или я сойду с ума!

– Не стоит, Долли,– увещеваю я. – Возьми себя в руки. Нам надо уходить. Оставаться здесь – слишком опасно.

– Но… – бессвязно лопочет девушка, еще не оправившись от шока. – Но… Как же так? Фелиппе под кроватью! Где его голова? Куда ты подевал его голову!

– Успокойся, Долли. И не спрашивай меня ни о чем. Чуть позже я тебе все объясню.

– Его голова! – скрестив кулачки у груди, выкрикивает Долорес. – Я видела, как она слетела у него с плеч и покатилась по полу!

Кажется, у нее начинается истерика. Сейчас это совсем некстати. Я подхватываю с пола сумку с головой двойника, беру девушку за руку и тяну ее к двери.

– Бежим, Долли! Бежим, детка! Они могут появиться в любой момент!

Она вскидывает на меня затравленные очи:

– А как же Чи?

Даже в такой момент она не позабыла о ребенке! И в этот момент, словно в некой сказке, на пороге комнаты появляется ее сын.

– Чи! – кричит Долорес. – Чи! Это ты?

Похоже, она уже не верит собственным глазам.

– Я,– говорит Чи.

Долорес подбегает к сыну и ощупывает его.

– Ты… ты… Это ты! – она, со слезами на глазах,  прижимает к груди сына. – Откуда ты взялся?

– Я пришел с бабушкой Юнг.

– А где бабушка Юнг?

– Зашла к бабушке Лу. Она сказала, что немного побудет у нее и придет.

– Чи,– вступаю я в диалог. – Нам надо срочно уходить.

– Куда?

Я приседаю рядом с мальчиком на корточки, поворачиваю к себе за плечи и говорю, совсем как взрослому:

– Чи, твоей маме грозит опасность. И мы должны ее спасти.

– Кто хочет обидеть мою маму? – гневно спрашивает мальчик. – Янки?

– Почему ты так думаешь?

– Мой дедушка рассказывал мне о них! Они бомбили нашу столицу и превратили ее в руины. А потом сбросили еще две атомные бомбы на мирные города! И сожгли людей в пепел. Они залезли к нам сюда со своими базами, и хозяйничают повсюду… Янки считают, что они должны иметь больше денег и разных вещей, чем все другие люди!

– Ладно, малыш,– говорю я. – Ты вырастишь – и сам во всем разберешься. А сейчас – бежим!

 

***

– Дисковод – Яндексу. Дисковод – Яндексу,– взывал человек в зеркальных очках.

Он стоял на тихой улочке и произносил слова в маленький микрофон, висевший у краешка его тонких змеиных губ. В одной руке он держал плетеную корзину, и из нее на солнечный мир взирала симпатичная мордашка дымчатого кота.

– Яндекс слушает,– раздалось в левом ухе человека с котом.

– У нас ЧП,– сообщил филер. – Этот парень, которого мы упустили в прошлый раз, каким-то чудом оказался в доме девчонки и спутал нам все карты. Кажется, он вырубил Дубль-По и, скорее всего, забрал диски. Сейчас я наблюдаю, как он с девушкой и мальчуганом лет шести уходит огородом в направлении грунтовой дороги. В руке объекта эР эФ/3  хозяйственная сумка цвета бордо. Жду ваших указаний.

– Яндекс – Дисководу. Оставайтесь на месте и ожидайте прибытия спец. бригады. Пустите Чемберлена по следу беглецов. Как поняли? 

– Вас понял.

– Отбой.

В этот момент беглецы как раз достигли рва за домом Долорес. Когда они выбирались из него на грунтовку, человек-лопата выпустил кота из корзины и дернул его за хвост. Чемберлен устремился в погоню. Он вскарабкался на плетень и, выгнув спину, осмотрелся.  Затем соскочил на землю и помчался по двору. Навстречу с лаем бросился Луи. Описав широкую петлю, кот избежал столкновения с дворняжкой и поскакал дальше. Луи преследовал Чемберлена до самой межи.

В этот час дядюшка Бонг резал во рву траву для своей козы. Внезапно он увидел, как на дорогу выскочил белый мужчина, неся на руке соседского мальчика. Рядом с белым человеком бежала Долорес, и у нее был такой вид, как будто за ней по пятам гнался сам дьявол. Дядюшка Бонг обратил внимание на то, что в руке у белого мужчины была хозяйственная сумка – он так потом и рассказывал об этом всем жителям поселка. (О том, что было в сумке он, конечно, знать не мог, врать не станет, года уж не те, но что сумка была – это точно). А потом начались и вообще чудеса! Внезапно на дорогу выскочил дымчатый кот. Беглецы исчезли в кукурузном поле. Кот же остался сидеть на дороге – у того места, где скрылись люди. А еще минут через десять вдали появился лимузин. Автомобиль быстро приближался. Затем он затормозил возле кота, и из его длинного темно-синего кузова один за другим стали выскакивать мужчины в черных костюмах и черных очках. Дядюшку Бонг поразило то, что у всех у них были какие-то плоские фигуры и одинаковые, оливкового цвета, лица. Всего он насчитал шесть человек. Каждый из этих людей был вооружен автоматом с коротким, как у пистолета, стволом. Увидев все это, перепуганный дядюшка Юнг упал в траву и наблюдал за происходящим изо рва, затаив дыхание.

Между тем люди в черном выстроились на дороге цепью, лицом к полю и их ноги стали странным образом удлиняться, словно на выдвижных штангах. Широкими, как на ходулях, шагами они вступили в кукурузное поле и двинулись в сторону залива.

Были и еще два свидетеля этого странного происшествия – тринадцатилетние мальчики Ким и Бен, пришедшие в бухту собирать ракушки. Они бродили по отмели, и вдруг увидели, как к ним бегут белый мужчина с ребенком и женщина. За ними появились фигуры на длинных ногах. Как рассказывали мальчишки, эти фигуры были одеты во все черное, и когда они шагали по полю, кукуруза едва доходила им до бедер – казалось, что они плывут по золотистому морю. В руках у этих людей были очень большие плоские пистолеты.

Черные люди еще не дошли до края поля, как в небе появилась «летающая тарелка». Она опустилась рядом с беглецами (К этому времени они уже находились шагах в двадцати от воды). В нижней части тарелки открылась дверца, и из нее выдвинулась лестница, на которой появился худощавый гуманоид в серебристом комбинезоне. Он махал рукой мужчине и женщине, приглашая их войти внутрь. Те взошли по трапу внутрь аппарата, дверца за ними закрылась, НЛО оторвалось от земли и полетело над заливом на бреющем полете. Там, где бухта уходит вдаль, стесненная скалами, тарелка остановилась, потом резко взмыла вверх и растворилась в голубом безоблачном небе.

 

13

Выслушав мой доклад, Му спросил:

– А где голова?

Я вытянул голову из сумки и протянул ее Му. Генерал принялся вертеть ее в своих руках. Компакт-диски я уже передал ему раньше.  

– Да-а,– протянул Му, покачивая голову на ладонях, словно дыню. – Следует признать, в технологическом плане селениты ушли далеко вперед! Даже и не отличишь от настоящей!

Покрутив еще немного котелок Эстрады-два, Му спрятал его в сейф.

– Этой башкой займутся наши специалисты,– он вскинул на меня цепкие, со стальным отливом глаза. – Так где, ты говоришь, вас высадили инопланетяне?

– Вот тут, в районе Бекасово,– я взял со стола синий карандаш и сделал отметку на карте, лежащей перед Му. – На опушке соснового леса. А потом мы добирались сюда на электричке.

Му поскреб ногтем щеку.

– Где же сейчас филиппинская девушка и ее сын?

Я назвал Му адрес конспиративной квартиры, на которой поселил Долорес. Генерал немного подумал, затем надавил пальцем на одну из кнопок пульта управления, что стоял у него на столе рядом с тремя телефонами – красным, желтым и белым. Спустя полминуты в кабинет вошла Марьи Ивановна, и у нее был такой вид, словно она только что оторвалась от дойки своей Буренки. А те полминуты, что прошли между звонком и ее появлением в кабинете шефа, ей понадобились для того, чтобы снять передник со своего ситцевого, с рюшечками платья. О том, что такое деловой стиль, она, похоже, даже и не догадывалась.

– Марья Ивановна,– произнес Му мягким, сочным баритоном. – Передайте аномальщикам из отдела Зет, чтобы они проверили этот участок.

Он назвал ей координаты опушки в сосновом лесу. Марья Ивановна не стала записывать их в свой блокнот, а лишь слегка кивнула – у нее была феноменальная память.

– И еще вот что. Необходимо присмотреть за одной квартирой, а также взять под охрану ее жильцов – молодую женщину по имени Долорес и ее сына. Адрес…

Секретарша слушала шефа с безмятежной, «домашней» улыбкой, словно он приглашал ее на блины.

Му страшно дорожил своей бесценной Марьей Ивановной. Это был суровый человек, прошедший огонь, воду и медные трубы. Перед тем, как стать генералом, он долгие годы выполнял самые ответственные операции «за бугром». Но без своей секретарши он был как без рук. Как и многие оперативные работники, Му терпеть не мог рутинной канцелярской работы. И если Марья Ивановна заболевала гриппом (что случалось раз в сто лет) или же уходила в отпуск, у Му все сразу же начинало идти через пень колоду. Когда же его секретарь была на месте – дела шли без сучка и задоринки, как бы сами собой. Кроме всего прочего Марья Ивановна производила на Му и успокаивающее терапевтическое воздействие. Его помощница была похожа на простую сельскую женщину, которая сейчас накормит вас пельменями, напоит чаем, а потом еще и споет на ночь колыбельную песенку – про мышку-норушку или серых волчков. В отличие от других, она воспринимала Му не как своего всемогущего начальника, а как неугомонного ребенка, за которым нужен глаз да глаз.

– Что-нибудь еще? – спросила Марья Ивановна, и ее округлая добродушная физиономия сорокалетней женщины светилась при этом теплом и уютом.

– Нет. Пока все,– сказал Му.

Марья Ивановна неторопливо удалилась.

Немногие в нашей конторе знали, что Му и его секретаршу, помимо сугубо деловых отношений связывают и дальние узы родства. Му был внучатым праправнуком известного декабриста Ипполита Муравьева-Апостола. (А его дядя, кстати сказать, перед самой войной женился, по заданию Берия, на внучке Бормана). Так вот, Марья Ивановна приходилась дочерью легендарному советскому разведчику майору Исаеву, работавшему в немецком Абвере под именем Штирлица. А Исаев-Штирлиц, по материнской линии доводился Му троюродным дядей… Таким вот образом, в генеалогическом древе рода Му и его секретарши сложилось нечто вроде династии работников спецслужб – точно также, как это случается в семьях актеров, писателей, медиков и знатных рабочих.

– Ну что ж,– произнес Му. – Неплохо сработано… Не-пло-хо…

Но я-то знал, что за этим «Не-пло-хо» последует разбор полетов. И не ошибся. Му встал из-за стола, прошелся по кабинету, и вдруг нацелил мне палец в грудь:

– Но скажи, зачем тебе понадобилось ехать в Манилу и выслеживать портье у отеля Шипр, когда ты уже получил компакт-диски от гуманоида? И, таким образом, ставить всю операцию под угрозу срыва? Ведь инопланетянин предупредил тебя, что кольцо сжимается! Он предложил тебе свою помощь по выходу из игры. Но ты все же предпочел пройтись над пропастью по хлипкому канату. Зачем?  

Я ожидал этот вопрос, поскольку и сам прокручивал его в своем котелке перед тем, как сделать свой ход – совершить еще один рейд к отелю Шипр, с риском быть вычисленным агентами Яндекса.

– Во-первых, у меня была четкая установка: получить информацию, оставленную Странником, и никем иным,– напомнил я Му. – Все остальные сведения меня не должны были интересовать. И я четко придерживался данных мне инструкций. И потом, откуда мне было знать, что находится на тех компакт-дисках, которые передал мне гуманоид? Возможно, там были записи песен Ляпис Трубецких? Да и сам инопланетянин? Кто он? Ведь он вполне мог оказаться подосланным казачком селенитов.

И пошло-поехало. Вопрос – ответ. Вопрос – ответ. И так – битых три часа.

– Ладно,– Му, наконец, махнул в мою сторону ладонью. – Более подробный анализ твоих действий мы проведем позже, когда изучим послание Наблюдателей и голову манекена.

Он перестал расхаживать по кабинету и опустился в свое кресло. Сейчас он вынесет свой вердикт.

– Так вот… В общем и целом ты провел операцию… успешно… Профессионально. (Это было высшей похвалой в устах Му!) И даже, так сказать, перевыполнил план – раздобыл голову манекена. А это – уже нечто осязаемое, материальный факт! Ее можно пощупать руками, изучить, попытаться понять, как она устроена. Благодаря тебе, нам в руки попал уникальный образец принципиально новой, внеземной технологии! Если все это подтвердится, я буду ходатайствовать о награждении тебя орденом красного Знамени. А пока… Пока напиши подробный отчет о проделанной работе. Сдашь его Марье Ивановне, и – месяц отпуска. В Сочи. Отдыхать, отдыхать, отдыхать…

Генерал вскинул на меня свои проницательные очи, и мне почудилось, что в них промелькнула едва уловимая улыбка:

– Если пожелаешь, можешь взять с собой эту девушку из Рикоко. Там как раз подходящий для нее климат.

У Му – интеллигентное лицо интеллектуала высочайшего класса. Но с ним как-то не вяжутся его густые вьющиеся волосы, напоминающие кудри всенародно любимого поэта-лирика Сергея Есенина.

 

14

– Да! Этот парень оставил всех нас с носом! – горячился Янсон, не скрывая своего раздражения в голосе. – И теперь русским стало известно о наших планах! Мало того, он унес с собой голову Дубль-По! А ведь у них в засекреченных ящиках сидят отнюдь не дураки! Рано или поздно они допрут, как устроена голова. И – что тогда?

– Мы и сами не ожидали такой прыти от этого парня,– пожимая плечами, оправдывался Ганли. – Но ему помогли Наблюдатели!

– И что вы теперь намерены предпринять? – голос у Янсона приобрел лающие, визгливые оттенки. – Поплакаться у меня на рукаве?

– Попробуем похитить голову. Или же уничтожить ее.

– И сделайте это как можно скорее!

Янсон недовольно поерзал на стуле, затем протянул свою хищную костлявую руку к глобусу Земли, повертел его вокруг оси и остановил на Европейском континенте:

– Так… А что там у нас делается по Украине?

 

 

На этом история с манекенами не заканчивается. Она имеет свое продолжение, о котором, возможно, будет рассказано как-нибудь в другой раз. Но теперь, пожалуй, можно поставить и точку.

  

9 марта 2008 г. 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) В мирах Лапшина Sun, 14 May 2017 16:03:41 +0000
Глянцевый период, начало http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/153-glyantsevyj-period-nachalo http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/153-glyantsevyj-period-nachalo

gl 1

Мама, мы все тяжело больны. Мама, я знаю, мы все сошли с ума (в том числе и мама)

Виктор Цой 

Часть первая

Жертва беллетристики

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошел мужчина. Он поздоровался и сел на стул. Я постарался придать своему лицу любезное выражение:

– На что жалуетесь?

– На нервы. 

...Его простоватое лицо показалось мне усталым. На запястье левой руки виднелась татуировка: похожее на редиску сердце, пронзенное двумя кинжалами. С «редиски» капала синяя кровь. Под рисунком в раскорячку тянулись слова: «Навеки с тобою. Катя».

Бегло просматриваю карточку пациента. Лапшин Федор Иванович, по профессии бухгалтер, тридцати шести лет от роду, ранее ничем, кроме гриппа, не болел.

Задаю вопрос:

– Как спите?

– Ой, плохо, доктор, плохо!

– Разденьтесь по пояс.

Лапшин делает, что ему велят, и я прошу его вытянуть руки перед собой.

Пальцы дрожат… Глаза бегают. Вид неважнецкий.

– Тэк-с… Отлично…

С виду он явно не Геркулес. Под соском левой груди, на границе с пухлым упитанным животиком, замечаю какое-то белесое пятнышко величиною с десятикопеечную монету… Интересуюсь:

– Что значит плохо? Вас мучает бессонница? Или беспокоят какие-нибудь неприятные сновидения?

– Да, беспокоят неприятные сновидения,– согласно кивает Лапшин, вновь устраиваясь на стуле.

– И как это проявляется?

– Меня мучают кошмары,– поясняет больной. – Все время снится, что за мной гоняться, хотят убить.

– Кто гонится?

Я беседую с пациентом мягким доброжелательным тоном, стремясь завоевать его доверие.

– Да когда как. Иной раз немцы на мотоциклах. А иной раз и гангстеры. А бывает, что и человек в черном котелке.

Судя по стоптанным сандалиям, дешевым брюкам и старенькому пиджачку, брошенному на скамью, передо мной человек не слишком высокого полета. 

– И как давно это у вас началось?

– Да года с полтора…

– Возможно, вы испытали перед этим какое-нибудь сильное потрясение?

– Да, верно,– соглашается Лапшин.– Я испытал сильное потрясение.

– Какого рода?

– Меня стукнули по голове.

– Чем?

– Рукояткой от револьвера!

– А в какое место вас ударили?

Пациент похлопал себя ладонью по темени:

– Сюда.

– Расскажите, как это случилось.

– Ну, вот, пришел я, значит, с работы домой,– начал повествовать Лапшин, почесывая затылок,– открыл дверь, и только вошел в квартиру – а они меня сзади по голове – бабах!

– Сколько их было?

– Двое.

– Вы их запомнили?

– И довольно неплохо.

– Опишите их внешность.

– Извольте,– произнес Лапшин, нервно похрустывая суставами пальцев. – Один – такой худощавый, с короткой бородкой и черными пронзительными глазами, лет двадцати пяти – тридцати, не больше. На безымянном пальце левой руки – печатка. Щеки ввалившиеся, брови лохматые. Лоб узкий, точно лезвие бритвы. Другой – тот, что в куртке из свиной кожи – постарше, лет эдак пятидесяти, здоровый и высокий, как буйвол.

– Не хромает?

– Точно! Левая нога на протезе!

– И что они делали в вашей квартире?

Пациент нервно пожевал губами, мигая маленькими невыразительными глазками. Его лицевые мускулы нервно подергивались, и от этого казалось, что он гримасничал. Он хмуро пожал плечами:

– Откуда мне знать?

– Но у вас имеются какие-то соображения на этот счет?

– Естественно.

Пальцы его рук нервно переплелись.

– Поделитесь ими со мной, пожалуйста.

– Ну, возможно, они искали наркотики... Или секретные документы…

– И что заставляет вас так думать?

– Даже и не знаю. Я просто чую это. Понимаете? Кожей чую! – он постучал ребром ладони по своей шее. – Ведь это серьезные парни! Они контролируют все западное побережье! Так что с ними шутки плохи.

– А откуда товар?

– Из Гонконга.

– А секретные документы? Ведь вы, только что упоминали о секретных документах?

Больной усмехнулся.

– И не без оснований!

Он неожиданно подмигнул мне:

– Но только черта лысого они сумеют до них добраться!

Я задумчиво забарабанил пальцами по столу.

Еще несколько таких больных – и мне самому потребуется помощь узкого специалиста… Тем не менее я продолжал задавать свои идиотские вопросы:

– А не могло ли это быть простым ограблением?

– Исключено! – в тоне Лапшина не было и тени сомнений.

– Почему?

– Ну, как же! Золото, бриллианты, фамильное столовое серебро, норковая шубка жены за десять тысяч долларов, подаренная ей мной ко дню рождения, солидная сумма денег и ценных бумаг в облигациях – все осталось нетронутым,– пояснил мне больной.

– Выходит, ограбление отпадает?

– Абсолютно. Они даже не пытались его инсценировать. Главное для них была эта чертова кассета.

– Что за кассета?

– Ну, как же! Магнитная кассета со списком банковских счетов коррумпированных лиц в высших эшелонах власти! Я обнаружил ее незадолго до этих событий у себя в почтовом ящике.

– А как она туда попала?

– Обычным путем,– сказал Лапшин, все больше возбуждаясь. – За ней же шла охота! Курьер уходил от преследования и те типы, что шли за ним по пятам, пристрелили его в моем подъезде. Однако перед этим курьер все же успел подбросить кассету в мой ящик. Те люди, естественно, тоже упали на землю не со вчерашним дождем. Они сложили два и два и теперь убирали свидетелей.

Я успокаивающе приподнял руку. Ни в коем случае нельзя было волновать пациента.

– Вы живете один?

– Нет. С сыном и женой.

– А кем работает ваша жена?

– Танцовщицей в кабаре. Она обожает меня! Понимаете? Просто обожает! Я для нее – это все. Весь смысл ее нелегкой жизни! Она и сейчас здесь, за этой дверью, – Лапшин небрежно мотнул головой в сторону плотно закрытой двери. – Пришла вместе со мной.

– И это она посоветовала вам обратиться к врачу?

– Да. Все эти передряги начали скверно действовать на мою психику. У меня начались срывы, депрессия. Одно время я даже запил. И она, видя, что я опускаюсь, все ниже и ниже, посоветовала мне обратиться к психоаналитику. Какое-то время я колебался, но потом решил, что она права.

Еще как права, подумал я.

– А как насчет тех двоих? Они вас больше не тревожили?

– Звонили пару раз. Сперва угрожали, потом стали сулить кругленькую сумму…

– А вы?

– Послал их к дьяволу!

– И они, наконец, отстали?

– Да как вам сказать... Однажды я пришел домой, и обнаружил, что кто-то побывал в моей квартире.

– И как вы это обнаружили?

– Да очень просто. Некоторые вещи были сдвинуты. Исчезла записная книжка… В ней не было ничего существенного, но они-то не могли об этом знать!

– И вы их больше не встречали?

– Встречал.

– Где?

– У себя дома.

– Расскажите об этом.

– Ну что ж, извольте,– сказал Лапшин и заерзал на стуле, устраиваясь поудобнее. – Извольте! Как-то после ужина я сидел на диване и читал роман Чейза «Невинный убийца». Вдруг вижу, из-под кровати выглядывают чьи-то желтые ботинки! Я пригляделся – боже правый! – да это же тот, в кожаной куртке! Лежит на спине, с кровавым пятном на груди, и прижимает палец к губам! Я оглянулся – а у окна, за портьерой, стоит бородач с топором!

– И что вы предприняли?

– Побежал на кухню, к жене! Созвал соседей. Заходим в комнату – а их уже нет!

– Куда же они подевались?

– А шут их знает. Скорее всего, спустились вниз по пожарной лестнице.

И тут я рискнул поставить Лапшину этот вопрос:

– Скажите, а вы уверены в том, что действительно видели их?

Теперь важно было проследить его реакцию.

Лапшин откинулся на спинку стула и развязано захохотал:

– Молодой человек! Я видел их так же ясно, как вижу сейчас вас. Уж можете мне поверить!

Он небрежно закинул нога на ногу.

– Скажите, а что это за пятнышко у вас на груди под левым соском?

Щека пациента нервно дернулась:

– Пулевое ранение!

– Вот как?

– Да. В меня стреляли из винчестера 37 калибра. К счастью, пуля прошла на один дюйм ниже сердца. Это и спасло мне жизнь.

Я пригляделся к белой отметине.

– Вероятно, стреляли из винтовки с оптическим прицелом?

– Нет! – решительно возразил Лапшин. – В упор! Вот тут,– он наклонился ко мне, покачивая в ладони пухлый сосок,– я ношу двадцать унций свинцовой начинки!

– Да,– сказал я, рассматривая пятно. – Я вижу, вы просто чудом вернулись с того света… Не могли бы вы рассказать, как это произошло?

Лапшин перебросил ногу с колена на колено:

– О`кей! Эта умопомрачительная история приключилась со мной на Канарских островах, где я проводил свой летний отпуск…

– Минуточку! – прервал я пациента.

Поскольку одна нога у него уже все равно лежала на другой, я ударил молоточком по коленной чашечке больного. Нога резко дернулась.

– Можете пока одеваться.

Лапшин напялил на себя майку, надел рубаху и пиджак и снова уселся на стул.

– Так вот,– продолжил он. – Эта запутанная история произошла со мною на одном из дорогих фешенебельных курортов. Я только что выписался из местной больницы, где пролежал около двух недель после одного небольшого приключеньеца, стоившего мне двух выбитых зубов и трех сломанных ребер.

«С рефлексами у него все в порядке,– размышлял я. – Но странные у него, все-таки, глаза…»

–… Я шел по темной аллее парка,– нес свою околесицу Лапшин,– и вдруг услышал слабый стон. Я осмотрелся, но никого не увидел. А между тем я был готов поклясться…

«И странные обороты речи».

– А между тем я был готов поклясться,– возбужденно возвысил голос пациент,– что еще секунду назад слышал звуки, источником которых могло быть лишь живое существо!

Амбулаторное лечение ему уже вряд ли поможет, рассуждал я. Скорее всего, придется госпитализировать.

– Вы понимаете, к чему я клоню? Ни свист ветра, ни шум листвы, ни какие либо иные природные явления не могли бы столь удачно воспроизвести звуки человеческого голоса!

– Да, да, конечно,– сказал я, постукивая молоточком по столу. – Скажите, Федор Иванович, а в вашем роду шизофреников не было?

– Нет. А что?

– Паранойей, эпилепсией, или какими-нибудь иными нервными заболеваниями никто не страдал?

Получив отрицательный ответ, я дал ему возможность погрузиться в пучину своих бредовых фантазий.

– Так вот, я остановился как пень, пораженный загадочными звуками. Однако поблизости не было ни души, и я решил продолжить свой путь. Но едва я сделал первый шаг, как кто-то вновь застонал, да так, что у меня мурашки пробежали по коже. Вы знаете, я парень не из робкого десятка,– заметил Лапшин с косою улыбкой,– но тут мне стало не по себе. На этот раз мне почудилось… Нет, я был уверен в этом! Где-то там, наверху,– он вскинул палец вверх,– стонал человек! Я поднял голову и… обомлел!

Пациент умолк, глядя застывшими глазами в угол потолка. Мне показалось, что больной умышленно затягивает паузу.

– Над моей головой,– наконец заговорил он,– среди причудливо переплетенных ветвей старого дуба, висела девушка… очаровательная блондинка с большими синими глазами и тонкой лебединой шеей.

Что ж, в Степановке есть прекрасные специалисты, решил я. Они ему помогут.

– Она была обнажена! – потрясенно вскричал пациент. – Вы представляете?

Лапшин вытянул дрожащую руку вперед, воскрешая в памяти эту удивительную картину.

– Дул легкий ветерок… тускло светила луна, освещая в листве старого клена молочно-белое тело…

Я подумал о том, что театр потерял в его лице незаурядного актера. Вероятно, для того, чтобы хорошо играть свои роли, надо и впрямь быть слегка чокнутым.

– И что же дальше? – поторопил я Лапшина, поскольку в коридоре дожидались своей очереди и другие больные.

Лапшин снисходительно усмехнулся:

– Что было дальше? Что ж, я понимаю вас: вам было бы далеко небезынтересно услышать ответ на этот вопрос. О`кей! Постараюсь удовлетворить ваше любопытство! Однако попрошу и вас ответить мне. Ответить честно, положа руку на сердце. А как поступили бы на моем месте вы? Как, по вашему мнению, вообще должен был поступить в подобной ситуации честный порядочный человек? Естественно, я освободил несчастную девушку от ее пут и снял с дуба.

– Понятно... А чем занимается ваш сын?

– Учится в колледже. Правда, в последнее время он попал в дурную компанию и пристрастился к наркотикам. Но это уже совсем другая история. Так вот, я опустил свою драгоценную ношу на землю и накинул на ее округлые, словно изваянные из белого мрамора плечи, свой синий клетчатый пиджак. Я видел, что белокурая нимфа была крайне слаба и нуждалась в моей опеке. Я нежно обнял ее за талию, давая ей время придти в себя. Вскоре девушке стало лучше. Она подняла на меня затуманенный взгляд и, кажется, впервые осознала, что стоит под липой с неизвестным ей мужчиной.

«Ой! Кто это?» – испуганно проблеяла блондинка.

Я протянул очаровательной незнакомке свою крепкую, шершавую ладонь и ласково представился ей:

– Федор Иванович! Вам нечего бояться. Я – ваш самый преданный друг. А как зовут вас?

Несчастная крошка вложила в мою широкую мужественную длань свою маленькую трепетную ручку и, потупившись, доверчиво прошептала:

– Катя.

– Та самая? – я кивнул на татуировку.

Больной разразился хохотом.

– Та самая! Что значит, та самая?! Да знаете ли вы, сколько было у меня всякого сорта девиц? – он начал загибать на руке пальцы. – Лора, Клара, Элизабет, очаровательная Ли-ли. Всех и не перечтешь! А видели бы вы мою малышку Ми-ми! Я повстречал ее в кабаре «Три вдовы». Она была женой одного французского дипломата. Почти каждый вечер, мы пили с ней коньяк, бренди, виски с содовой, и время от времени я щелкал пальцами, подзывая услужливого кельнера в белоснежном смокинге, чтобы сделать ему очередной заказ. Он тут же возникал у нашего столика, словно по мановению волшебной палочки…

В тот вечер мы с Ми-ми танцевали на круглом белом дансинге под звуки танго, и я не сразу заметил, как в таверне появился человек в черном котелке. По его знаку двое громил двинулись в мою сторону. Еще двое остались у входа.

– Эй, ты! – окликнул меня один из этих типов, здоровенный матрос с безобразным шрамом на левой щеке. – Оставь в покое мою крошку, она уже зафрахтована!

Я слегка отстранился от Ми-ми и, стараясь быть вежливым, уточнил:

– Это вы мне, мистер?

– Тебе, тебе, кому же еще,– угрожающе ухмыльнулся матрос. – Давай, отчаливай от моей куколки, пока я не подпортил тебе твою смазливую рожицу!

Музыка в кабаре оборвалась. Взгляды всего зала скрестились на мне.

В мертвящей тишине раздался щелчок, и в руке матроса блеснуло острое лезвие ножа. Где-то испуганно ойкнула женщина, звякнул разбившийся бокал...

Боковым зрением я отметил, как напарник этого громилы, матрос с кроваво-красным рубцом на лбу, неторопливо заходит ко мне с другой стороны, зловеще поигрывая кистенем.

Мой мозг лихорадочно заработал. В какие-то доли секунды я уже оценил ситуацию.

Оба громилы были опасны, как гремучие змеи – они были пьяны настолько, что уже не отдавали себе отчета о последствиях этой драки. И в тоже время они действовали с хладнокровной расчетливостью профессионалов, никогда не теряющих головы. Наиболее опасным мне показался тот, что поигрывал кистенем – это было видно по его мягкой, кошачьей повадке и по тому, как умело, даже с какой-то нежностью, он обращался со своей свинчаткой.

– Ми-ми, дорогая,– сказал я, плавно высвобождаясь из объятий своей крошки. – Извини, но я вынужден оставить тебя на пару минут.

Про себя я уже решил, что буду атаковать первым. Сначала я намеревался вырубить того, что с кистенем, а уже затем заняться вторым. Мысленно я прочертил границу, до которой дам дойти громилам. Очевидно, почувствовав скрытую угрозу в моей могучей неподвижной фигуре, матрос с ножом в нерешительности затоптался на месте.

– Все правильно, Бил, не стоит так спешить,– косо усмехнулся тот, что был с кистенем. – Сейчас я сам ему все растолкую.

– Э, нет, Чак,– сказал Бил, не сводя с меня настороженного взгляда. – Так не пойдет! Я тоже хочу объяснить кое-что этому малышу.

– А я тебе говорю, что это дело мое! – заспорил Чак.– Вспомни, как он обошелся с моей Катрин?

– Все верно, Чак. Он обошелся с твоей Катрин скверно, тут спору нет,– сказал Бил. – Но ведь я тоже не могу забыть, как он умыкнул мою Ли-ли?

Пока эти двое препирались, я заметил, как гарсон в белоснежном смокинге дрожащей рукой набирает какой-то номер по телефону. Очевидно, вызывает полицию.

– Ну что ж,– зарычал Билл, размахивая ножом. – Что ж, Чак, пусть будет по-твоему! Подходи, Чак. Подходи. Мне очень жаль, Чак, но ты сам напросился на это!

Из-за столика, покачиваясь от выпитого мартини, поднялся лохматый верзила. За горлышко он держал бутылку из-под бренди.

– Гром и молния! – прорычал верзила и трахнул бутылкой о край ближайшего стола. Осколки стекла со звоном посыпались на пол. Теперь в руках у него было страшное оружие с рваными острыми краями, и по всему было видно, он пользовался им не впервой.

– Гром и молния! – грозно взревел верзила. – Э, нет, ребятки! Так дело не пойдет! Я тоже хотел бы потолковать с парнем, наставившим мне рога с моей Мэрилин!

Странно, но в этот момент меня почему-то больше всего заботило, как я сумею объяснить претензии этих парней моей малышке Ми-ми? Если, конечно, я вообще буду способен что-либо объяснять после встречи с этими подонками.

– Ну, что же ты приуныл, сынок? Или не рад нашей встрече? – пьяно осклабясь, двинулся мне навстречу верзила.

Зловещую тишину прорезал писклявый голосок – это кричал человека в черном котелке:

– Да что вы нянчитесь с этим придурком? Мочите его!

– Что ж! – воскликнул Лапшин, гордо выпячивая грудь. – Я решил дорого продать свою жизнь! Почувствовав весь драматизм надвигающегося финала, зал затаил дыхание. Я внутренне напрягся, как стальная тетева, превратившись в сплошной комок нервов. Ми-ми трепетала. (О, моя бедная, моя дорогая Ми-ми!) Обнаженные танцовщицы испуганной стайкой сбились возле эстрады.

С улицы донеслось громкое завывание сирен.

– Фараоны! – завопил верзила. – Рвем когти!

Размахивая тростью, человек в черном котелке закричал:

– Смываемся! Нам ни к чему неприятности с легавыми! Сбор в кабаре «ветвистые рога!»

Перед тем как убежать, верзила мрачно изрек:

– На этот раз тебе снова повезло, красавчик! Но погоди, мы с тобой еще поквитаемся.

Громко топая сапогами, в таверну ворвалась рота полицейских в стальных касках, с автоматами наперевес. Громил из кабаре как ветром сдуло. Ко мне подошел офицер в бронежилете и козырнул:

– Майор Скроцени. У вас какие-то проблемы, сэр?

– О`кей, все в порядке,– сказал я. – Благодарю вас.

Майор пристально взглянул на меня:

– Вы уверены в этом, сэр?

– Абсолютно.

– А у дамы?

Полицейский перевел пристальный взгляд на трепещущую Ми-ми.

– О, да… Благодарю,– Ми-ми всплеснула рукам. – Ах, как здесь душно!

Она упала в обморок.

Я мужественно подхватил ее в свои стальные объятия.

– Ну, что ж, честь имею,– капитан приставил два пальца к уху.

Он свистнул в свисток, и полицейские убежали. Мы с Ми-ми вышли на свежий воздух. Высоко в небе сияли звезды.

Степановка – Село под Херсоном, в котором находится больница для душевно больных.

 

Продолжение 1

Продолжение на сайте ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ 

{gallery}12_gl{/gallery}

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) В мирах Лапшина Tue, 14 Nov 2017 16:45:50 +0000
Глянцевый период, предположение 1 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/157-glyantsevyj-period-predpolozhenie-1 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/157-glyantsevyj-period-predpolozhenie-1

gl 8

2

Еще несколько таких больных – и мне самому понадобиться помощь психиатра, подумал я. Одни сумасшедшие пишут свой вздор, другие – его читают. В итоге больные прут ко мне косяками.

Желая проверить, насколько устойчив бред моего пациента, я спросил:

– А что же блондинка?

– Какая блондинка? – встрепенулся Лапшин.

– Ну, как же,– напомнил я. – Вы сняли ее с дерева и накинули на ее округлые, словно изваянные из белого мрамора плечи свой синий клетчатый пиджак…

– Ах! Вы об этой! – больной заерзал на стуле. – Должен заметить вам, молодой человек, что она была чертовски хороша собой! Это было ангельское создание в возрасте семнадцати лет с кудрявой головой и нежной бархатистой кожей.

– А каким образом оно оказалось на дереве?

– Представьте себе, именно этот вопрос задал ей и я!

– И что же она?

– Она побледнела, как смерть. «Ах, не спрашивайте меня! – лепечет. – Не спрашивайте меня ни о чем!» И в плач! Понимаете? Слезы ручьями текут, губы вздрагивают, зубы клацают! Не удержалась, бросилась мне на грудь. Мне страшно, шепчет. Спасите меня, Федор Иванович. Защитите меня, Федор Иванович! Ах, он убьет меня! Убьет!»

– Кто – он? – спросил я, обнимая ее за плечи.

Малышка вскинула на меня лихорадочно блистающие глаза и истерично выкрикнула:

– Мусье Шульц!

Она в ужасе отпрянула от меня, сунув в рот свой кулачок и закусив его своими очаровательными зубками. Я прижал беззащитную крошку к своей широкой груди и попытался ее утешить. Через какое-то время она понемногу пришла в себя и, наконец, заметила, что стоит передо мной в одном пиджаке. Ой, говорит. Извините. И рукою прикрылась.

Больной округлил глаза и погрузился в молчание, которое, как я уже знал, могло затянуться надолго.

– И что же дальше? – поторопил его я.

– Представьте себе, ничего,– хмуро проронил Лапшин. – Не думаете же вы, что я мог воспользоваться ситуацией?

– Но…

– Никаких но! – больной строго погрозил мне пальцем. – Я снял штаны и…

– И?

Лапшин пожевал губами:

– И протянул их своей очаровательной малютке. Они, правда, оказались ей несколько великоваты, но все же могли защитить ее от ночной прохлады и нескромных взглядов уличных зевак.

Вскоре мы уже шагали по извилистой тропинке. Стояла гробовая тишина. Лишь изредка под нашими ногами хрустела жухлая трава, да где-то вдали звонко кричал филин.

– Так кто же он, все-таки, такой? – нарушил я хрупкое молчание ночи.

– Кто?

– Мусье Шульц?

Она упрямо замотала головой:

– Нет! Этого я не могу сказать!

Я замедлил шаги.

– Что ж, дело ваше… Кстати, вам, в какую сторону?

Она махнула рукой:

– Туда!

– А мне – сюда. Счастливо оставаться.

Я двинулся указанном направлении. Она схватила меня за рукав:

– Постойте! Неужели вы бросите меня одну?

Я саркастически улыбнулся, и мои зубы сверкнули в темноте:

– А вы как думали? Или вы воображаете, что я испытываю телячий восторг оттого, что меня используют вслепую? Чтобы помочь вам, я должен знать все!

Катя закусила губу, и узкие стрелки ее бровей сосредоточенно надломились. Мне показалась, что я слышу, как напряженно крутятся шарики в ее голове.

– Ладно! – вскричала она, отчаянно взмахнув рукой. – Возможно, я делаю самую большую ошибку в своей жизни, но у меня не остается иного выбора: я вынуждена довериться вам.

– Вот так-то лучше,– одобрительно заметил я. – Итак, начнем от печки: кто этот тип?

– Мусье Шульц?

– Да. Чем он промышляет?

– Точно не знаю. Кажется, заворачивает крупными поставками героина и марихуаны на континент. Кроме того, он имеет свои интересы в порнобизнесе. Замешан в ряде грязных дел, связанных с похищениями детей и торговлей крадеными брильянтами. Полиция уже давно охотится за ним, но пока ей не за что ухватиться.

– И чем же это вы сумели так настроить его против себя?

– Он пожелал сделать меня одной из своих наложниц! А я – осмелилась ему отказать!

– Всего-то?

– О, вы не знаете мистера Шульца! – воскликнула Кэт. – Это – настоящий тиран. Его желание – закон для всех. И нарушителей своей воли он строго наказывает в назидание остальным членам шайки.

Мне показалось, что она что-то недоговаривает, но я решил вернуться к этой теме чуть позже.

– Ладно,– сказал я. – Как к нему подобраться?

– Никак. Те, кто пытался сделать это, уже давным-давно покоятся на кладбище.

– И все-же? Что вам известно о его контактах?

– Только одно. Он работает в паре с Чарли. Но Чарли – в недосягаемости. Это – слишком крупная шишка.

– Но даже самая крупная шишка не может обходиться без помощников,– резонно возразил я. – Скорее наоборот: чем крупнее босс – тем многочисленнее у него штат.

Катя задумалась…

– Пожалуй, вы правы. Есть один человек... Его доверенное лицо. Он нигде не светится, и Чарли использует его лишь в самых редких случаях.

– Его имя?

– Вам лучше этого не знать!

– Вот что, моя милая девочка: раз вы уже вступили на путь чистосердечных признаний – пойте дальше. Давайте не будем играть в кошки-мышки.

Катя вскинула на меня встревоженные глаза:

– Не ввязывайтесь в эту игру! Поверьте, это очень опасные люди! Если они узнают, что вы копаете под них – вам конец.

– Ничего,– беспечно заметил я. – Как нибудь выкручусь. Так что давайте, выкладывайте. От А до Я!

– Я знаю лишь его кличку,– сказала Катя неуверенным тоном. – Как-то в разговоре с мусье Шульцем Чарли назвал его Лесником. По-моему, через этого-то Лесника они и прокручивают все свои самые темные делишки.

– Ну, что ж,– сказал я. – Лесник, так Лесник. Надо же с чего-то начинать. У вас имеются какие-нибудь идеи насчет того, где его можно найти?

– Только одна…

– Хорошо. Запомните ее. Вы расскажете мне о ней чуть позже. А сейчас вам необходимо привести себя в божеский вид. Не можете же вы разгуливать по городу в этом маскараде?

Катя смущенно потупилась. Она была очаровательна в моем мужском наряде, и мне приходилось прилагать немалые усилия к тому, чтобы казаться равнодушным к ее женским прелестям.

– Гм… Ке-хе, ке-хе… Постойте-ка, я подверну вам ваши штанины,– сказал я. – А не то еще, не ровен час, запутаетесь в них и упадете.

Я присел на корточки и закатал брюки на ее прелестных ножках.

– Вот так-то лучше,– сказал я, выпрямляясь. – Где вы живете?

– Тут, рядом.

Я пошевелил шариками в своей голове.

Возможно, там ловушка? Хотя вряд ли: ведь эти типы думают, что она все еще висит на сосне. Зачем же им расставлять ей силки в ее собственном доме? К тому же, я рассчитывал задержаться там не надолго: как только Катя переоденется во что-нибудь подходящее, мы тут же смоемся.

Шарики в моей голове завращались с бешеной скоростью.

– Ладно, пошли!

Я взял ее под руку, зорко всматриваясь в ночную тьму. На мне были черные трусы и белая рубаха с бабочкой. Катя шагала по тропе босиком, залитая лунным светом.

Дом моей спутницы оказался в двух шагах от парка. Катя жила на седьмом этаже, и нам пришлось взбираться вверх по полутемной лестнице, поскольку лифт не работал.

Около двери под номером 77 мы остановились. На лестничной площадке, освещенной тусклой, засиженной мухами лампочкой, не было ни души. Катя достала ключ из-под коврика и вставила его в замочную скважину.

И тут меня охватило предчувствие нависшей опасности. Предчувствие, которое меня еще ни разу не подводило.

Я легонько отстранил девушку и припал ухом к дверному полотну. Внутри было тихо, как в морге. Я осторожно провернул ключ в замке и бесшумно скользнул в прихожую. Катя кралась за мной на цыпочках.

Я повернул налево.

Мне никогда не доводилось бывать в Катиной квартире, однако я отлично знал планировку этих домов. Все они строились по единому типовому проекту: направо кухня, напротив нее – комната, а на левой руке по коридору – гостиная.

Я вошел в гостиную и протянул руку к выключателю.

Вспыхнул свет.

Посреди комнаты, в черном кожаном кресле, с револьвером в руке, нацеленным мне в живот, сидел бритоголовый мужчина. Желтый череп незнакомца поблескивал в лучах хрустальной люстры, словно огромный бильярдный шар. На блестящей поверхности изящного секретера лежала его засаленная шляпа.

Я заворожено смотрел в черный зрачок пистолета, когда за моей спиной раздался злорадный голосок:

– Ну что, попались, субчики!

Я обернулся.

В дверях стояла женщина с копной рыжих волос и лихорадочно блестящим взором. Она была худа, как щепка и едва держалась на ногах: по всей видимости, накачалась наркотиками, по самые уши… Рыжая ведьма грубо впихнула Катю в комнату и злобно ткнула мне пистолет под ребро:

– Давай, проходи! А то мы вас уже заждались!

Мне не оставалось ничего иного, как подчиниться приказу этой сумасшедшей куклы. В этот момент хлопнула входная дверь. Послышались чьи-то шаги, и в гостиную вошел чернявый человек со зверской рожей неандертальца. На нем был модный бежевый пиджак с укороченными рукавами, под которым виднелась бордовая тенниска. Крепкую загорелую шею незнакомца обвивала золотая цепь, на мочке правого уха висела серьга, а на волосатой кисти левой руки поблескивал дорогой массивный браслет. Блестящие волосы этого дикаря были заплетены в косичку. В руке он сжимал наган.

– Ну что? – спросил у него лысый. – Все чисто?

– Порядок! – усмехнулся питекантроп. – Я обошел все вокруг. Нигде не души.

Голос у него был низкий, бархатистый. Во всей его повадке чувствовалось нечто хищное и грациозное, как у пантеры. Такие типы обычно нравятся женщинам – разумеется, особого сорта – и, иной раз, они просто сходят по ним с ума.

– Тогда начнем наше собрание,– распорядился лысый. – Тем паче, что все в уже сборе, и мы можем спокойно обсудить наши дела. Повестку, думаю, мне оглашать не стоит? О ней и так все знают.

Пока эти двое чесали языками, я обвел комнату цепким взглядом.

Лысый небрежно развалился в кресле. За его спиной возвышался высокий стеллаж, набитый множеством горшков, фарфоровых безделушек и книг. Окно и балконная дверь располагались слева от меня, но прорываться через них было бы чистым безумием – слишком большая высота! Путь назад отрезан подручными лысого. Помощи ждать не от кого. Итак, мы с Катей попали в западню!

– Однако вынужден сделать вам замечание,– лысый погрозил нам пальцем с видом доброго дедушки, заглянувшего на огонек к своим внучатам. – Где это вы разгуливали до сих пор? Да еще в таком экстравагантном виде, а?

– Любовались луной,– брякнул я, стараясь выиграть время.

Лысый потер пальцем пухлую губу и наклонил голову вбок, чтобы получше рассмотреть меня:

– Умник! – сказал он. – Смотрите-ка, нам опять попался умник! Ну, что ты будешь делать с этими умницами, а? Одна морока от них.

Он корчил из себя великого босса, однако был не в меру жирным и неуклюжим. Наверняка, у него были проблемы с рефлексами. Если бы не его пушка…

– Ну, давай, рассказывай, парнишка, откуда ты вылупился такой прыткий? – усмехнулся босс.

– Мама родила,– обронил я.

Лысый сокрушенно покачал головой:

– Жаль! Очень жаль. Я вижу, ты так и не уяснил, с кем имеешь дело! Ну-ка, Лесли, вразуми его.

Питекантроп небрежно перебросил пистолет из правой руки в левую и, держа меня на мушке, нанес сокрушительный удар кулаком мне под дых. Я согнулся пополам, как циркуль, обхватив живот руками; у меня перехватило дыхание, и глаза полезли из орбит. Похоже, кулак этого монстра был отлит из чугуна:

– И это только разминка,– нравоучительным тоном заметил питекантроп. – Концерт только начинается! Дальше будет еще интересней.

– Не следует быть слишком умным,– вставил лысый. – Медаль «За отвагу» ты все равно тут не получишь. Так что лучше быть пай-мальчиком, и не рыпаться. Ну-ка, Лесли, надень на этого Рембо браслеты и сделай ему бобо. Возможно, после этого он станет покладистей. А потом мы займемся его подружкой.

Лесли осклабился. Он сунул пистолет за пояс и извлек наручники из кармана своего пиджака. Это меня устраивало: я уже пришел в себя, но продолжал старательно имитировать полное отсутствие воли. Лесли со снисходительным видом протянул мне наручники и произнес:

– Протяни-ка свои лапы, дружище.

Я послушно вытянул руки вперед. Питекантропу осталось лишь защелкнуть браслеты на моих запястьях, когда я резким движением отвел руки в стороны, ухватил его за плечи и сделал молниеносную подсечку. Лесли, удивленно хлопнув глазами, оказался лежащим на полу.

В этот момент лысому следовало не пересчитывать ворон за окном, а использовать оружие по своему прямому назначению. Если бы он пальнул в меня сразу же – я бы тут же отправился к праотцам. Но вместо этого он начал растерянно подниматься с кресла, недоуменно мигая глазами. А я, в высоком и длинном прыжке ногами вперед нанес ему сокрушительный удар пяткой в лоб. Главарь шайки плюхнулся обратно в кресло, как куропатка в дырявое гнездо. Гнездо перевернулось вместе с куропаткой, и ударилась о стеллаж. Ноги лысого взмыли вверх, и я увидел на его жилистых волосатых ногах черные лакированные туфли и носки с красными ромбиками. Одновременно с этим стеллаж пошатнулся и рухнул на предводителя банды, погребая его под обломками горшков, разнокалиберных книг и всевозможных безделушек.

Грянул выстрел, и неандерталец вскочил на ноги. Но тут же снова повалился на пол – это Катя огрела его горшком по голове. Рыжая фурия с диким хохотом и безумными глазами палила из револьвера во все стороны.

– Уходим! – рявкнул я Кате, сбивая с ног обезумевшую ведьму.

Катя схватила с секретера красную сумочку из крокодиловой кожи и помчалась вслед за мной. Я выскочил на площадку. По лестнице взбегал еще один Маугли, размахивая пистолетом. Не мудрствуя лукаво, я зацедил ногой по его лошадиной физиономии, и он поскакал вниз по ступенькам, подпрыгивая на них, словно резиновый мячик.

Мы с Катей скатились вниз по полутемной лестнице. У подъезда стоял ярко красный БМВ.

– Ключи! – зарычал я Кате.

Она выхватила из своей сумочки ключи от зажигания и бросила их мне. Я поймал их на лету, распахнул дверцу машины и прыгнул за руль, как всадник в седло. Взревел мотор, и БМВ, отчаянно скрипя тормозами, лихо развернулось на крохотном пятачке. Я распахнул дверцу перед своей очаровательной беглянкой: карета подана, мисс! Красотка плюхнулась на сиденье рядом со мной; Сзади послышались пулеметные выстрелы: та-та-та-та! Я надавил на газ, и машина рванула в неизвестность.

Мы мчалась по сонным улочкам ночного города. На хвосте у меня сидел черный Ягуар. Он начал преследовать нас еще от церкви Сент-Антуан и в иные моменты наседал мне на самые пятки.

В зеркале заднего обзора я заметил, что за рулем сидит человек в черных зеркальных очках, с длинным и неподвижным, как застывшая маска, лицом. Рядом с ним находился бородатый тип с цветастой повязкой на лбу.

Кто были эти люди в черном Ягуаре?

Непохоже, чтобы они были из банды лысого. Скорее, это ребята Чарли или мусье Шульца. Впрочем, хрен редьки не слаще: если они сумеют добраться до нас раньше, чем мы сумеем улизнуть…

Сзади послышались выстрелы. Пули прошили мой старенький БМВ, просвистев у меня над самым ухом. Я выхватил из-за пазухи кольт 38 размера и послал им несколько свинцовых гостинцев. Ягуар пошел юзом, кувыркнулся в воздухе и, врезавшись в бензоколонку, оглушительно взорвался, взметнув к небу сноп кроваво-красного огня.

Из соседних улиц высочило два мотоциклиста в желтых шлемофонах! Что ж, повеселимся!

Я мастерски бросил машину на боковые колеса и резко свернул в узкий переулок. Мотоциклисты пронеслись мимо. Проскочив переулок, я вылетел на семьдесят седьмую авеню. Из-за угла выехал длинный бензовоз, блокируя проезд. Я виртуозно развернулся у его капота и помчался в обратном направлении. Из окна бензовоза высунулся ствол автомата, и мне вдогонку хрипло залаяла длинная пулеметная очередь. С другой стороны улицы путь перекрыл оранжевый КАМАЗ! Я крутанул руль вправо. Машина, с ужасным визгом, пошла юзом. Стиснув зубы, я вжался в сиденье и рванул вниз к набережной по гранитным уступам лестницы. Бледная, как накрахмаленная простыня, Катя впилась мне когтями в плечо и завизжала безумным голосом:

– Что ты делаешь? Мы пропали! Пропали!

– Прекрати! – зарычал я, как разъяренный лев, пытаясь стряхнуть со своего могучего плеча свихнувшуюся девчонку.

Позади нас снова появились мотоциклисты! Один из них, в высоком прыжке перелетев через руль, шмякнулся о ступеньки лестницы и покатился вниз вместе со своим искореженным мотоциклом. Но двое других дышали мне в затылок! Достигнув конца спуска, я свирепо развернулся, сметая со своего хвоста какие-то палатки и лотки уличных торговцев. Один из мотоциклистов, поскользнувшись на банановой кожуре, со всего маху ляпнулся в витрину магазина колесами вперед; зазвенел дождь стеклянных осколков.

Вновь засвистели пули над моей головой! Я высунул руку с береттой из окна и огрызнулся. Один из рокеров вильнул в сторону и вылетел из седла, срубив головой ствол высокого тополя. Однако двое других мотогонщиков наседали мне на пятки! Грозно рявкнув в темноту ночи, моя беретта выплюнула еще несколько смертоносных пилюль и умолкла – окончились патроны! Я бросил в окно ставшее бесполезным оружие, выхватил из-под сиденья лимонку и выдернул зубами чеку!

За нашу Советскую родину! За товарища Сталина! Ур-ра!

Я швырнул гранату за капот! Позади моего БМВ грозно ухнул оглушительный взрыв, разметая куски железа и обугленные фрагменты человеческих тел в радиусе пятидесяти пяти километров!

– Уходим! Мы уходим! – радостно завопила Катя, дико хлопая в ладоши.

Она повисла у меня на шее, покрывая горячими поцелуями мою шершавую небритую щеку.

– Прекрати! Ты мешаешь мне управлять машиной! – свирепо рычал я, пытаясь стряхнуть с себя ликующую девчонку.

Мы выскочили к мосту через Гудзон. Однако праздновать победу было еще рановато. Позади нас появился джип с открытым верхом! Рядом с водителем торчал какой-то тип в полосатом халате с гранатометом на плече. Успеем ли мы проскочить через мост? Створки многотонной стальной конструкции медленно ползли верх, пропуская белый теплоход. Из жерла гранатомета, словно из пасти дракона, вырвался сноп огня и грянул выстрел. Я ударил по тормозам, и машина остановилась, как вкопанная. Снаряд со свистом перелетел через крышу БМВ и разорвался в трех метрах от его капота, взметнув к небесам ливень бетонных осколков. Гулко задрожала Земля; из трубы теплохода вырвалось белое облако пара, и раздался хриплый протяжный гудок. Я крутанул руль, лихорадочно объезжая воронку, и рывком бросил машину вперед. Половинки моста неуклонно поднимались! Я мчался вперед, как штормовой ветер! Грянул еще один выстрел! Тонко запел снаряд. Он разорвался, не долетев до нас каких-нибудь трех метров! «Это конец! Нам конец!» – истерично завопила Катя, бросаясь мне на шею. Я стиснул зубы. Мое мужественное лицо окаменело, как гранитная маска. Глаза бесстрастно смотрели вдаль. Створки моста уже поднялись почти на сорок пять градусов; под капотом нашей машины блеснула вода! Катя вцепилась мне когтями в плечо и с диким воплем забилась в истеричных конвульсиях. Я потянул штурвал на себя и машина прыгнула через разверзшуюся под ее колесами пропасть…

Лапшин вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

– Мы съехали на обочину и остановились,– осевшим голосом заключил он. – Я приоткрыл дверцу машины и закурил. По обе стороны дороги росли высокие деревья. Вокруг не было ни души.

До сих пор не пойму, как мне удалось провернуть этот трюк – перелететь на другую сторону моста и оторваться от погони? Но, так или иначе, мне это удалось, и я оставил с носом всю эту дикую свору.

– Странно,– задумчиво продолжил он,– но ни в квартире у Кати, под дулами Лысого и его банды, ни потом, когда я уходил на своем стареньком БМВ от преследования крутых парней под обстрелом гранатомета и иных видов боевого огнестрельного вооружения, я не чувствовал ни малейших признаков страха или волнений. Мои нервы были натянуты, как стальные канаты, и я с ледяным хладнокровием думал лишь о том, как поступить в следующий миг. Более того: мне казалось даже, что это действую не я, а какой-то другой человек – настолько мои эмоции были отрешены от происходящих событий. Но потом, когда опасность миновала, стали возвращаться и чувства. Постепенно до моего сознания начало доходить, что мы с Катей были на волосок от гибели. Но эта мысль, как ни странно, почему-то не вдохнула в меня оптимизма. Напротив того, я вдруг почувствовал страшную депрессию.

- Да, подумал я, вглядываясь в бледное лицо своего пациента,- хорошенький укольчик чего-нибудь укрепляющего ему бы сейчас явно не повредил.

- Итак,­- продолжал больной, глядя перед собой стеклянными глазами. - После того адского прыжка через реку, я выехал за городскую черту и покатил по шоссе с умеренной скоростью. Потом свернул на одну из проселочных дорог. Какое-то время я двигался наудачу. И вот теперь решил сделать остановку.

– Что это? Вы ранены? – сказала Катя, заметив кровавое пятно у меня на плече.

Я выпустил из своих легких струю табачного дыма и беспечно ответил:

– Да вроде бы нет...

– А это что? – спросила она.

Я удивленно вскинул брови:

– Где?

– Да вот же! Ваше плечо!

– Ах, это… Пустяки, царапина...

– Я так не думаю,– сказала Катя. – Рана может быть опасной! Надо бы ее промыть и обработать. Иначе может начаться гангрена.

– Чепуха,– небрежно возразил я. – На мне все заживает, как на собаке.

– Ну, нет,– сказала Катя. – Я не позволю вам так рисковать. Тем более после того, что вы для меня сделали. Давайте-ка, я перевяжу вам вашу рану.

Она достала из крокодиловой сумочки флягу пшеничного виски и промыла мою рану. Затем разорвала сорочку у себя на груди и перевязала мне плечо.

– Вот так-то лучше,– сказала Катя, нежно прикасаясь пальчиком к моей шершавой небритой щеке. – И не смейте мне перечить! Теперь я буду ухаживать за вами – нравится вам это, или нет.

– Как скажете, мисс,– сказал я.

Мы допили из фляги оставшееся виски.

– Теперь вы должны меня слушаться,– сказала Катя. – Потому что я…

Она запнулась, смущенно потупив свою прелестную головку. Я недоуменно приподнял левую бровь:

– Вы... что?

Теперь она почему-то начала сердиться:

– Потому что я не хочу вас потерять, осел вы эдакий!

Вот и пойми этих женщин! Даже и не пытаться не стоит!

– Ведь вы же это хотели услышать, да? – заливаясь румянцем, задиристо выкрикнула она. – Вот вы и услышали это! Добились своего?! Довольны?

– Ладно, ладно,– сказал я, выставляя руку ладонью вперед. – Не стоит так горячиться. У нас еще будет время потолковать на эту тему. Давайте-ка лучше поразмыслим, как нам выкрутиться из всей этой кутерьмы. Ведь ваши приятели, похоже, взялись за нас всерьез, а?

Она закусила губку, нахмурив свой прелестный лобик.

– Помнится, вы что-то там упоминали о Леснике? – продолжал я.

– И что же? – она взглянула на меня, словно затравленный зверек.

– Я бы хотел наведаться к этому парню в гости.

Девушка подняла на меня свои голубые глаза. Они были полны неподдельного страха:

– Вам что, уже надоело жить?

Я начал заводиться:

– Да как вы не можете понять: мы должны сыграть на опережение! В этом – наш единственный шанс. Что толку сидеть, сложа руки?

– А какой резон лезть тигру в пасть? – заспорила она. – Почему бы нам ни залечь на дно? Не затаиться? Я знаю одно местечко, где и сам черт нас не найдет. А потом, когда уляжется вся эта заваруха, мы начнем действовать.

– Да потому, что эти парни – профи! – объяснил я. – И они достанут нас даже со дна морского! Прятать голову в песок, подобно страусам, не замечая возникшей опасности, – не лучшая тактика наших условиях.

Я стрельнул окурок в окно. Мое чело прорезала суровая складка:

– Мы должны нанести удар первыми!

– Ладно,– сказала Катя, глядя на меня с немым обожанием. – Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Мне тоже хотелось бы в это верить.

Девушка открыла сумочку из крокодиловой кожи и извлекла из нее потрепанную карту. Она расстелила ее у себя на коленях. Я достал фонарик из отделения для перчаток, и посветил ей.

– Смотрите: вот это – заброшенная ферма старого Деррика,– пояснила Катя. – Это – йоркширский лес. А это – непроходимые топи. А вот (она поставила крестик на карте карандашом для губной помады) – сторожка лесника.

– Так чего же мы тут тогда торчим? – сказал я, пожимая плечами.

В этот момент в небе появился вертолет. Не знаю, пролетал ли он тут случайно, или же у него были какие-то причины. Например, розыск двух беглецов – мужчины крепкого телосложения и очаровательной блондинки с фигурой мисс Вселенная?

Я решил не искушать судьбу: мы выскочили из машины и углубились в чащу леса.

{gallery}gl_2{/gallery}

Продолжение

Продолжение на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) В мирах Лапшина Fri, 17 Nov 2017 18:40:23 +0000
Глянцевый период, продолжение 2 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/160-glyantsevyj-period-prodolzhenie-2 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/160-glyantsevyj-period-prodolzhenie-2

gl 2

3

…Я раздвинул кусты папоротника и увидел поляну, залитую лунным светом. На поляне стояла бревенчатая хижина лесника. Где-то пронзительно ухнул филин... Я уже хотел, было выйти из своего укрытия, как вдруг послышался хруст ломаемых веток, и на поляну вышло пятеро человек…

Все шестеро были в серебристых комбинезонах! Один из них, похоже, был горбун. Группа остановилась неподалеку от озера и стала о чем-то тихо совещаться. Но вот главарь негромко отдал какое-то распоряжение, и все принялись раздеваться. Через пяток минут они уже стояли у ручья в одном исподнем. Горбун снял со спины рюкзак и извлек из него костюмы. Неизвестные переоделись. Затем горбун сложил комбинезоны в опустевший рюкзак, приладил к нему камень и зашвырнул амуницию подальше в озеро. Он подал знак – и его люди рассеялись по лесу. Горбатый главарь кошачьим шагом прокрался к хижине лесника и трижды постучал в маленькое оконце. Тихо скрипнула дверь. На пороге появился рослый бородач с берданкой на плече. Мы с Катей напрягли слух.

– Я от Чарли,– сообщил горбун. – Со мной шустрые ребята.

– Сколько?

– Шестеро. Ты можешь их пристроить?

– На долго?

– На три дня.

– Что, новое дельце, а?

– Это тебя не касается.

– Ладно, ладно! Я в чужие дела нос не сую,– миролюбиво проворчал Лесник.

– Так что?

– Ладушки. Но это будет стоит тебе пятьсот баксов.

– Заметано, – сказал горбун.

– Как там Чарли? – справился лесник.

– А что ему сделается? – ухмыльнулся горбатый. – Живет – хлеб жует.

– Все так же курит египетские сигары, а? И носит свое смешное пенсне и рыжие бакенбарды?

– Да ты чего, парень, рехнулся? Где это видано, чтобы Чарли носил пенсне с бакенбардами? Он что, похож на клоуна?

– Я этого не говорил.

– Проверочку решил мне устроить, а? Мне, херр Цоллеру?

– Ладно, ладно,– лесник пошел на попятную. – Не стоит так кипятиться, братишка. Меня ведь тоже понять можно. Вам-то что? Живете там, как у Христа за пазухой. А тут торчишь у черта на рогах. Каждую ночь архангелов в гости ждешь!

Горбун похлопал сторожа по плечу:

– Ладно, старина, не ворчи. Вот сделаем дело – и айда в теплые страны! Будут тебе и девочки на заказ, и шелковые кальсоны. Давай-ка отойдем маленько. Потолковать надо.

Они направились в сторону зарослей ежевики. Лесник шагал впереди, освещая тропинку летучей мышью. Блеклый луч фонаря плясал у него под ногами. Со стороны болота раздался протяжный крик филина.

Мужчины остановились у куста брусники, в двух шагах от нас с Катей. На сером фоне неба отчетливо вырисовывался ватник лесника с берданкой на плече и волнистая спина горбуна.

– А ты уверен,– спросил горбун, опасливо озираясь по сторонам,– что здесь можно говорить?

– На все сто,– сказал сторож и махнул рукой на кусты, за которыми притаились мы с Катей. – Гиблые места! На тысячи миль нет ни одной живой души!

– Ладно,– сказал Горбун. – Слушай внимательно. Операция «Пегас…»

– Апх-чи! – громко чхнула Катя.

Горбун вцепился леснику в бороду.

– Скотина! Так мы здесь не одни! Ты нас подставил!

Он заорал:

– Засада!

– Но, господин герр Цоллер…– залепетал лесник, срывая двустволку с плеча. – Это просто бурундук. Их тут – полным-полно.

– Молчать! – рявкнул горбун. – Стикс! Крамер! Шварц! Ко мне! Остальным – оставаться на местах!

Трое головорезов, с пистолетами наперевес, бросились к горбуну.

– Прочесать местность! – распорядился горбун. – Взять этих бурундуков – живыми или мертвыми!

Стикс и Крамер стали огибать кусты волчьих ягод. Шварц, с автоматом у груди, прикрывал их с тыла.

– Тут никого нет! – крикнул Стикс. – Все чисто!

– Наверное, белка! – сказал Лесник. – Собирает орехи.

Крамер выхватил пистолет и разрядил всю обойму в кусты. Пули просвистели у наших ушей, взрыхлив землю.

– Теперь-то уж тут точно никого нет,– усмехнулся Крамер. – Если кто-то и был, то уже отправился к праотцам.

– Пч-хи! – чихнула Катя, клацая зубами от холода.

– Они здесь, в кустах! – закричал херр Цоллер. – Не дайте им уйти!

Подручные горбуна, словно цепные псы, бросились в кусты можжевельника. Вокруг нас тонко запели пули: «Фьють! Фьють»

– Не стрелять! – завопил горбун. – Взять их живыми!

– Бежим! – крикнул я Кате. – Нам нельзя терять ни секунды!

Девушка схватилась рукою за грудь.

– Ах, не могу! У меня колет в боку!

Возможно, она ранена, подумал я.

– Ну, давай, девочка, давай, милая! Нам надо оторваться от этих грязных субъектов! – умолял ее я. – Давай, хорошая! Ты же можешь, я знаю!

Рядом раздался топот многочисленных ног. Катя легонько толкнула меня кулачком в грудь:

– Уходите! Спасайтесь!

– А вы?

– Я останусь тут!

– Ну, нет, моя крошка, так дело не пойдет,– сурово ответил я, взваливая Катю на плечо. – Мы уйдем вместе.

– О, нет, нет! – взмолилась Катя. – Уходите один! Я не хочу быть вам обузой! Ах! Вместе нам не уйти.

– Ничего,– сказал я. – Бог не выдаст, свинья не съест…

– Господин херр Цоллер, я вижу их! – размахивая берданкой, закричал лесник. – Они здесь!

Я сделал еще один шаг и провалился в волчью яму. Когда я очнулся, Катя лежала у моих ног. Я опустился перед ней на колени и легонько похлопал ее по безжизненным щечкам. Девушка открыла затуманенные глаза.

– Ах, это вы,– пролепетала она, глядя на меня блуждающим взором. – Мне нужно сказать вам так много…

Она обвила мою шею трепетными руками, заливаясь слезами.

– И мне тоже,– осевшим от волнения голосом пробасил я, прижимая девушку к своей широкой мужественной груди.

По моим щекам заструились скупые мужские слезы.

Сквозь заросли ежевики, в нашу волчью нору едва пробивался слабый лунный свет.

– Ах, молчите! – Катя прикоснулась к моим устам нежными пальчиками. – Не говорите мне ничего!

– Значит ли это, что я должен молчать о своих чувствах?

– А разве для этого нужны слова? – девушка счастливо улыбнулась. – Я и так уже давно обо всем догадалась.

– И вы… – замирая от волнения, спросил я. – Вы одобряете мои чувства?

– О, да! – сказала Катя, лишаясь чувств.

Мы упали в объятия друг друга, и наши уста сомкнулись в сладостном поцелуе.

– Значит, я могу надеяться? – спросил я, размыкая уста и все еще не веря своему счастью.

– Э-ге-гей! – раздалось над нашими головами. – Где они? Они же только что были тут!

Над нами послышались выстрелы из берданки:

«Бах! Бах!»

– Ищите! – кричал горбун. – Они не могли далеко уйти! Ведь только что они были здесь!

– Карамба! – заорал Крамер. – Куда же они подевались?

– Мы прочесали всю местность,– оправдывался Стикс,– но нигде их не нашли! Эти люди словно сквозь землю провалились!

– Остолопы! – вопил горбун. – Мальчишки! Они опять обвели нас вокруг пальца! И за что только я плачу вам деньги?

– Но, господин херр Цоллер,– заикаясь от волнения, оправдывался лесник. – Ребята уже сбились с ног! Мы делаем все, что в наших силах. Но этот человек в черных трусах – сущий дьявол!

Катя открыла рот, чтобы чихнуть.

– Ап… – Я молниеносно зажал ее нежные губки своей широкой шершавой ладонью.

– Ироды! – бушевал горбун, паля во все стороны из наганов. – Слюнтяи! Олухи царя небесного!

Он сорвал с себя шляпу и стал яростно топтать ее ногами, ревя от бешенства.

– Догнать! Связать! О, Майн Гот!

– Не извольте беспокоиться, ваш бродь,– угодливо залебезил лесник. – Все будет сделано в наилучшем виде! Ну, что стоите, разинув рты, сукины дети?! – напустился он на бандитов. – Не слышали, что господин херр Цоллер приказал? Догнать! Связать! Живо! Марш!

Он выстрелил из берданки.

В лесу раздался дробный перестук убегающих ног. Я отнял руку от губ бедной девушки. Она уже не дышала.

Я помахал у ее лица рукой. Тщетно. Малышка по-прежнему не подавала никаких признаков жизни. Я легонько пощекотал ей под мышками. Это сработало.

– Пхчи! – чхнула Катя, приходя в сознание.

– Ну, слава тебе господи, жива! – обрадовался я.

Она посмотрела на меня мутными блуждающими глазами.

– Где мы?

– Неважно. Вы в состоянии идти?

– О, да! – она оперлась на мое плечо.

– Тогда нам пора сматывать удочки. И чем скорее, тем лучше. Эти типы могут снова вернуться. И уж тогда-то нам точно несдобровать.

Мы тихо выбрались из своего убежища и побрели по тропинке, залитой лунным светом. Крупные листья папоротника хлестали меня по щекам. Я шагал впереди, раздвигая кусты грудью. Катя ковыляла сзади, из последних сил цепляясь за мою руку.

– Я больше не могу! – стонала бедная девушка, держась за бок.

– Мужайтесь, Катя! – приободрял я свою спутницу. – Мы уже почти у цели!

Мои чуткие уши уловили отдаленное блеяние коров. Мы вышли на косогор. С высоты утеса нашим взорам открылось какое-то селение.

– Кажись, оторвались,– сказал я, переводя дух. – Скажите, Катя, в этих местах у вас нет никаких знакомых?

– Да, тут живет одна моя подруга,– сказала Катя. – Раньше она работала вместе со мной фотомоделью. Но потом вышла замуж за одного арабского мультимиллионера и осела в этих краях.

– Значит так,– сказал я. – Сейчас вы пойдете к своей подруге. Поживете там у нее несколько деньков. За это время я сумею уладить кое-какие делишки. Но пока – никуда не высовываться! Залечь на дно – и никому не открывать. Вам ясно? Учтите: это опасно для вашего здоровья. Вечером я позвоню и спрошу: «Это Рита?» Ответите: «Нет, это Света». Услышите: «Простите. Я, кажется, опять что-то напутал». Это будет означать, что все чисто. Через пять минут я буду на месте. Услышите три коротких звонка, и семь длинных. Откроете дверь. Вам все ясно?

– Да.

– Повторите.

Девушка повторила, и я остался удовлетворен ее памятью.

– Если хотите выйти целой и невредимой из всей этой кутерьмы,– еще раз предостерег я Катю,– не открывайте дверь никому, кроме меня! Ни под каким соусом! Понятно?

 

4

Я с беззаботным видом шагал по пятой Авеню, делая вид, что бесцельно слоняюсь по городу. Это, впрочем, не помешало мне засечь одного странного субъекта. Он шел за мной уже с добрых полчаса и прилагал все усилия к тому, чтобы я его не заметил. Но когда такой человек, как я, идет к такому типу, как мосье Шварц, ему не стоит большого труда установить, ведется за ним наружное наблюдение, или же нет. Для этого существуют тысячи способов, известных лишь профессионалам. А я считался в своей конторе профессионалом и, причем профессионалом довольно-таки высокой квалификации.

Так вот, мой хвост был худощавым сивым человеком в черных очках и в круглой соломенной шляпе с красной лентой. Впервые я заметил его на троллейбусной остановке, где он читал Таймс, опершись плечом на фонарный столб и, казалось, не обращал на меня ни малейшего внимания. Затем я обнаружил его в пивной – там он сидел за соседним столиком и угрюмо макал свои сивые усы в пенистую кружку с квасом. А последние сорок семь минут он неотступно следовал за мной на расстоянии 30 ярдов, засунув руки в глубокие карманы своего длинного плаща.

К этому времени я уже довольно долго пропетлял по городу и, надеюсь, сумел притупить его бдительность. Моя ленивая походка, невинные походы в супермаркеты и бистро должны были убедить его в том, что никуда мне от него не деться. Вскоре я заметил, что мой визави стал подолгу задерживаться у витрин гастрономов, и уделять часть своего внимания разглядыванию хорошеньких женщин. Когда до свидания с мосье Жаком оставалось ровно 27 минут, я решил устроить небольшое представление.

Поначалу я решил действовать без особых затей. Просто остановиться у витрины магазина и, поставив ногу на бордюр, склониться над своим ботинком, делая вид, что у меня развязался шнурок. Мой хвост, в таком случае, обычно добросовестно копировал мои действия: он останавливался неподалеку и тоже начинал возиться со шнурками. В этот момент следовало резко развернуться и пойти в обратном направлении. Хвосту не оставалось ничего иного, как продолжать свою возню с ботинками в довольно-таки неустойчивой позе. А мне, проходя мимо него, зацедить ему хорошенько кулаком в зубы и быстро раствориться в толпе.

Этому трюку меня научил в свое время Богомил Райнов, с которым мы вместе выкуривали банды басмачей в горах Килиманджаро. Трюк не отличался особым изяществом и был довольно-таки примитивен и груб, но в определенных ситуациях он неплохо срабатывал. И все-таки, на этот раз я решил отказаться от него.

Во-первых, хвостов могло оказаться и несколько. И отрыв от одного, еще никак не означал, что я благополучно ушел и от всех остальных. (Не говоря уже о том, что при современной технике за мной могло вестись и не только лишь наружное наблюдение!) И, во вторых, при таких действиях, возникала опасность попасть в лапы копам. Конечно, такая возможность, при моей высокой квалификации, практически сводилась к нулю. Но она все-таки существовала. А мне хотелось исключить малейшую оплошность и действовать наверняка. Поэтому я поступил иначе.

Убедившись, что мой хвост прилежно изучает витрину вино водочных изделий, и настолько увлекся этим занятием, что на какое-то время позабыл обо мне, я незаметно нырнул в проходной двор. Быстро проскочив его, я очутился на какой-то тихой улочке и вскочил в торчавшее тут такси.

– В аэропорт, дружище! – крикнул я шоферу. – Да поживей! Опаздываю на самолет!

Шофер – флегматичный, лысый детина в клетчатой кепке, казалось, раздумывал.

– Плачу тройной тариф! – свирепо зарычал я.

Скрипя тормозами, Пежо сорвалось с места. На повороте я оглянулся. Мой сивый хвост беспомощно метался по улице, отчаянно размахивая руками. Ровно через 12 минут головокружительной езды мы были на месте. Тут я взял другое такси:

– На вокзал. И не гони слишком сильно, приятель. Мой поезд отходит в 17-25, и я хочу попасть на него живым.

Ни к чему привлекать к себе внимание этого парня, подумал я. Если полиция пойдет по моим следам, она, возможно, и сумеет вычислить пассажира, заплатившего тройной тариф и мчавшегося в аэропорт, как на пожар (хотя в самом этом факте и не было ничего необычного). Но вряд ли кому-то запомнится прижимистый, расчетливый буржуа, отправляющийся по своим делам на поезде.

На железнодорожном вокзале я пересел в третье такси и дал водителю адрес. Не доезжая до нужного мне дома три квартала, расплатился и вышел. Предварительная проверка убедила меня в том, что хвостов нет. Хотя, конечно, это еще ничего не значило. Меня могли «вести» и более изощренным методом – с космического спутника, например. Хотя, впрочем, в настоящий момент они вряд ли пошли бы на это – такое наблюдение требовало долгих согласований в самых высоких инстанциях и, главное, стоило весьма дорого для швейцарской казны. Скорее всего, они должны были удовлетвориться обычными рутинными методами проверки. Ведь кто я для них такой? Обычный бизнесмен средней руки, приехавший в Брюссель на запах легкой наживы. На всякий случай, я описал три круга вокруг интересующего меня дома. И только после этого поднялся на третий этаж.

Я трижды постучал в дверь – не слишком сильно, но все же достаточно настойчиво, как это обычно делают почтальоны и коммивояжеры.

– Кто тама? – спросил из-за двери приятный женский альт.

– Почтальон,– откликнулся я. – Принес телеграмму из Амстердама.

– Просуньте ее под дверь.

– Не могу,– сказал я. – Мне нужно, чтобы кто-нибудь расписался в ее получении.

– Но мосье Шварца нет дома!

– Тогда распишитесь вы,– сказал я, стараясь придать своему голосу нетерпеливые нотки. – Мне не хотелось бы приходить сюда еще раз. У меня сегодня и так по горло работы.

– Ладно! Подождите секундочку!

Минут через пять дверь приоткрылась и в ней появилась мокрая женская головка с прекрасным выпуклым лбом, над которым, в очаровательном беспорядке, были рассыпаны слипшиеся пряди каштановых волос. Девушка с интересом взглянула на мое тонкое одухотворенное лицо. По всей видимости, мой скромный интеллигентный вид пришелся ей по вкусу. Она одарила меня обворожительной улыбкой и, сделав приглашающий жест рукой, гостеприимно распахнула дверь:

– Прошу, мусье.

На моем лице отразилось невольное восхищение!

Красавица была едва прикрыта махровым полотенцем, и моему взору открывалось довольно много обнаженного тела. И это тело, доложу я вам, было чертовски соблазнительно! У девушки была свежая, изумительной чистоты кожа и гибкая ладная фигурка. Ее прелестные округлости показались мне верхом гармонии и совершенства. Возможно, для некоторых эстетов она и показалась бы чуток полноватой. Но я не эстет. Я голый практик. И мне всегда нравился именно такой тип женщин – породистый, чувственный, утонченный. Если вы, конечно, понимаете, о чем я.

– Входите же, – повторила свое приглашение красавица, довольная произведенным ею эффектом. – И подождите меня в гостиной, пока я приведу себя в порядок. Там, в баре, вы найдете коньяк, бренди, и виски с содовой.

Она пошла в ванную, крутя бедрами и демонстрируя мне свои прелестные ножки. Я проследовал в гостиную. Она была недурно обставлена, как на мой непритязательный вкус. На стенах висели прекрасные гобелены работы Фаберже и Пикассо. Под ногами лежал великолепный паркет из брюссельской березы. Неподалеку от резного серванта в стиле Вампир стояли два элегантных кресла, обтянутых красной крокодиловой кожей. Но нигде я не заметил самого необходимого в жизни современной женщины – телефона. Как же она, в таком случае, связывается со своим парикмахером и болтает с подругами?

Тем временем из ванной послышался шум льющейся воды. Я подошел к окну и слегка отдернул тяжелую портьеру. Несмотря на предпринятые мною меры предосторожности, перед домом уже торчало два шпика. Один старательно пялился на витрину магазина с нижним женским бельем, другой делал вид, что выгуливает собачку.

Я подошел к бару и испытал, как открываются его инкрустированные позолотой дверцы, даже не произнеся магического заклинания: «Сим, сим, откройся!» Опыт прошел успешно, и я взял наугад один из пузатых бокалов. Наполнил его виски с содовой. Измерил содержимое добрым глотком. После чего вынул пачку Голиаф и закурил.

Итак, я попал в ловушку.

Кто были мои шпики? Полиция? ЦРУ? ФБР? Или же это люди Цоллера? Ответ на этот вопрос имел для меня принципиальное значение. В том случае, если это были копы, или парни из ЦРУ, у меня еще оставались неплохие шансы вести свою игру. Но если это были парни Цоллера, все становилось намного сложнее. По тому, как шаблонно велось наблюдение, я пришел к выводу, что оно оплачивалось из казны ее величества королевы. Что ж, еще не все потеряно, решил я.

Мои размышления были прерваны появлением очаровательной хозяйки дома. Я придал своему лицу смущенное выражение:

– Тысячу извинений, мисс… Но не могу ли я на секундочку заглянуть в туалет?

– О, ради бога! – воскликнула красотка. – Проходите, не стесняйтесь! Туалет сразу за ванной!

Я одарил белокурую нимфу своей открытой мальчишеской улыбкой и направился к туалету. На пути к нему я по рассеянности заглянул в ванную. И, к своему удивлению, увидел там желтый телефон! Он стоял на маленьком столике с резными гнутыми ножками, среди многочисленных флаконов и тюбиков. Довольно-таки странное место для телефона! Впрочем, у женщин свои причуды. Мне, например, была известна одна экстравагантная дама, которая разводила у себя в ванной карасей.

А вот в туалете телефона не было. И телевизора тоже. Но зато висел портрет Шварцнегера в плавках. Знаменитому киноактеру это вряд ли пришлось бы по вкусу. Впрочем, меня это не касалось.

Я решил, что неучтиво оставлять свою даму надолго одну и вернулся в гостиную. Она стояла у серванта с двумя бокалом янтарной жидкости. Не думаю, что там был компот или кисель. Красотка кокетливо улыбнулась мне и протянула один из бокалов:

– За наше знакомство!

Ее халатик соблазнительно распахнулся, и я увидел упругую белоснежную грудь. Несмотря на мой выразительный взгляд, леди сделала вид, что ничего не заметила.

Я решил внести небольшие коррективы в ее тост:

– За наше близкое знакомство!

Блондинка одарила меня задумчивой улыбкой.

– Осторожнее на поворотах, молодой человек! Мне кажется, вы слишком форсируете события!

Я сдвинул плечами:

– Что делать! Жизнь не стоит на месте! А мне нужно еще так много успеть!

– Похоже, вам это неплохо удается,– заметила девушка, глядя на меня оценивающим взглядом. – Меня зовут Бренда.

Она протянула мне кончики холодных холеных пальцев. Вместо галантного поцелуя, на который она, должно быть, расчитывала, я лишь легонько пожал их:

– Рик.

Девушка мило улыбнулась мне и отпила из бокала маленький глоток. Правила хорошего тона обязывали меня последовать ее примеру. Вот только иногда я забываю о великосветских манерах.

Я приподнял свой бокал и стал задумчиво рассматривать его на свету. Во взгляде Бренды я заметил легкое напряжение.

– Пейте же, Рик,– сказала Бренда. – Или вы боитесь, что вас тут отравят?

Она нервно рассмеялась.

– Всему свое время,– сказал я, ставя бокал на стол.

– Что-то не слишком вы похожи на почтальона,– заметила Бренда. – По-моему, вы такой же служащий почты, как я – английская королева.

– Вы правы,– сказал я. – Вижу, что вас не проведешь. Я к вам от Фреда. И мне нужен мосье Шульц.

– А! Так вы, значит, от Фреда! – она кивнула мне – мол, теперь все ясно. – Он говорил мне о вас. Но зачем вам понадобился мосье Шульц?

– У меня к нему небольшое порученьице,– пояснил я.

– Можете мне о нем рассказать,– предложила Бренда. – А я передам все мосье Шульцу. Его сейчас все равно нет в городе.

– И где же он?

– Улетел.

– Куда?

– В Берн.

– Надолго?

– Как знать? У него там дела с какой-то южно-марокканской фирмой.

Она отвечала без малейшей запинки. Ее грудь по-прежнему была соблазнительно выставлена напоказ.

– Ну что ж, будь, по-вашему,– сказал я и осторожно полез в боковой карман пиджака.

Девушка настороженно следила за моей рукой. Я неторопливо извлек из кармана кольт 37 размера и нацелил его прямехонько в ее лоб.

– Ни с места,– сказал я. – Оставайтесь там, где стоите. И прикройте ваш роскошный торс. А не то можете простудиться и схватить воспаление легких.

Ее зеленые глаза загорелись дикой ненавистью, как у бешеной кошки. Скрюченными пальцами Бренда запахнула борта своего халатика и злобно закусила верхнюю губу. Небрежно опершись бедром на изразцовую стенку камину, я стоял в позе лихого ковбоя, держа Бренду, или как там ее звали, на мушке своего люггера. За бронзовой кованой решеткой сухо потрескивали сосновые поленья, освещая комнату интимным вишневым светом. Высокие готические окна с разноцветными мозаичными стеклами придавали этой мизансцене налет некого средневекового романтизма.

Но я не герой рыцарского романа. Я – простой прагматический человек. И я пришел к этой даме по сугубо практическому делу. А дело – прежде всего. И если обстоятельства вынудят меня пустить в ход мой люггер – я сделаю это. Я пристрелю эту дикую кошку, и меня не будут мучить ночные кошмары и угрызения совести.

– Вы лжете,– сказал я, прикуривая сигару от восковой свечи на массивном бронзовом канделябре. – Вы очень плохая актриса, Бренда. И вы скверно играете свою роль. Фред ничего не знает обо мне. Как, впрочем, и мосье Шульц. Но зато я знаю о них. И – что важнее всего – я знаю о вас. А это меняет все дело.

Она злобно усмехнулась:

– Неужели?

– Представьте себе. Возможно, вы слышали кое-что о некой Саре Бексток?

При этих словах девушка побледнела.

– Что с вами? – насмешливо спросил я. – Вам, кажется, стало плохо?

Я протянул ей свой коктейль.

– Не хотите ли выпить несколько глотков из моего бокала? – заботливо спросил я. – Это должно вас успокоить. Причем, я думаю, надолго.

– Спасибо,– хмуро сказала Бренда. – Но я не хочу мешать бренди с коньяком.

– И очень мудро поступаете. Иначе вы рискуете уже никогда больше не проснуться. Так вот,– продолжал я, держа на мушке эту гремучую змею,– Сару Бексток сейчас разыскивает вся датская полиция. Совместно с Интерполом и другими весьма солидными организациями.

Я затянулся сигарой и пустил в лицо этой милой дамы густую струю дыма, давая ей время хорошенько поразмыслить над моими словами. Она хладнокровно выдержала мой взгляд. Затем устало зевнула, прикрыв ладошкой рот.

– И что с того? Я тут при чем?

– Понятия не имею. Но у датской полиции имеются веские основания считать, что вы и Сара Бексток – одно и то же лицо.

– Вот как? – с деланным равнодушием сказала Бренда. – И что же такого натворила эта самая Сара Бексток?

– Достаточно для того, чтобы усадить ее на электрический стул. В последний раз, в частности, она вместе с неким типом по имени Манони ограбила национальный банк Чикаго, убив при этом полицейского. И сорвала довольно-таки приличный куш. А потом эта самая Бренда – ах, простите! – язвительно улыбнулся я. – Эта самая Сара Бексток! – сдала Манони и его парней швейцарским копам, а сама смылась с денежками в Монте-Карло. Да вот незадача: Манони-то, оказывается, сбежал из кутузки и теперь повсюду разыскивает свою неверную подругу. Он, видите ли, крайне заинтересован во встрече с ней. Как, впрочем, и бельгийская полиция.

– А вам-то что до всего этого? – озлобленно сверкнула глазами Бренда. – Вы что, граф Монте Кристо?

– Ну, что вы! – успокоил я девушку. – Вовсе нет. Я простой скромный служащий, и только. Выдаю путевки на тот свет. За определенную плату, понятно. И Манони обратился ко мне за этой небольшой услугой. Сам-то он сейчас занят, сами понимаете: за ним по пятам идут французские фараоны, и ему заниматься этим делом не с руки. Другое дело – я.

Вороненая сталь моего ствола уперлась в ее прекрасный беломраморный лоб.

– Итак, объясняю еще раз для непонятливых. Вот это штуковина называется пистолетом, и из нее стреляют. Причем не горохом. Ствол, как видите, снабжен специальным устройством. Он называется глушителем. Надеюсь, вы читали детективные романы, и вам не надо объяснять его назначение?

– Хорошо. Что вы хотите?

– Совсем немного. Сейчас я задам вам несколько невинных вопросов, и вы дадите на них четкие исчерпывающие ответы. Выложите все, что вам известно. Причем честно. Как на духу. Для вас это единственный шанс выйти сухой из воды.

– А где гарантии того, что после этого вы меня не ухлопаете?

– Видите ли, Бренда, я не страховой агент,– еще раз напомнил я. – И я не занимаюсь выдачей гарантий. У меня несколько иной профиль. Так что придется вам поверить мне на слово. Впрочем, выбор за вами. Вы можете умереть и прямо сейчас.

– Ладно. Спрашивайте,– прорычала Бренда. – Посмотрим, что я смогу для вас сделать.

– Да уж, постарайтесь, как следует. И не забывайте, что от этого зависит ваша жизнь. Отвечайте правдиво, без всяких уверток. Главное, не пытайтесь обвести меня вокруг пальца. Договорились? Итак, кто такой херр Цоллер?

Бренда вздрогнула:

– Только не говорите мне, что вы его не знаете,– предупредил я. – Так кто он?

– Нет!

– Не валяйте дурака, Бренда. Ведь вы же влипли. И вы знаете правила игры. Так что лучше не разочаровывайте меня и отвечайте.

– Но если я скажу вам – он меня убьет!

– А если не скажете – убью я. Причем намного раньше. Такая вот дилемма.

Девушка закусила губу.

– Ну же! – прикрикнул я.

– Это страшный человек!

– Кто он?

– Шеф южно-марокканской разведки.

– А его команда – Стикс, Шварц, Крамер?

– Так. Мелкие сошки. Он использует их для всякой грязной работы.

– Хорошо. Допустим, я вам поверил. А что нужно этим типам от Кати?

– Не знаю. Но, кажется, это как-то связано с операцией «Пегас».

Я сделал вид, что пропустил информацию о Пегасе мимо ушей.

– А при чем здесь Катя?

– Это долгая история.

– Ничего. Я подожду. Время у нас есть.

– Она дочь одного слишком любознательного копа, который сунул свой длинный нос дальше, чем следует. И теперь они держат Катю, как прикрытие. Пока она у них – он молчит.

– Имя копа?

– Рекс Стаут.

– Ладно. А Чак, Бил, Гарри и прочая братва? Кто они?

– Ребята Чарли.

– Человека в черном котелке?

– Да. Катя – родная кузина Чарли. Он хотел, чтобы малышка работала на него, а она взяла, да и спустила в унитаз 30 килограмм первосортного героина. Это пришлось Чарли не по вкусу.

– Допустим. Теперь об операции «Пегас». Расскажите-ка мне о ней поподробней.

– Я слышала лишь ее название,– сказала Бренда. – И больше ничего.

Я взмахнул пистолетом:

– Ну же!

– Но я действительно не в курсе! Цоллер никого не подпускает к этой информации. Все документы лежат в его личном сейфе.

– Где находится сейф?

– На его загородной вилле.

– Как он выходит связь?

– Через лесника.

Пока все сходилось.

– Ладно. Назовите код сейфа.

Девушка усмехнулась:

– Неужели вы думаете, что Цоллер такой простак? И всем рассказывает, с помощью какого кода он открывает сейф со сверхсекретными документами?

– Но вы – не все,– возразил я. – Вы – его правая рука. И к тому же, его любовница. А в постели даже резиденты иностранных разведок становятся очень сентиментальными и распускают языки.

– Но только не Цоллер,– возразила Клара. – У него язык всегда на замке.

Я снова взмахнул пистолетом:

– Не заставляйте меня идти на крайние меры! Отвечайте! После того, как вы пытались отравить меня цианистым калием, симпатии к вам у меня не прибавилось.

– Не кричите на меня! – со злостью прошипела Бренда. – И перестаньте размахивать пистолетом. Это вам не идет. Что я буду иметь, если назову шифр?

– Жизнь. Разве этого мало?

– Мало,– нагло ответила девица. – Моя информация стоит 300 тысяч баксов. И не центом меньше.

– Двадцать пять! – сказал я.

– Идите к черту!

– Хорошо. Тридцать.

– Ладно. Давайте пятьдесят! – согласилась Клара. – И это – мое последнее слово.

– Вы слишком любите деньги, Бренда,– заметил я. – И вряд ли попадете в царствие небесное. Хорошо. Остановимся на сорока – ради спасения вашей души.

– Деньги при вас?

– Неужели вы думаете, что я таскаюсь по городу с такой суммой?

– Должны таскаться, раз шли на эту встречу.

– Но откуда я знал, что вы заломите сорок тысяч?

– Но что-то вы должны были взять? Сколько при вас?

Я похлопал себя по боковому карману пиджака:

– Пятнадцать штук.

– Я не ясновидящая. Перекиньте их сюда, чтобы у меня были серьезные основания для дальнейшей беседы.

Я достал тугую пачку американских долларов и протянул их Бренде. Она схватила их и стала жадно пересчитывать. Что ж, в конце концов, любая операция связана с определенными расходами. Главное, чтобы информация Бренды стоила того.

– Итак?

Девушка вскинула руку – мол, не мешайте. Окончив считать, она сунула доллары в карман халата и сказала:

– Код состоит из букв, составляющих слово…

Она украдкой взглянула на настенные часы.

– Шульц не придет,– сказал я, мило улыбаясь. – Можете даже и не надеяться на это. Вы, кажется, звонили ему, когда были в ванной. Причем целых пятнадцать минут! Да только так и не дозвонились, верно? А все потому, что я позаботился о нем. И пристроил его в одно надежное местечко. На дне канала. С небольшими украшениями в виде гирь на ногах. Так вы, кажется, хотели назвать мне какое-то слово?

– Да,– заскрипела зубами Бренда. – Это слово – Вечность.

– Лжете! – закричал я. – Все, что говорили вы, известно и мне. И если я спрашивал вас, то только затем, чтобы проверить вашу искренность. Шифр состоит из девяти букв!

– Не учите меня! – закричала Бренда, гневно топая ногой. – Это слово – Бесконечность! Я просто спутала, потому что вы все время давите на меня!

– Ладно. Мы проверим это вместе на вилле у Цоллера.

– Ну, уж нет! На виллу идите сами! А мне еще не надоело жить!

– Послушайте, Бренда,– сказал я и вынул из бокового кармана пиджака портативный магнитофон. – Наш разговор записан на эту пленку. Как вы думаете, что будет с вами, если я передам ее вашему шефу? Вы знаете, как Цоллер поступает с предателями? Вспомните о судьбе вашей предшественницы Клавы Мейсон. Кажется, она сорвалась с утеса и утонула в море? И все из-за того, что имела неосторожность сунуть свой симпатичный носик в дела шефа. А ведь она тоже была первоклассным секретарем и любовницей Цоллера.

– Но это был несчастный случай!

– И вы верите в эти сказки? А я считал вас не такой наивной. Что ж, видимо, я ошибался. Вы знаете, я не прорицатель, но мне кажется, что с вами тоже вскоре должно произойти нечто подобное. Вы можете случайно выпасть из окна. Или попасть под колеса автомобиля. У вас нет выбора, Бренда! После того, как Цоллер прослушает эту пленку, с вами будет покончено! Навсегда!

– Не запугивайте меня!

– Ну что вы! Я просто пытаюсь обрисовать ситуацию, в которой вы оказались. И указать вам единственно возможный выход. Следуя моим добрым советом, вы сможете не только вынуть голову из петли, но и легко скосить 40 тысяч баксов. А это, согласитесь, не такие уж и малые деньги. Но если вы твердо решили отправиться к праотцам…

– Да как вы не поймете, о, боже мой! – взревела Бренда, заламывая руки. – Добраться до сейфа Цоллера просто не-воз-мож-но! Он находится на самом верху, на пятом этаже, а внизу постоянно дежурят Стикс, Крамер, Шварц и еще пятеро шустрых парней. И все они далеко не пай-мальчики из церковного хора. К тому же сейф под сигнализацией!

– Вот вы и займетесь ею. А я возьму на себя охрану. Это, если не ошибаюсь, называется разделением труда. Надо же как-то отрабатывать свою долю, а? Или вы хотите огрести сорок кусков за просто так?

– Ну, хорошо,– сказала Клара. – Допустим, я отключу сигнализацию. Кнопка находится в верхнем ящике моего стола, и сделать это будет не трудно. Но как, скажите на милость, вы доберетесь до сейфа?

– Не беспокойтесь, мадам,– сказал я. – В этом деле у меня имеются определенные навыки. Если вы будете четко следовать моим инструкциям, все пойдет как по маслу. Итак…

Когда я окончил ее инструктировать, начало уже светать.

– Хочу еще раз предостеречь вас от неверного шага,– гася сигару о ствол своего люггера, сказал я. – Возможно, у вас появится искушение рассказать Цоллеру о нашей встрече. Так вот, не советую вам делать это. В этом случае, ваша судьба будет мало чем отличаться от судьбы Клавы Мейсон. Разве что незначительными деталями в инсценировке вашей трагической смерти. У Цоллера, насколько я знаю, прекрасно развито чувство мести. К тому же, с того момента, как я постучал в вашу дверь, вы находитесь под наблюдением моих людей. И, поверьте мне, они не придут к вам с цветами, если со мной что-то случится. А если и принесут небольшой букетик, то лишь затем, чтобы украсить им ваш скромный могильный холмик.

Я отдернул портьеру. Мои верные церберы по-прежнему топтались на тротуаре.

– Взгляните на этих людей,– сказал я. – Они пасутся у вашего дома уже сутки. Так что будьте осмотрительны. Не выходите на улицу – это может повредить вашему здоровью.

Я направился к двери, прихватив с собой длинный кухонный нож. Зайдя в ванную, я перерезал телефонный кабель.

– Так будет спокойнее,– пояснил я Бренде. – Никто не станет нарушать ваш драгоценный сон и тревожить звонками среди ночи. А пока наслаждайтесь жизнью, и ни о чем не думайте. Скоро у вас не останется никаких проблем. Если, конечно, не считать того, как истратить сорок тысяч баксов. Но тут, я думаю, вы сумеете обойтись и без моей помощи.

– Можете не сомневаться в этом,– кивнула Бренда, закрывая за мной дверь. – С этим я как-нибудь управлюсь сама.

Я стал спускаться по лестничной клетке.

{gallery}gl_3{/gallery} 

Окончание на сайте ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) В мирах Лапшина Tue, 21 Nov 2017 16:17:48 +0000
Глянцевый период, продолжение 3 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/170-glyantsevyj-period-prodolzhenie-3 http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/170-glyantsevyj-period-prodolzhenie-3

gl 3

5

На площадке второго этажа я остановился и закурил.

Выкурив сигарету, я вновь стал подниматься вверх по лестнице, стараясь ступать мягко, как кот на охоте. Миновав квартиру Бренды, я поднялся на девятый этаж.

Дверь на чердак была закрыта на замок. К счастью, его конструкция не отличалась особой оригинальностью – мне приходилось иметь дела и с куда более сложными механизмами. Трудность заключалась лишь в том, что замок давно не открывался и слишком заржавел. Я извлек из бокового кармана пиджака связку отмычек и... Вот я и на чердаке. Постояв немного, ожидая, пока мои глаза свыкнуться с темнотой, я осторожно двинулся вперед.

На чердаке было пыльно, сквозь щели в черепице едва сочился слабый свет, и я с трудом различал контуры стропил и балок.

Я уже проделал добрую половину пути, когда за моей спиной раздался скрипучий голос:

– Стоять!

Первой моей мыслью было резко броситься в сторону, укрыться за одной из стропил и открыть оттуда беглый огонь по-македонски. Однако я совладал со своими инстинктами и застыл на месте – если человек вооружен, пуля настигнет меня раньше, чем я успею шелохнуться. Голос за моей спиной продолжал командовать:

– Не двигаться! Вы у меня на мушке. Одно неосторожное движение – и я продырявлю вам башку. Поднимите руки – только медленно, очень медленно, чтобы я мог видеть, что у вас нет худых намерений. Так… А теперь можете повернуться ко мне лицом.

Я поднял руки, повернулся, но никого не увидел.

– Рад видеть вас, мистер Рик!

Из-за печной трубы вышел человек в черном водолазном костюме и в ластах. В одной руке он держал пистолет, а в другой фонарь.

– А я уж, признаться, вас тут заждался. Но наконец-то мы встретились, а это главное, не так ли?

– Кто вы? – спросил я. – И что вам нужно?

– Неважно – кто. Важно, что мы встретились. А нужно мне совсем немногое – узнать, куда вы упрятали Катю. Сообщите мне об этом, и можете со спокойной совестью двигаться дальше. Я вас не задержу.

– Но тут, наверное, какая-то ошибка, мистер! – запротестовал я. – Катя… Катя… Нет! Что-то не припомню. А вы уверены, что я именно тот парень, который вам нужен?

– Абсолютно.

– И все же вы ошибаетесь. Я не знаю никакой Кати!

– Вот как? – насмешливо спросил незнакомец. – А что вы тут делаете? Проверяете, не течет ли крыша?

Ствол его люггера был нацелен мне прямо в живот. С такого расстояния он вряд ли промахнется. Я почувствовал, как по спине у меня гуляет холодок.

Человек в водолазном костюме смотрел на меня отрешенными глазами профессионального убийцы. Эмоций в них было не больше, чем в эмалированных блюдцах.

Только не паниковать, приказал я себе. Необходимо взять себя в руки.

Я стал лихорадочно размышлять.

Необходимо как-то усыпить его бдительность. А потом наброситься на него и выбить пистолет. Конечно, шансов на успех было не много. И все же стоило попытаться. Пусть только он развесит уши…

Я сделал к нему пробный шаг и стал сочинять басню.

– Видите ли, мне не хотелось говорить об этом, но раз уж вы настаиваете, я скажу. Тем более, что вы производите впечатление порядочного человека. Так вот, я был в гостях у одной дамы, когда она увидела в окно, что возвращается ее муж. Не желая встречаться с ним, я решил уйти через чердак. Но я надеюсь, это между нами? А теперь позвольте мне уйти.

Я шагнул к водолазу и напрягся, как стальная пружина, готовясь кинуться на него. Как бы прочитав мои мысли, человек в резиновом костюме блеснул мне в глаза фонарем.

– Стойте там, где стоите! И не валяйте дурака! Где Катя? Отвечайте! Или я сделаю из вас решето! Считаю до трех. Раз, два…

– Брось пистолет, парень!

Из-за печной трубы вышел огромный детина. У гиганта была квадратная челюсть и мохнатые рыжие брови.

– Делай, что тебе велят! – ствол кольта уперся в затылок водолаза. – И не вздумай финтить! Или у тебя в голове будет вентиляционная дырка размером с перечницу!

Водолаз разжал руку, и пистолет с глухим стуком упал на пол.

– Отбрось его от себя ногой… Так, хорошо.

Великан перевел взгляд на меня.

– Катя подождет. В настоящий момент это уже не столь актуально. Сейчас меня больше интересует другое: операция «Пегас». Выкладывай все, что тебе о ней известно, и можешь топать дальше.

– Пегас? – я сделал удивленное лицо. – Это, кажется, такой крылатый конь?

Я помахал руками. Детина усмехнулся.

– Да ты, оказывается, шутник, а? Что ж, я ценю твой юмор. Ладно, приятель, хватит валять дурака. Давай выкладывай все по порядку. Цель операции, паролями, явки, – ну, и все такое. Не мне ж тебя учить.

Я вновь начал разыгрывать простачка:

– Но я уже объяснял этому мистеру! Я был в гостях у женщины. А тут нагрянул ее муж. Я решил смыться и…

– Меня не интересуют твои похождения с женщинами,– осадил меня верзила. – Меня интересует только одно: «Пегас».

– Минуточку! – я сделал вид, что напряженно размышляю. – Пегас… Пегас… Как будто бы, я где-то слышал это слово… Но где? – Я смущенно развел руки. – Нет. Извините, мистер. От всей души хотел бы вам помочь, но что-то не могу припомнить.

– Придется постараться,– процедил верзила. – Если ты, конечно, не хочешь попасть в городской морг с дыркой во лбу. Так вот, ты мне толкуешь о «Пегасе», а я…

– Пегас никуда не улетит!

Голос был уверенный, властный.

Из-за печной трубы вышел длинный, как жердь, человек в черном плаще. Серая шляпа с плоской тульей и широкими обвислыми краями была сдвинута на затылок. За ухом красовался цветок гвоздики. В руке человек в плаще держал парабеллум 38 калибра. Он приставил его к затылку верзилы.

– Полиция Лос Анжелеса,– представился человек в плаще. – Дом окружен, на крышах снайперы, так что советую не делать глупостей.

Он посмотрел на меня в упор твердым, как гранит, взглядом:

– С этими двумя я разберусь чуть позже. А вы, мистер? Что вы тут делаете? Ловите на крыше голубей? Кажется, вы упомянули что-то о какой-то даме? Ее имя?

– Но какое это имеет значение? – промямлил я.

– Абсолютно никакого,– сказал коп. – Если только ее не зовут Клава Бексток. И если ее не разыскивает ФБР, Интерпол, а также полиция штатов Мичиган и Айовы.

– Но, позвольте вам заметить, что вы вторгаетесь в частную жизнь,– запротестовал я. – У вас есть на это право?

– Еще какое! Не хочешь говорить? Ладно,– коп ухмыльнулся так, словно хотел укусить себя за ухо. – Сейчас мы проедем с тобой в участок, сучий ты сын, и там ты у меня запоешь по-другому. Уж можешь мне поверить на слово.

– Но, лейтенант, это совсем не то, что вы думаете! – стал сочинять я новую сказку. – Эта дама – жена очень влиятельного человека. Мне не хотелось бы ее компрометировать. Если вся эта история выплывет наружу и попадет в газеты, ее муж может проиграть выборы в президенты Соединенных Штатов Америки!

– Ты бы лучше о себе побеспокоился, сынок,– усмехнулся коп. – Я давненько к тебе приглядываюсь. И вот что я тебе скажу. Ты ходишь самому краю пропасти. Один неверный шаг – и тебе уже не поможет ничто.

Он рявкнул резким металлическим голосом:

– Где живет Клава? Номер квартиры? Живо!

Я испуганно вскинул руки:

– Ладно, ладно! Не стоит так кипятиться, капитан! Сию минуточку! У меня тут все записано!

Я суетливо полез в боковой карман. И извлек из него маузер 38 калибра. Он был привинчен к магазину от кольта 44 размера и обладал страшной убойной силой. Я направил оружие на не в меру любознательного фараона.

– Спокойнее, ребята,– сказал я. – Вы задаете слишком много вопросов. А я не справочное бюро. И не могу удовлетворить вашего любопытства. К тому же я опаздываю на автобус. Так что поговорим как-нибудь в другой раз.

– Ага… – хмыкнул коп. – Так вот, значит, до чего ты докатился! Вооруженное сопротивление властям! Ладно, сынок. Считай, три года тебе уже обеспечены…

– Сожалею, мистер, но я так и не увидел вашего жетона,– возразил я. – Откуда мне знать, что вы честный легавый, а не обыкновенный бандит? С таким же успехом вы могли бы отрекомендоваться и папой римским.

Человек в черном плаще возмущенно дернулся.

– Спокойнее, мистер! Оставайтесь там, где стоите. Или, видит Бог, я перестреляю вас всех как куропаток.

Я попятился к слуховому окну, держа их под прицелом своего люггера.

– Сохраняйте спокойствие, господа, эта штука стреляет,– пояснил я.

Затем скользнул, как уж, в слуховое окно и запер за собой дверь на засов. Почесал нос пистолетом. Осмотрелся. Вроде бы, все чисто. Сунул люггер за пояс и закурил. И тут же услышал резкий окрик:

– Ни с места!

Голос был злобный, как у сварливой жены.

– Проклятая ищейка! Наконец-то ты мне попался! Все ходишь, вынюхиваешь?

Я осторожно повернул голову. У дымовой трубы стоял лысый, как колено, человек с цветастым шейным платком и с наушниками на голове. Провода наушников уходили вглубь трубы. Одна нога была на деревянном протезе. В руке он держал пистолет. И этот пистолет был нацелен мне прямо в грудь.

Странно. Только что его здесь не было. Очевидно, прятался за печной трубой. Логично было бы предположить, что концы проводов, скрытые от моих глаз, были соединены с микрофоном. А микрофон опущен в камин, у которого мы так мило беседовали с Брендой. Таким образом, лысый мог без помех принимать участие в нашей беседе. В качестве благодарного слушателя, разумеется.

Я приставил палец к своей груди и удивленно спросил:

– Это вы мне, мистер?

– Тебе, тебе, кому же еще? Разве тут есть еще кто-то, кроме тебя?

Я покрутил головой.

– Да вроде бы, никого.

– Верно,– усмехнулся лысый. – Мы тут одни. Смекаешь?

– Не совсем.

– Если ты нечаянно сорвешься с крыши и упадешь, этого никто не увидит,– объяснил мне лысый.

– А с чего бы мне падать с крыши? – поинтересовался я.

– Да всякое ведь случается,– сказал лысый. – Умники, вроде тебя, обычно кончают плохо.

– Не понимаю, о чем вы, мистер?

– Смотри-ка, какой недогадливый! Ну, ладно, хватит придуриваться! Что ты успел накопать?

У него было круглое бабье лицо – слишком уж белое для мужчины. Левой рукой он держался за дымовую трубу.

– Что-то я никак не пойму вас, мистер? Не могли бы вы конкретизировать ваши вопросы?

– Не прикидывайся простаком! Операцию «Контрабас»! Что же еще? Так что, много успел вынюхать?

– Так, пустяки.

– Ладно. Сейчас это уже не имеет значения. Можешь держать эту информацию при себе. Все равно ты уже ни с кем не сможешь поделиться ею. Потому что на твоем пути встретился я!

Лысый взмахнул рукой, как дирижер палочкой:

– И теперь тебе пришел конец!

– Осторожнее, мистер,– предостерег я его. – Не стоит так сильно размахивать руками. Крыша скользкая. Можете поскользнуться и упасть.

Лысый побагровел, как помидор.

– Так ты еще и паясничаешь? Ишь, умник! Кто тебе платит? На кого ты работаешь? Отвечай!

Он яростно топнул ногой. Протез скользнул по металлической крыше, и лысый покатился вниз, как снежный ком.

Он сорвался вниз с душераздирающим воплем.

6

И снова я вожусь с замком – на этот раз от слухового окна на крыше виллы полковника Цоллера.

Для того чтобы добраться до него, мне пришлось преодолеть препятствие в виде высокого каменного забора, пробежать стометровку по открытому пространству двора, показав при этом довольно приличный результат, затем вскарабкаться по отвесной стене на тридцатиметровую высоту с помощью специального альпинистского снаряжения и, наконец, закрепится на узеньком карнизе. Одним словом, выполнить комплекс спортивных упражнений. Если принять во внимание тот факт, что я при этом остался жив, упражнения были выполнены мною с оценкой отлично.

Теперь необходимо проникнуть в кабинет. Чем я и занялся без излишней суеты.

Замок на слуховом окне не создает мне особых проблем – его конструкция довольно примитивна. Но за открытой дверью оказывается решетка с прутьями толщиной в палец! На то, чтобы перепилить их, у меня уходит минут сорок, после чего я ступаю в узкий пыльный чулан, где меня ожидает новый сюрприз! В конце помещения находится дверь, закрытая на засов изнутри. Открыть ее без специальных инструментов невозможно. Или почти невозможно – что в таких ситуациях почти одно и тоже. Но именно для подобных случаев и изобретены специальные инструменты. Как правило, они не продаются широким массам трудящихся в хозяйственных магазинах. Но, по счастливой случайности, они нашлись в боковом кармане моего пиджака.

Я извлекаю на свет божий хитроумные приспособления и… открываю дверь в кабинет полковника Цоллера!

Захожу в него и осматриваюсь.

Расцветка обоев, лепнина на потолке, великолепный персидский ковер на паркете из баварской березы и прочие изыски интерьера – все это, очевидно, призвано впечатлить ценителей старины. И, возможно, даже вызывать восторг у каких-нибудь экзальтированных дам. Но я – не экзальтированная дама. И не ценитель старины. И я явился сюда не для того, чтобы рассматривать узоры на коврах. Прежде всего, меня интересует, где можно спрятаться в случае визита непрошеных гостей.

Делаю беглую рекогносцировку.

Слева – небольшая кладовка с ведрами, веником и шваброй. В глубине комнаты – массивный письменный стол. На окнах – плотные палевые гардины. Но за ними не спрячешься – слишком уж ненадежное укрытие. Продолжаю осмотр и замечаю еще одну дверь, за которой обнаруживаю умывальник. И это – все. Если меня тут застукают – пиши, пропало! Кладовка и комнатушка с умывальником тоже не в счет. Они скорее смахивают на мышеловки, чем на места, где можно отсидеться. Стоит туда лишь заглянуть…

Словом, если нагрянут церберы полковника Цоллера, буду прятаться под столом – других подходящих мест тут попросту не существует. Теперь – сейф.

Обвожу кабинет внимательным взглядом и… нигде его не обнаруживаю.

В обморок, тем не менее, не падаю. Достаю из бокового кармана пиджака пачку Голиаф, усаживаюсь в кожаное кресло отсутствующего хозяина кабинета и закуриваю.

Сейф должен находится тут. В этом я убежден.

Небрежно пуская в воздух колечки сизого дыма, обращаю внимание на картину Васнецова «Три богатыря». Она висит на одной из стен и по своим размерам вполне подходит для того, чтобы за ней можно было что-то скрыть. Например, какой-нибудь сверхсекретный сейф…

Лениво поднимаюсь с кресла и направляюсь к картине. Несколько секунд стою перед ней, с видом большого ценителя искусств. Но вовремя вспоминаю, что я – не в художественной галерее и приступаю к осмотру картины с ее внутренней стороны.

За рамой обнаруживаю какие-то проводки. Похоже на сигнализацию. Но Бренда уже должна была ее отключить. Узнать об этом можно лишь одним способом – попробовать снять этот шедевр со стены. Приходится рискнуть…

Ожидаемого воя сирен я не услышал – хотя, конечно, это еще не гарантия того, что все сошло гладко.

За картиной, как я и ожидал, поблескивает сейф из хромированной стали.

Я стою перед ним, как хирург перед сложнейшей операцией! Причем без ассистентов. Чтобы усилить это впечатление, вынимаю из бокового кармана пиджака резиновые перчатки и натягиваю их на руки. Перчатки не отличаются стерильностью, но зато обладают другим неоценимым свойством – не оставляют отпечатков пальцев их обладателя.

Теперь можно попытаться набрать шифр.

Поднимаю руки в перчатках и разминаю пальцы, чтобы придать им необходимую гибкость. Затягиваюсь еще разок Голиафом и, сунув окурок в боковой карман пиджака, составляю слово «Беспечность». Поворачиваю в замке ключ. Мягкий щелчок и – о чудо! – сверхсекретный сейф профессора Цоллера послушно отворяется!

Вынимаю из его недр папки с секретными бумагами и переношу их на стол. Бегло перелистываю документацию. Имена агентов, пароли, явки… Наконец наталкиваюсь на папку с надписью: «Операция Пегас».

Вынимаю из бокового кармана пиджака миниатюрный фотоаппарат и приступаю к следующей фазе операции – фотографированию. Стараюсь не отвлекаться. И не думать о посторонних вещах. Например, о Стиксе, Крамере и Шварце, которые как раз в этот момент могут делать очередной обход. Или о полковнике Цоллере, решившем нежданно-негаданно вернуться в свой кабинет и в одиночестве поработать за чашечкой кофе над операцией «Пегас».

Работаю стахановскими темпами. И все же проходит не менее шести часов, прежде чем мне удается завершить свой ударный труд. Впрочем, на переходящее красное знамя я не претендую. Поскольку никого из своих коллег на соцсоревнование не вызывал.

Складываю папки с отработанным материалом в сейф и заботливо закрываю его. Затем вешаю на место картину Васнецова.

Теперь остается завершающая фаза операции – отход из вражеского логова. Подхожу к двери на чердак, предусмотрительно закрытой мною на засов и… слышу за ней чьи-то осторожные шаги. Непохоже, чтобы там разгуливали коты. Во всяком случае, пока я не слышал, чтобы эти животные могли проворачивать дверные ручки и разговаривать человеческими голосами. А ручка осторожно поворачивается. И я слышу чей-то шепот:

– Проклятие! Заперся изнутри!

Похоже, голос принадлежит моей милой отравительнице, Клаве Бексток. Или как там ее…

– Ладно,– едва различаю хриплый мужской голос. – Будем ждать. Все равно никуда ему не деться. Выход-то у него лишь один – через эту дверь.

Шаги осторожно удаляются.

Ждать? Отчего же? Ждите. Хоть до второго пришествия.

Воспользовавшись электронной отмычкой, открываю замок на двери, ведущей в коридор. Осторожно приоткрываю ее и высовываю нос наружу. В шагах десяти от меня, за небольшим столиком, сидит верзила в пятнистой униформе. К счастью для меня, сидит ко мне спиной. И повышает свой идейно-культурный уровень – читает какой-то журнал. Из ушей бдительного стража выползают проводки плеера, смахивающие на макаронины – по всей видимости, он занят одновременно и своим музыкальным самообразованием.

Что ж, приятно иметь дело с высококультурными людьми.

Поскольку внимание охранника поглощено чтением журнала, а слух занят прослушиванием песенных хитов, делаю в его сторону несколько бесшумных шагов. Страж не меняет позы. Это ободряет.

Устав патрульно-караульной службы строго запрещает чтение литературы во время несения боевого дежурства. Как и прослушивание песен – даже строевых. И устав прав. В чем я и собираюсь убедить одного из его злостных нарушителей.

На цыпочках подкрадываюсь к вахтеру. Голова в синем берете, по-прежнему склонена к журналу. В результате, его бычья шея предоставлена в мое полное распоряжение. После некоторых колебаний, выбираю на ней местечко за мочкой правого уха и наношу сабельный удар ребром ладони. Приветливо хрюкнув, охранник сползает со стула к моим ногам. Теперь он очнется не раньше, чем через сорок минут. Да и то, если не будет слушать по плееру колыбельных песен.

Бросаю взгляд на стол. Что же так увлекло охранника? Оказывается, порнографические картинки. Что ж, у каждого свои увлечения.

Собираюсь двигаться дальше, но в этот момент на столе звонит телефон. Поднимаю трубку и, прикрыв рот носовым платком, говорю:

– Да?

– Это ты, Шед?

– Да. Кто же еще?

– А что это у тебя с голосом? – подозрительно спрашивают на другом конце провода.

– Ничего. Схватил простуду и застудил голосовые связки.

– А-а… Ну, тогда пей чай с малиновым вареньем,– советует мне неизвестный. – Или, еще лучше – виски с содовой. Все сразу как рукой снимет.

– Ладно,– обещаю я. – Так и сделаю.

– И ты не пожалеешь об этом. Моя покойная бабушка лечила меня так с самых пеленок. А уж она-то знала в этом толк!

Похоже, мой визави не прочь поболтать, однако, поняв, что я не расположен поддерживать его треп, переходит к делу:

– Так вот, сейчас к тебе поднимутся Сид О` Нилл и Швед О`Рорри. Прошвырнешься с ними в кабинет хозяина. Посмотрите там, все ли в порядке. А затем сделаете контрольный обход. Малышке Кедди почудилось, что он слышал на чердаке какую-то нездоровую возню.

– Хорошо. Сделаем. Хотя какая там может быть возня? Возможно, просто коты разгулялись.

– Вот ты это и проверишь. А затем доложишь мне по телефону. Так что придется тебе на время оторвать свой толстый зад от стула и отвлечься от своих красоток. Надо же как-то отрабатывать свои деньжата, а?

– О`кей,– говорю я и кладу трубку.

Теперь необходимо подготовиться к визиту Сэма О`Нилла и Шведа О`Рорри. Поскольку стул любителю пикантных картинок уже все равно не понадобится, прихватываю его с собой и укрываюсь за углом лестничной площадки.

Вскоре на лестнице раздаются шаги. Первым поднимается рослый детина, могучего телосложения. За ним осторожно крадется гибкий, как уж, сухощавый молодой человек с черными усиками на нервной тонкой губе и изящными, точно у пианиста, кистями рук.

Жду, когда мои визитеры подойдут поближе.

Тот, что идет спереди, кажется неуклюжим увальнем, чем-то смахивающим на Партоса. Второй почему-то напоминает мне его приятеля, Д`артаньяна.

Когда «Партос» достигает намеченного мною рубежа, я выхожу из-за угла и, в лучших традициях приключенческого жанра, обрушиваю на его голову стул. Который тут же и разлетается вдребезги. «Партос», посмотрев на меня удивленными глазами, бесшумно оседает на подгибающихся ногах и падает.

Теперь – Д`артаньян. Он, как кошка, перескакивает через тело поверженного Партоса и набрасывается на меня с ножом в руке. Но я уже готов к такому развитию событий: подпрыгиваю вверх, одновременно вертясь штопором вокруг своей оси, как фигуристка на льду, и наношу ему сокрушительный удар в зубы пяткой левой ноги, известный среди специалистов восточных боевых искусств под названием «хвост дракона».

Готов.

Переступаю через тела поверженных охранников и спускаюсь двумя этажами ниже. Здесь путь мне преграждает стальная решетка. Рядом, из приоткрытой двери, слышны чьи-то голоса.

Осторожно заглядываю в помещение.

В караулке, за грязным замызганным столом, сидят Чарли, Крамер, Манони и еще какие-то крутые ребята. Все уже изрядно поддаты.

– Ты знаешь, в чем твоя проблема? – спрашивает Чарли у Крамера.

– Пошел ты в задницу,– флегматично отвечает Крамер.

– Твоя проблема в том, что ты слишком много пьешь,– говорит Чарли. – И слишком любишь девочек. Когда-нибудь они доведут тебя до беды.

– Пошел ты в задницу,– угрюмо повторяет Крамер и наливает себе из бутылки стакан вина.

Он выпивает вино и, икая, вытирает рукавом губы.

– Ты слишком любишь баб,– гнет свое Чарли. – И слишком много болтаешь. Так дела не делаются.

– Да пошел ты!

– Что-о? – грозно вопрошает Чарли, топорща брови.

– Иди в жопу. Там тебе самое место.

Лицо Чарли багровеет от гнева. На скулах проступают желтые пятна.

– Так со мной говорить нельзя,– тихим голосом произносит Чарли. – Этого я никому не спущу.

– Потому что ты – ублюдок,– усмехается Крамер. – Грязный, вшивый ублюдок. Все могут это подтвердить.

Он вновь склоняется над стаканом.

– Хватит, ребята,– примирительным тоном говорит Манони. – Довольно. Давайте лучше пораскинем мозгами, как взять национальный банк Чикаго. Ведь толкового специалиста по сигнализации у нас все еще нет.

– Потому что он ублюдок,– заявляет Крамер. – Вы только поглядите на этого засранца. Его, видишь ли, не устаивает моя малышка Ли-ли. Всем моим приятелям она подходит, а для него она, видите ли, недостаточно хороша!

– Заткнись, Крамер,– строгим тоном говорит Чарли. – Или я отстрелю тебе яй…

– А, может быть, дело вовсе не в ней? – хитро прищуривает глаз Крамер. – А в том, что ты уже ни на что не годен в постели, а? Вот какой ты ублюдок, Чарли! Хочешь, я сейчас позову сюда малышку Ли-ли, и она сама тебе все это подтвердит?

И тут я попадаю в ловушку.

Я не услышал, как этот тип подкрался ко мне из-за спины. И, когда он прыгает на меня сзади и хватает за горло, становится уже поздно. В голове темнеет, я задыхаюсь от недостатка воздуха. Все же мне удается лягнуть его каблуком по голени, но мой противник успевает убрать ногу, и удар приходится в пустоту. Я изо всех сил двигаю его локтем в живот – но хватка этого парня не ослабевает. Дергаю его за руку, пытаясь вывернуть мизинец – но и этот прием оказывается ему знаком: пальцы моего душителя плотно сплетены на моей шее, как щупальца спрута. Наконец, я делаю последний финт: падаю на колени и, схватив незнакомца за рыжие волосы, резко перебрасываю через спину. «Синяя борода» кубарем вкатывается в дежурку, и я захлопываю за ним дверь.

Из соседних помещений выскакивают вооруженные до зубов люди. Я мчусь по коридору, поджав уши и петляя, как заяц. Крамер палит мне вслед из револьвера. Чарли поливает пулями из автомата. Осколки стекла дождем сыплются из разбитых витрин. Я прыгаю за какую-то тумбу, крутя в воздухе бочки и паля сразу из двух наганов. Крамер, дрыгая ногами, картинно подпрыгивает и валится на пропитанный кровью ковер с пулей во лбу. Следом за ним, сраженные моими меткими выстрелами, сыплются на пол, словно орехи с дуба, Чарли, Манони и мусье Шульц. Да, похоже, я разворошил это осиное гнездо! С перекошенными лицами, из дежурки вылетают Стикс и Шварц. За ними, с пулеметом в руках, выскакивает матушка Сара! Та-та-та! Та-та-та!

 

7

Больной вскакивает со стула, возбужденно блистая глазами. Я нажимаю на кнопку, вмонтированную в торец стола с моей стороны.

– Фьють! Фьють! – ошалело вопит Лапшин, топая ногами. – Пули, как осы, вьются над моей головой! Я взят в кольцо! Окно! Другого выхода нет! Прыгаю в оконный проем, тараня лбом двойные стекла, и ласточкой лечу в темноту!

Лапшин раскидывает руки, как птица крылья.

Мрачно насупившись, в кабинет вваливается Николай Антоненко. Физиономия у него такая, словно он – один из персонажей материализовавшегося бреда Лапшина: брови лохматые, кустистые, щеки топорные, нос свернут кренделем – когда-то Антоненко был боксером в полутяжелом весе и пропустил сильный боковой удар.

Николай вопрошающе вскидывает на меня свои пустые глаза. Я поднимаю вверх два пальца, и он кивает мне в ответ: мол, все ясно.

Не глядя на больного, Антоненко набирает в шприц двойную дозу сильно действующего средства.

– Ааа! – вопит Лапшин, и в этот момент санитар с какой-то даже небрежностью вонзает иглу в его ягодицу прямо сквозь брюки. Для него это – обычная процедура. Какое-то время Лапшин стоит с остекленевшими глазами и затем заторможено валится на стул.

Николай угрюмо кладет пустой шприц на тумбочку. Затем мы, коллективными усилиями, перетаскиваем обмякшее тело незадачливого Джеймса Бонда на кушетку. Санитар тут же отворачивается от больного. Для него он не представляет никакого интереса.

– Очередная жертва беллетристики,– сетую я, кивая на Лапшина. – И это – уже седьмой за сегодняшний день! Если так дело и дальше пойдет – можно и самому поехать крышей…

Антоненко равнодушно сдвигает плечами.

– Глянцевый период! – продолжаю жаловаться я. – Раньше был золотой век литературы, затем наступил серебряный, а теперь вот, пожалуйте! – век глянцевых обложек!

Тут я замечаю небольшую ссадину на скуле санитара.

– А что это у тебя с лицом?

Он проводит рукой по небритой щеке.

– А, это… менты обработали.

– За что?

– А так… не за что.

– И все-таки? – настаиваю я. – С чего это они к тебе прицепились?

Николай шумно вздыхает, переступая с ноги на ногу:

– Ну, вы же знаете, что я шью шапки?

Он произносит эти слова таким тоном, как будто они все объясняют.

Я киваю:

– Да, да, конечно. В твоих шапках почти вся наша больница ходит. Поговаривают даже, что ты вспарываешь животы собакам и кошкам еще живыми, чтоб не попортить их шкурки, а?

Он с тупым безразличием вонзает в меня свой неподвижный взгляд.

– И что с того?

– Да так, ничего.

– А! Так вы считаете, что я чокнутый, да? – почему-то начинает заводиться санитар. – Ведь вы же смотрите на всех нас, как на придурков? Такая уж у вас профессия, я понимаю. Это же у вас в крови. Ну, а если вы такой умный-разумный, то ответьте мне на такой вопрос. Вот я сшил три или четыре шапки, а потом толкнул их в психушке, и получил за это столько, сколько вы зарабатываете за целый месяц, выслушивая весь этот собачий бред ваших дураков. А теперь скажите мне: кто из нас двоих сумасшедший?

– Сложный вопрос,– вильнул я в сторону, потирая подбородок. – Так слету и не ответишь.

– Ну, так я вам скажу…

– Не надо.

– Нет, я все равно вам скажу!

– Хорошо, говори.

– Все дураки. Понимаете? Все! Абсолютно. Но я – в меньшей степени, чем вы. Согласны?

– Согласен.

– Ну, так тогда послушайте, как борзеют наши ослы в милицейских фуражках. Еду я, значит, на днях в троллейбусе после работы. Смотрю, рядом стоит какая-то расфуфыренная дамочка в шапочке из беличьего меха. А на шапочке у нее – такой круглый баламбончик. И так ловко вшита! Нигде не видно ни единого шва! Представляете? Ни шапка – а просто загляденье! Мне аж интересно стало: как же это, думаю, ей так ловко эту барабульку впендёрили? Подхожу я к шапочке поближе и всматриваюсь, всматриваюсь в этот баламбончик. Ничего не пойму! Тут дамочка почему-то попятилась от меня. Я к ней ближе… Мне-то ведь интересно понять, как ей эту барабульку вшили? А она – от меня. Я, естественно, за ней. Она – ноги в руки и деру к выходу. Я, есественно,– за ней! Она – прыг-скок в дверь и бежать. Я – прыг-скок, и за ней, как кузнечик. За локоток ее чуток придержал, чтоб разглядеть барабульку получше, а она как завопит ни с того, ни с сего: «Помогите! Караул!» Ага. Тут меня менты под локотки – цап-царап! Кто таков будешь? Чего к женщине пристаешь? Ты шо, маньяк?

Ну, а я им в ответ:

– Не, я из дурдома.

А они: «А, так ты чересчур умный, да?» И кулаком мне по дыне – бабах! Мы, мол, тебе мозги живо вправим!

Я вскинул руку:

– Ш-шш… Кажется, он приходит в себя.

– Вот так вот борзеют наши козлы в милицейских погонах! – не унимался Антоненко.

– Тсс…

– Идите вы в задницу! – прохрипел Лапшин, не размыкая глаз. – Там вам самое место! Вы знаете, в чем ваша проблема?

– Ладно, Николай. Можешь пока идти. Если понадобишься, я тебя вызову.

Веки Лапшина дрогнули и приоткрылись.

– Где я? – слабо прохрипел пациент, глядя перед собой туманным взором.

Я погладил больного по голове:

– Не волнуйтесь. Все хорошо. Вы у своих друзей.

Лапшин оперся рукой о топчан. Я помог ему приподняться и сесть. Силы медленно возвращались к больному.

– Что я тут наплел, доктор? – с тревогой в голосе спросил Федор Иванович, ощупывая свой лоб. – Наверное, нагородил сорок бочек арестантов?

– Да нет, ничего особенного,– сказал я. – Все в порядке.

– Но… что же тут произошло?

– Ничего страшного. Вам стало немножечко плохо. Мы сделали вам укольчик. И теперь уже все хорошо.

– Так я могу тогда идти?

– Конечно. И пригласите, пожалуйста, ко мне на минуточку вашу жену.

 {gallery}gl_4{/gallery}

Окончание

Окончание на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) В мирах Лапшина Thu, 23 Nov 2017 18:16:45 +0000
Глянцевый период, окончание http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/174-glyantsevyj-period-okonchanie http://www.putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/v-mirakh-lapshina/item/174-glyantsevyj-period-okonchanie

gl 4

Часть вторая

Инопланетянка и кандидат в президенты

 – Ваш муж серьезно болен,– сказал я.

– Да, знаю,– сказала жена Лапшина. – Его поведение уже давно вызывает у меня тревогу.

– И чем же именно?

– Ну, вы же сами его только что видели,– сказала она. – Он постоянно погружен в пучину своих бредовых фантазий. Реальный мир для него попросту не существует.

Она сидела передо мной на месте только что вышедшего супруга – сухая,  подслеповатая тетенька лет сорока пяти с худым поблекшим лицом. Ее прямоугольное платье цвета пожухлой соломы казалось сшитым из двух ровных кусков одеяла и чем-то напоминало мне пончо мексиканских пастухов. Пончо висело на ее плоской фигуре, словно на вешалке. Словом, это была отнюдь не прекрасная Элизабет, и не очаровательная малышка Ми-ми, нарисованная Лапшину его больным воображением! Похоже, супруга Лапшина уже давно перестала ощущать себя женщиной. Вряд ли она могла быть танцовщицей в кабаре.

– В общем-то, вы правы,– согласился я. – У вашего мужа в голове варится какая-то несуразная каша. Отрывки текстов из криминальных романов, сцены перестрелок, погонь, драк из различных боевиков. Он живет в мире гангстеров, воров и проституток. И это – очень опасный симптом. Его здоровье серьезно подорвано чтением детективной литературы.

Она подняла на меня глаза, исполненные глубокой обеспокоенности за здоровье своего супруга:

– А эти ужасные американские кинофильмы? – в волнении переплетая пальцы рук, сказала она. – Они же действуют на него, как наркотик!

– Но почему? – спросил я. – Не потому ли, что этот мир для него слишком сер и уныл? А у вашего супруга – чрезвычайно эмоциональная натура? И он пытается найти в своих придуманных мирах те ощущения, которых он лишен в реальной жизни?

Жена Лапшина приставила к виску указательный палец и стала задумчиво накручивать на него локон седых волос:

– Н-да… Я тоже поначалу так думала…

– А затем?

Она на короткое время задумалась...

– Вы знаете, доктор, я долго ломала себе голову над всем этим и, наконец, все же поняла, в чем тут причина.

– И в чем же?

Жена Лапшина настороженно покосилась по углам:

– Надеюсь, вы не примете меня за сумасшедшую?

– С чего бы это?

– Ну, как же! Ведь у вас тут лечебница для душевнобольных? А то, что я хочу сообщить вам, не укладывается в рамки общепринятых канонов…

– Ах, вот вы о чем! Не беспокойтесь,– сказал я с ободряющей улыбкой. – Многие рассказы наших посетителей не укладывается в рамки общепринятых канонов. Но это вовсе не означает, что все они больны.

– Как верно это вы подметили, доктор! – оживилась жена Лапшина. – Ведь сейчас даже официальная наука вынуждена признать, что большинство отрицаемых ею ранее фактов имеют под собой реальную почву. Возьмите ту же левитацию, или переселение душ!

– Мало того,– кивнул я, стараясь подстроиться на ее волну. – Сейчас ученые даже стали проводить исследования во всех этих нетрадиционных направлениях. Старые парадигмы рушатся, и возникают новые. Так совершается прогресс. Когда-то и Джордано Бруно считали ненормальным, верно?

Уголки ее губ осветила мягкая улыбка:

– Как тонко вы все сразу схватываете! Приятно пообщаться с умным человеком. Я вижу, с вами можно говорить без обиняков. Тем более что у вас светлая кожа и русые волосы.

Я кивнул ей в ответ с самым радостным видом, словно именно этих слов я от нее и ожидал.

– А нос? – продолжала жена Лапшина, рассматривая мой нос с восторженным любопытством. – Вы знаете, доктор, подобные носы я видела у египетских фараонов!

– Вот как? И где же?

– На папирусах… На плитах каменных гробниц...

– Так вы бывали в Египте?

– Ну, нет! – усмехнулась жена Лапшина. – Что вы! Мне это не по карману. Но я видела их портреты в разных журналах. В «НЛО», например. И вот что я вам скажу: контуры носа, шеи, подбородка и другие черты вашего лица ясно указывают на ваше неземное происхождение.

Эти слова заставили меня призадуматься.

– В общем, мы понимаем, друг друга с полуслова, не так ли? – супруга Лапшина хитро прищурила подслеповатый глаз. – Рыбак рыбака видит издалека! Но, чтобы развеять уже окончательно все сомнения, скажите-ка мне еще вот о чем. Вы любите спать?

– Да,– сознался я.

– Прекрасно! – она тонко взвизгнула и зашлась коротким нервным смешком. – А как вы переносите холод?

– Не очень.

– Я так и думала,– жена Лапшина понимающе хмыкнула. – Ну и, естественно, вы видите цветные сны?

– Случается,– кивнул я, не желая ей перечить.

– Все сходится,– сказала она. – Так вот, скажу вам, как своя своему. Мой муж – инопланетянин!

– Неужели?

– Ну, посудите сами,– она начала загибать пальцы на руке,– у него светлая кожа, голубые глаза и очень эмоциональная натура. Так? К тому же он видит красочные сны!

– То есть, вы хотите сказать…

– Да, да, да! Что он – потомок древних этрусков! А они прилетели к нам с планеты Фаэтон, и научили местных аборигенов ремеслам и земледелию. Верно? Теперь смотрите дальше: у них у всех светлая кожа и голубые глаза. А коренные земляне, напротив, смуглые и у них вьющиеся волосы. Или я не права?

– Права,– сказал я.

– И, наконец, космические пришельцы обладают более утонченной нервной системой. Они одарены разнообразными талантами. Так? Ведь все крупные ученые, писатели, художники и музыканты – это выходцы с планеты Фаэтон!

– И врачи тоже,– брякнул я.

– Ну, и врачи, разумеется! А также строители. Ведь это они построили Египетские пирамиды, Великую китайскую стену и статуи на острове Пасхи. А затем, на протяжении тысячелетий, несли человечеству сокровенные знания. Будда, Рерих, Моисей – все это представители внеземных цивилизаций. Сейчас их база находится в Гималаях. Гитлер снарядил туда экспедицию перед самой войной, но информацию об этом засекретил. В настоящее время она хранится в Бразилии, в архивах внука Бормана.

– Это вы тоже вычитали в «НЛО»? – спросил я.

Она махнула ладошкой:

– Ну, в печать просочилось совсем немногое. Основную информацию мне сообщили братья по разуму.

– Понятно.

– Есть и еще одна база инопланетян,– сказала жена Лапшина. – Она находится в Антарктиде. Там наша планета имеет углубление в виде воронки, которая уводит вглубь Земли. Внутри Земля заселена потомками Атлантов. Оттуда к нам и прилетают их пилоты на летающих тарелках.

– А ваш муж? – справился я. – Не является ли и он потомком этих самых Атлантов?

Супруга Лапшина отрицательно помотала головой:

– Ну, нет. Мой Федя – космический пришелец! И вот вам еще одно доказательство справедливости моих слов. Как-то Федечка случайно порезал палец. И что бы вы думали? У него из раны потекла голубая кровь! Ну, что вы теперь на это скажете?

Она торжествовала.

– Да, да, действительно… – пробормотал я. – Тут, по-моему, уже все ясно.

Я придвинул к себе незаполненную карточку и вооружился авторучкой.

– Видите ли, все дело в том, что у каждого из нас – своя миссия на этой планете,– растолковывала мне супруга Лапшина. – Некоторые изучают живые организмы. Другие берут пробы различных минералов. Есть и такие, что отслеживают политические процессы. Особенно много экспертов сейчас задействовано в военной сфере. А Федя занят в области литературы и кино. Это – очень ответственный сектор. Ведь произведения искусства – это отражение сознания их авторов и той эпохи, в которой они живут. Когда-то по этим бесценным памятникам будут судить о нас точно так же, как мы судим о государстве Урарту по древним глиняным черепкам. Тут нужен особый талант, особый склад души. Но, к сожалению, утонченная психика моего мужа не выдержала земных нагрузок, и надломилась.

– Да, я заметил это.

– И теперь его сознание требует некоторой коррекции. Потому-то я и решила показать его опытному врачу. Признаться, я даже и не ожидала, что мне выпадет такая удача. Ведь вы прилетели с Сириуса, не так ли? – (она шаловливо погрозила мне пальчиком). – Это сразу видно по вашему лицу и светлым волосам.

Разубеждать пациентов в их бреде, каким бы он ни был, – не в моих правилах. А посему я сказал:

– Вы очень проницательны. Действительно, я – коренной сирианец. Кстати, мы с вами так и не познакомились. Как ваше имя и отчество?

– Ирина Васильевна.

– А год рождения?

– Одна тысяча, девятьсот пятьдесят седьмой.

Я аккуратно вписал эти данные в чистую карточку.

– Расскажите немного о себе.

– А что тут рассказывать? – Ирина Васильевна сдвинула плечами. – Окончила среднюю школу, как и все. Затем поступила в училище культуры, вышла замуж… Вначале работала в библиотеке, пока ее не прикрыли. Сейчас домохозяйка… 15 сентября 1997 года вступила в Космическое Братство «Млечный путь»…

– А что это за братство?

– Ну, оно объединяет представителей различных цивилизаций светлой направленности.

– А есть еще и иная направленность?

– А как же! Молокане, Серые Сущности, Зеленые человечки – все это уже совсем другая космическая группировка. И между ними идет постоянная борьба. Я же являюсь представителем земного филиала группы Зет.

– Понятно.

– У нас довольно разветвленная сеть,– охотно делилась секретными сведениями супруга Лапшина. – Мы постоянно контактируем с Догонами, Селенитами…

– А с марсианами вы не контактируете?

– Контактируем.

– Чудесно!

Она полезла в сумочку и, достав оттуда какие-то корочки, протянула их мне:

– Вот мой членский билет!

Я взял у нее билет.

Предъявленный мне документ, с печатью и подписями, удостоверял, что Лапшина Ирина Васильевна является действительным членом Космического Братства «Млечный путь».

Графы документа были заполнены следующим образом:

«Планета» – «Земля».

«Подразделение» – «группа Зет».

«Сфера деятельности» – «Контактерша второй группы с инопланетными цивилизациями».

«Пол» – «женский, натуральный».

«Раса» – «Гуманоид светлой направленности». В скобках стояло уточнение: «Человек».

«Генезис» – «Звезда Сириус в созвездии Орион, планета По».

Писано все это было на очень хорошей цветной бумаге, каллиграфическим почерком, с изображением заднего плана в виде нашей Солнечной системы и какой-то оккультной символики.

– Да,– сказал я, возвращая Ирине Васильевне ее писульку. – Такой документ наверняка имеет очень большой вес!

– Естественно,– согласилась она. – Подобное удостоверение может получить далеко не всякий – а лишь те сущности с расширенным сознанием, которые уже поднялись на определенную ступень космической эволюции. Да и то лишь при активном содействии высших сил.

– Страшно интересно,– заметил я. – Любопытно было бы узнать, как вы его получили?

Она задумчиво приставила к виску указательный палец:

– В общем, дело было так… Я вышла на балкон, чтобы подышать перед сном свежим воздухом. Было где-то около двенадцати часов ночи…

Тут Ирина Васильевна прикрыла глаза ладошкой, словно в глаза ей ударил свет, а затем стала массировать виски. После чего встряхнула головой и поведала мне такую историю:

– Так вот, я стояла на балконе, глядя на звезды, и вдруг обратила внимание на оранжевую точку, очень похожую на крупную мерцающую звезду. Я тут же почувствовала какую-то внутреннюю связь между собой и этим небесным телом. Оно пульсировало, словно живое существо, посылая мне сквозь бездну пространства свои биотоки…

Жена Лапшина смежила веки. Ее лицо напряглось и затвердело. Я сидел, не шелохнувшись, боясь спугнуть неосторожным словом или движением крылатую птицу ее буйной фантазии.

– Не могу объяснить, каким образом, но я тут же поняла, что это – космический корабль пришельцев... – вновь заговорила жена Лапшина.

– Возможно, вы услышали какие-то голоса?

– Нет,– Контактерша второй группы отрицательно помотала головой. – Связь происходила на телепатическом уровне. Пришельцы задали мне вопрос: «Готова ли ты к встрече с нами?» И я мысленно радировала им в ответ: «Да». Тогда космический аппарат стал увеличиваться в размерах, превращаясь в светящийся шар, и через небольшой промежуток времени подлетел к моему балкону. Он завис над ним чуть выше перил. Створки НЛО, похожие на дольки гигантской оранжевой дыни, разъехались по сторонам, и в проеме корабля появилась фигура гуманоида двухметрового роста. Он был в серебристом комбинезоне, с двумя усиками антенн на голове. Голова пилота чем-то напомнила мне голову стрекозы – она была с маленьким удлиненным подбородком и с огромными выпуклыми глазами. Затем из-под ног гуманоида выдвинулась лента, похожая на лестницу эскалатора, и поползла ко мне. Пришелец сделал мне приглашающий жест рукой, я ступила на транспортер и поднялась в сияющий шар. Створки аппарата бесшумно сомкнулись за моей спиной.

Во время этого необычайного рассказа ладони Ирины Васильевны покоились у нее на коленях; спину же она держала ровно – так что ее хребет казался естественным продолжением спинки стула, на котором она сидела.

– Выходит, это не было похищением? Вы ступили на борт космического корабля добровольно?

– Да. Добровольно. Похищают людей, в основном, Молокане и зеленые человечки. Случается, этим еще занимаются Витязи Марса или люди в черных котелках. Это же были астронавты с планеты По.

– Понятно.

– С ними-то я и вступила в непосредственный контакт…

– Это произошло на борту корабля?

– Нет. Оказавшись в сияющем шаре, я почувствовала, что меня одолевает сон. Что произошло со мной после этого, я не помню. Очнулась я уже на планете По.

– И как это случилось?

– Ну, я проснулась в уютной опрятной комнате. Роботы подали мне туалетные принадлежности, приготовили яичницу с беконом. Я умылась, привела себя в порядок, позавтракала, а потом встретилась с Юрием Алексеевичем Гагариным.

Я удивился:

– Так разве он жив?

– А как же!

– Но в газетах писали, что он погиб?

– Все это ложь,– уверенным тоном сказала жена Лапшина. – И думаю, что землянам уже давно пора узнать всю правду о Юрии Гагарине. Во время аварии его спасли Космические Братья. Они сделали ему сложнейшую хирургическую операцию, и теперь он в полном порядке.

– И как он выглядит?

– Великолепно! Когда мы встретились с ним, на нем был военный мундир, и он прямо-таки очаровал меня своей открытой мальчишеской улыбкой.

Супруга Лапшина зарделась и потупила взор. Она поскребла ногтем среднего пальца по ладони. И сконфуженно созналась:

– Он даже попытался, было, поухаживать за мной.

Я кашлянул в кулак:

– Не примите это за бестактность… но для науки подобные факты просто бесценны… Эти ухаживания Гагарина… еще раз прошу понять меня правильно … не вылились ли они в нечто более существенное… Ну, вы понимаете, о чем я хочу спросить?

Ирина Васильевна ущипнула себя за нос. Ее одолевало смущение.

– Ах, доктор! Вы заставляете меня краснеть! Не кажется ли вам, что мы вступаем на скользкую тропу? Давайте лучше не будем ворошить эту тему, ладно? Пусть это останется нашей с Юрием маленькой тайной.

– Хорошо,– сказал я. – Пусть будет по-вашему. Но как происходила эта встреча? Что поведал вам Юрий Гагарин? Ведь это же крайне важно для всех Землян!

Уста больной раздвинулись в блаженной улыбке:

– Наше свидание состоялось в овальном кабинете… Замок, в котором мы с Юрием свили свое гнездышко, стоял на вершине изумрудной скалы, и из его окна открывался восхитительный вид на море. Над ним, в серебристых лучах Сириуса, плавали высокие кольцеобразные облака…

Она помолчала какое-то время, глядя перед собой широко открытыми вдохновенными глазами.

– Не стану вдаваться во все подробности нашей встречи… Скажу лишь одно: Юрий Алексеевич сообщил мне очень неприятную весть…

– Вот как! Какую?

– Наша планета обречена! Сейчас ситуация крайне напряженная. Молокане вступили в сговор с американским правительством и передали им сверхсекретные технологии по изготовлению устройств, контролирующих сознание людей. В обмен они получили доступ к американским средствам массовой информации и теперь насаждают всему миру свои тлетворные идеи. Их влияние на умы и души людей ширится с каждым днем. Ведь это по инициативе инопланетного разума была развязана Вьетнамская война, сброшены атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, а также устроена кровавая бойня в Сербии и Ираке. Люди в черных котелках потихоньку убирают неугодных свидетелей, а американская экспансия триумфально шествует по всему свету. И все шито-крыто! Немцы же заключили тайное соглашение с Атлантами и активно готовятся к третьей мировой войне.

– А что же Россия?

– Россия, как водится, спит и видит радужные сны. А в это самое время на ее территорию высадилось 13 инопланетян из созвездия Гончих Псов, которые и захватили впоследствии все ключевые посты.

– Они вам известны?

– А как же! Это Березовский, Потанин, Чубайс и другие.

– А Горбачев?

– Ну, Горбачев – это уже особая тема! Его дедушка прилетел на Землю со звезды Антарес. Он был магистром масонской ложи и англо-американским шпионом. Внук выполнил волю деда по развалу нашей страны и ушел со сцены. Теперь в действие введены другие силы.

– Неужели все так безнадежно?

– Да. Механизм уже запущен... Кеннеди хотел, было, раскрыть в сенате заговор инопланетян против населения Земли – и вы сами видели, чем это кончилось. Теперь Путин помалкивает…

– А Буш?

– Буш – ставленник сатаны! В него вселилась душа Гитлера, и он будет лить реки крови до тех пор, пока живет на этой Земле.

Она отвечала на мои вопросы без запинки. Похоже, у этой дамочки на все был готов исчерпывающий ответ. Это свидетельствовало о том, что ее бред носил системный характер.

– И… где же выход? – спросил я. – Неужто светлые силы бросят землян в беде?

– Конечно же, нет! – уверила меня жена Лапшина. – Сейчас создается колония на одной из секретных планет из лучших представителей Земли. Но даже мне Юрий Алексеевич не сообщил ее координаты! В настоящее время эту планету населяет уже около двух миллионов Землян. Это – золотой генофонд нашей планеты. Мне тоже было предложено переселиться туда. Но я отказалась.

– А почему?

Ирина Васильевна задумчиво потеребила свой нос:

– Видите ли, передо мной стоял непростой выбор: покинуть Землю, своих родных и близких, и обосноваться на новой родине – или же попытаться еще разок предупредить человечество об угрожающей катастрофе. И, почти наверняка, погибнуть вместе со всеми. Я решила избрать второй вариант.

Что ж, похоже, Ирина Васильевна переплюнула своего мужа: тот имел дело лишь с мафиози и разведками иностранных держав, она же ступила на тропу войны с инопланетными цивилизациями!

– Потому-то я и разослала письма в центральные газеты и журналы с посланиями Космических Братьев,– несла свою околесицу супруга Лапшина. – Но они так и не были опубликованы.

Я спросил ее о причинах такого странного поведения средств массовой информации, и она объяснила мне это следующим образом:

– Видите ли, часть их перехватили люди в черных котелках. Некоторых редакторов, которые все же получили мои письма, или запугали, или устранили физически. Теперь вы понимаете, почему их дела все еще не раскрыты? Ведь тут завязаны такие силы инопланетян, что никаким земным структурам это сделать не под силу!

Я кивнул головой.

И зачем я выбрал эту профессию?

– Так вот... Вчера я позвонила Гагарину по сотовому телефону,– сообщила мне Ирина Васильевна,– и он передал мне, что в одна тысяча десятом году разразиться третья мировая война с применением ядерного оружия. Затем наступит экологическая катастрофа, и человечество погибнет. В живых останутся лишь Атланты и красные карлики с планеты Янг Тонг. Впоследствии между ними разразится еще одна война – последняя в истории нашей планеты. Кстати, нечто подобное уже происходило на Марсе…

Дьявол побрал бы всех этих писак, мысленно чертыхнулся я. В погоне за дешевыми сенсациями, они забивают головы своих читателей всякой чертовщиной. А расхлебывать-то приходится мне!

– Между прочим, в седой древности Атланты были самым могущественным народом на нашей планете,– заявила супруга Лапшина.– Они жили в краю вечного солнца, на месте нынешней Антарктиды, о чем упоминают еще Сенека, Платон и другие античные писатели. Их армии отличались особой свирепостью и были непобедимы в бою. Атланты завоевывали страну за страной аж до тех пор, пока не столкнулись с племенами Русских. Решающая битва произошла на поле Каракрушты, и Русские, или Этруски, как их тогда называли, во главе с мудрым царем Арджуной, разбили противника наголову. Часть Атлантов бежала назад, в Антарктиду, а другая ее часть осела в Египте. Те, что вернулись на свою историческую родину, вскоре были вынуждены создавать подземную цивилизацию, поскольку начался ледниковый период, вызванный ударом кометы о Землю, в результате чего была смещена ее ось. Те же атланты, что пустили корни в Египте, сохранили некоторые мифы и сакральные знания своих предков. И, в частности, культ бога солнца Ра, плывущего над Землей из страны вечного солнца на своей огненной колеснице. После всего этого Египетские жрецы скрестили в своих лабораториях арабов с неграми и вывели новую нацию – евреев. С тех пор эти мутанты и мутят воду по всему свету. Они выдумали своего еврейского бога и насаждают нам его культ, мечтая о мировой гегемонии.

– А на самом деле, Бога нет?

– Конечно, нет!

– Иными словами, вы безбожница?

– Помилуйте! – воскликнула жена Лапшина. – Ведь мы же с вами здравомыслящие люди, не так ли? Как же мы можем верить в какого-то Бога, придуманного Моисеем и другими еврейскими чародеями для наивных простаков?

– Но во что-то вы все-таки верите?

Ее глаза вспыхнули фанатичным огнем:

– А как же! Я верю в Ленина, в Сталина, в Николая Рериха и в Карла Маркса! Я верю в Юрия Гагарина. Я верю в холодный мировой разум. И я твердо знаю, что когда синусоидальная кривая квадратной гамма энтропии достигнет своего апогея в точке Брахмы, мир вывернется наизнанку. И то, что было снизу, станет сверху. А также наоборот.

Я кивнул:

– Ну, это ясно.

– А в 2051 году Атланты вновь вынут из ножен свои сверкающие мечи! – воскликнула жена Лапшина. – В игру вступят красные карлики с планеты Янг Тонг и зеленые человечки. Начнется новый виток космической истории межзвездных битв!

– Мне кажется, вы сейчас немного взволнованы,– заметил я. – Не возражаете, если мы сделаем вам укрепляющий укольчик, после чего продолжим нашу беседу?

– Нет,– сказала Ирина Васильевна. – Против укольчика я не возражаю.

– Ну, и чудесно!

Я нажал на кнопку в торце своего стола, вызывая Антоненко.

Неужели весь мир сошел с ума?

Ведь так и впрямь недолго накликать беду!

 

***

Ближе к вечеру ко мне на огонек заглянул еще один сумасшедший. Его лицо показалось мне знакомым.

– Присаживайтесь,– сказал я и заглянул в карточку. – Лапшин Григорий Иванович, если не ошибаюсь?

– Так точно!

– А вы, случайно, не приходитесь родственником некоему Федору Ивановичу Лапшину?

Щеки пациента раздвинулись в широкой дружелюбной улыбке:

– Так это же мой родной дядя!

– Понятно. И что вас привело к нам?

– Видите ли,– пояснил Григорий Иванович,– я намерен баллотироваться в Президенты. И центральная избирательная комиссия, наряду с другими документами, требует от меня справку о моем психическом здоровье… Но вначале мне хотелось бы кратко обрисовать политическую ситуацию в нашей стране и ознакомить вас с основными тезисами своей предвыборной программы.

Я поплотнее вжался в кресло, готовясь выслушать очередной бред.

 

Часть третья

Автоматическое письмо

 

Я возвращался домой, чувствуя такую усталость, как будто весь день разгружал вагоны с мешками цемента, а не принимал в своем кабинете больных. Погода была сырой, сгущались промозглые сумерки. Ночью выпал снег, днем он подтаял и теперь лежал на улицах тонкими серыми островками.

Настроение было отвратительным! От всей этой нашей сарматской безалаберщины мною овладела какая-то тупая меланхолия.

Этот иллюзорный, суетный мир – гнетущий, дикий, угловатый, исполненный затаенной зависти и злобы – доколе мне пребывать в нем?

Вот, Я ем, пью, одеваюсь. Я делаю то, что мне предписано толпой. Но – во имя чего? Творит ли мой вольный дух?

Ведь я – человек призрак!

Моя родина – на небесах. Но я вынужден влачить свое эфемерное существование в этом безумном, безумном мире конечных проявлений!

Мне кажется, тут все сошли с ума. Все, все тяжело больны! И меня поместили в одну палату с умалишенными! Мой дух не выдерживает этой невыносимой пытки! Он томится, он бунтует! Ах, как тесно, как душно в этой клетке для душевнобольных!

О, век жестокий, век бессердечный, преисполненный злобы и всяческого коварства!

Пали звезды! Померкло солнце Любви!

Сыны проклятия опустились на Землю…

Как я завидую первым людям, жившим на заре юной цветущей Жизни! Они сообщались с Творцом и пребывали в гармонии с небесами. А мы?

Как можем мы жить, мыслить, творить без горнего света? Ведь мы обезумели в кромешной тьме! Но начни ты говорить людям истину – и тебя примут за сумасшедшего! Вот, вот ведь в чем парадокс!

Поднимаюсь по заплеванной лестнице на шестой этаж. (Лифт, разумеется, не работает). Везде темнота, как в катакомбах. (То же – и в наших сердцах). Мрак скрывает стены, изгаженные похабными рисунками и непристойными надписями. В воздухе – стойкий запах мочи.

Повсюду царит мерзость запустения. На всем, на всем отпечатаны следы нашего варварского убожества. Имеющий очи – да видит!

Стараясь подавить отвращение, нажимаю кнопку звонка. Дверь открывает мама, и я вхожу в свое железобетонное обиталище.

Снимаю пальто в прихожей и, первым долгом, заскакиваю в туалет.

К счастью, у меня еще сохранились слабые проблески разума. И я способен улавливать крупицы благодати, посылаемые мне Творцом. Но для этого мне приходится держать себя в ежовых рукавицах.

А ночные волки не дремлют. Ночные волки рыщут в рыхлой бесовской тьме!

Лютые звери нагло лезут в мои мысли, терзают мои чувства. Сражение с ними идет на невидимом уровне. И чем выше взмывает над смердящим болотом моя душа – тем яростней кипит бой.

Как устоять, как не свалиться в бездну? Утесы заоблачных вершин скользки, а силы тают, как снег…

Поднимаю крышку унитаза… Внимательнейшим образом изучаю струю своей мочи…

Она – светло-желтого, как слабый майский чай, колорита. Похоже, с солями у меня полный порядок. Во всяком случае, визуально отклонений не отмечаю. Так что с этой стороны мне пока ничто не грозит…

Умываю руки, выхожу из туалета и направляюсь на кухню.

На горячей сковороде весело скворчат подрумяненные пирожки.

Мама стоит у плиты. В одной руке у нее ложка, испачканная тестом, а в другой – свежий номер газеты «Совершенно Секретно». Ее глаза кажутся мне поддернутыми каким-то мистическим флером, словно она только что вступала в контакт с Зелеными Человечками…

Мама спрашивает у меня голосом попугая:

– Как дела?

И я отвечаю ей – тоже голосом попугая:

– Нормально.

Мама вполне удовлетворена.

Мы произносим привычные слова – но мы не понимаем друг друга. Между нами стена, и каждый из нас живет в своей собственной стране.

Мы не желаем рушить стены. Да и зачем? Во-первых, это хлопотно. И, во-вторых, каждый боится экспансии противной стороны. Если на твою территорию вторгнется захватчик – он станет наводить в твоем краю свои порядки, воздвигать свои алтари. А то, что ему придется не по вкусу – высмеет и оплюет.

Но я не желаю быть высмеянным и оплеванным. Я не желаю, чтобы кто-либо покушался на мой суверенитет.

Мама протягивает мне газету с какой-то по-детски наивной улыбкой:

– Читал свежий номер «Совершенно секретно?»

– Еще пока нет.

– Рекомендую почитать. Там есть одна занятная статья о космических пришельцах, прилетавших к нам с Марса еще во времена палеолита!

– Ладно. Потом почитаю,– обещаю я.

Как же вывести из ее головы всех этих тараканов?

По-моему, ей уже давно стоит наведаться к психиатру. Как, впрочем, и папе тоже.

Слышу ее голос:

– Возьми, съешь пирожок.

С этого и следовало бы начинать.

Беру с тарелки пирожок и откусываю кусочек. Ужасно вкусно! Я тут же уплетаю его полностью, и моя рука нависает над вторым пирожком. Но в этот момент у меня в голове звенит тревожный колокольчик:

«Стоп! Нельзя быть рабом своего желудка! Мучное – это сдобная смерть!»

– Бери, бери пока горяченькие,– с простодушной улыбкой соблазняет меня мама.

Человек слаб. Поддаюсь искушению и съедаю второй пирожок. Но на этом – баста. Я и так перебрал калорий на втором пирожке.

Направляюсь в свою комнату.

Струны моей души не способны исторгнуть ни одного мажорного звука. С утра меня томит глухое предчувствие того, что я должен выйти на связь. Контакт состоится в самое ближайшее время. Я чувствую, как во мне нарастает нервное возбуждение, снять которое способен лишь грядущий сеанс.

Вхожу в залу и застаю там привычную картину. Папа покоится на кушетке, в позе Данаи. Подпертая ладонью щека почти полностью закрывает его левый глаз, в то время как правым он усердно скользит по странице какого-то детектива. Когда папа утомится лежать в этом положении, ему волей-неволей придется перевернуться на другой бок, и тогда в дело вступит второе око. Так он и будет перевертываться с бока на бок, как пирожок на сковороде, пока ему не приспичит в туалет, или же не захочется съесть чего-нибудь вкусненького. Впрочем, возможен и третий вариант: чтение остросюжетного романа, лежа на спине и удерживая перед собой книгу в полусогнутых руках. Но в такой позиции папа обычно долго не удерживается и засыпает.

Мое появление в гостиной он встречает традиционным вопросом:

– Как дела?

– Нормально.

– Классная книга! – восклицает папа. – Хорошо отвлекает! Советую почитать.

Отвлекает? Хотелось бы знать, от чего? Впрочем, как почтительный сын, я учтиво осведомляюсь:

– И скольких уже укокошили?

– Пока что троих.

Книга довольно увесистая – не менее четырехсот граммов вместе с обложкой. На глаз определяю, что папа прочитал около тридцати страниц. Выходит, по одному убийству на десять страниц… что ж, недурно.

Интересуюсь из вежливости:

– Погонь еще не было?

– Да погонялись тут за одним маленько, а потом удавили в подворотне.

– Что ж, надеюсь, в следующей главе прикончат кого-нибудь еще.

Обмен любезностями окончен, и папа вновь погружает свой замутненный взор на испещренную буквами страницу. Я беру полотенце, белье и направляюсь в ванную, где и произвожу вечернее омовение своего тела. Затем принимаю контрастный душ и растираюсь махровым полотенцем. Это – очень важная фаза водных процедур! Некоторые пренебрегают ею – а зря! Клетки тела должны быть эластичными, и их порам необходимо дышать. Душ, с резкими температурными перепадами, улучшает кровообращение и препятствует старению организма. Сверх того, он смывает в канализацию всю негативную информацию, накопившуюся на теле за минувший день. И, наконец,– что весьма существенно! – помогает установить более тесный контакт с информационным банком ноосферы. Не знаю, практиковал ли подобные омовения Лев Николаевич Толстой, когда писал свой роман «Война и мир», но мне они здорово помогают.

Выйдя из ванной, затворяюсь в своей комнатенке – во время контакта сюда не должно проникать ни единого постороннего звука!

Как и всегда в подобных обстоятельствах, на мне халат из грубошерстной ткани. Он усеян золотистыми звездами по синему полю. Фон символизирует духовное небо, а звезды – информацию. Искусственная ткань, естественно, для моих целей не годится – только шерсть или же шелк. Нельзя также иметь на себе и никаких металлических предметов – часов, колец, цепочек. Иначе все пойдет насмарку. И, к тому же, может вызвать непредвиденный побочный эффект.

Все! Теперь наношу последний штрих мастера – обвязываю лоб оранжевой ленточкой с эзотерической символикой – и к делу!

Окидываю напоследок придирчивым взглядом свою скромную келью.

На стенах, оклеенных простенькими обоями, развешаны портреты великих спасителей человечества: Николая Рериха, Елены Блаватской и Владимира Ильича Ленина… Между ними размещено несколько картин Петрова-Водкина и Казимира Малевича – в репродукциях, понятно. На рабочем столе – солидная кипа бумаги. В специальном стаканчике застыл веер остро отточенных карандашей. На всякий пожарный затачиваю дополнительно еще три мягких карандаша и присоединяю их к остальным – во время сеанса автоматического письма карандаши ломаются, как спички, а информация льется сплошным непрерывным потоком...

Заточка карандашей возбуждает. Сама атмосфера комнаты и все мои предыдущие приготовления к контакту с Лесником помогают мне настроиться на сверхчувственную волну и войти в резонанс с дыханием вселенной. Я начинаю ощущать тончайшие вибрации космоса. Час Пик не за горами…

Включаю настольную лампу под зеленым абажуром. Вырубаю верхний свет – полумрак способствует более тесной связи.

Теперь все условия соблюдены. Ну, с Богом! Усаживаюсь на мягкий стул с ровной спинкой и прикрываю веки.

Дышу ровно, размеренно: наполняю воздухом живот, расширяю грудную клетку и приподнимаю ключицы; затем произвожу задержку дыхания, плавно подтягиваю живот и делаю медленный волнообразный выдох… Вскоре начинаю ощущать, как на меня накатывают потоки мягких вибрирующих волн. Слышатся чьи-то голоса, звучат обрывки музыки. Тело становится упругим, пронизанным снопами искрящегося света.

Открываю глаза. И вижу, что я в комнате не один. На моей кровати сидит Владимир Ильич Ленин. На коленях у него раскрытая тетрадь, в которую он что-то сосредоточенно записывает. Возможно, апрельские тезисы?

В другом углу – журнальный столик, и за ним какие-то типы в черных котелках и полосатых брюках дуются в карты. На низкой тумбочке, рядом с початой бутылкой кефира, стоит патефон и с заезженной пластики льется негромкая песенка:

 

Кружится, вертится шарф голубой,

Кружится, вертится над головой.

Кружится, вертится, хочет упасть.

Кавалер барышню хочет обнять.

 

За черными стеклами окна – непроглядная ночь. Свет от настольной лампы выхватывает из полумрака диковинные фигуры, все вокруг полнится неясными шорохами, странными скрипами…

Сидеть в одной компании с этими чертяками не имеет никакого смысла. А посему я встаю из-за стола и направляюсь к двери. Ленин отрывает от своих записей глубокомысленный взгляд и, хитро прищурив свои азиатские глазки, спрашивает:

– Куда это вы, батенька?

– Пойду... подышу свежим воздухом...

– Очень, очень своевременная мысль! – оживляется Ильич. – Не занесете ли по пути записочку на конспиративную квартиру?

– Кому?

– Товарищу Троцкому.

– Нет,– говорю я. – Мне в другую сторону.

Владимир Ильич раздосадовано хлопает себя по ляжке:

– Жаль! Чертовски жаль! Что ж, батенька. Тогда не смею вас больше задерживать.

Я прохожу в гостиную и застаю там ужасную картину.

Папа сидит в кресле со связанными ногами и с привязанными к подлокотникам руками. Рот у него залеплен пластырем, а глаза выпучены от безмолвного ужаса. Рядом – двое громил. Один – в куртке из свиной кожи, с дымящимся утюгом, а другой – лысый, одноглазый. Этот держит в руке нож.

– Ну, так ты будешь говорить? – рычит громила, потрясая утюгом. – Где ты ее прячешь? Твою-раствою мать!

Лысый свирепо усмехается:

– Ничего, сейчас он нам все расскажет, как миленький!

Увидев меня, папа начинает дергаться и мычать. Я скорым шагом прохожу мимо этих придурков – информационный банк нашей планеты перегружен всяческим хламом.

Выйдя из дома, я замечаю, что позабыл одеть ботинки. Под ногами у меня хлюпает грязь. Улочки темны, над головой клубятся черные тучи, и из них сеет мелкий косой дождь. Редкие огни уличных фонарей разбрызгивают мутный желтый свет.

Улицы напоминают театральные декорации: невозможно предугадать, какие события тут развернутся в следующий момент. Возможно, сейчас здесь промчится на лихой тачанке батька Махно. А, может быть, промарширует рота немецких солдат в стальных рогатых касках. Или опустится НЛО, и с него выйдут красные карлики с планеты Янг Тонг.

Город хранит в себе тысячи скрытых потенций. Но не всякому дано проникнуть в его тайны, постичь, где истина, а где – ложь.

Чертовски жаль, что я забыл одеть ботинки!

С такими мыслями выхожу на околицу. Вблизи чернеет лес.

Черная жижа грязи продавливается у меня между пальцев ног и неприятно чавкает. Я шагаю по лесу. Вокруг громоздятся черные массы деревьев. Атмосфера жутковатая! Того и жди, из лесной чащобы выскочит лютый зверь и растерзает тебя в клочья острыми клыками!

Внезапно примечаю еще одну неприятную особенность: на мне нет штанов! Вот те, здрасьте! Я – в одних трусах и рубахе с какой-то дурацкой бабочкой у шеи. Никогда в жизни не носил бабочек. К чему бы это?

Ба! С левой руки загорелись два красных огонька! Что это? Волчьи глаза? Ах, мамочка ты моя родная! Ускоряю шаги, спотыкаюсь о корень дерева и падаю на четвереньки.

Перед самым носом пробегает колючий клубок. Ежик?

Хорошо хоть, не черная кошка!

Взгляд падает на руки. Что за чертовщина? Кисти рук порыты бурой шерстью, как лапы медведя.

Поднимаюсь на ноги.

«Вот те на! – думаю я, нервно постукивая хвостом о ствол березы. – Что ж это творится на белом свете?»

Косолапо пошатываясь, бреду в чащу леса, ломая боками сухие ветви деревьев. Сторожка лесника должна быть рядом. Я чую дух человеческого жилья.

Бреду на запах дыма и жареного мяса. Под лапами трещит валежник.

Ах, как вкусно тянет!

Раздвигаю кусты... На лесной полянке, залитой лунным светом, стоит бревенчатая хижина. В окошке теплится огонек – значит, не спит…

Осторожно приближаюсь к избушке и стучу в дверь. Затем припадаю мохнатым ухом к дверному полотну и прислушиваюсь. Ни малейшего шороха! Через какое-то время возобновляю попытку – но теперь мой стук становится более настойчивым.

Дверь отворяется. На пороге – лесник. На нем ватный тулуп, а за спиной – берданка.

– Ну, чаво барабанишь? Чаво барабанишь, как на пожаре?

– Думал, не слышно,– оправдываюсь я.

– Не слышно… – ворчит лесник. – Я, чай, не глухой.

Прикидывается простаком... Хитер! Я опускаю голову и жду, что будет дальше.

– Ну, где тебя носило? – строго отчитывает меня лесник. – Я уж, поди, собрался на боковую!

– Да тут Ленин прицепился, к Троцкому посылал… Потом чуть было волк не задрал…

Лесник сердито смотрит на меня из-под косматых насупленных бровей:

– Ы! Волка испужался! Неча тыды по лесу шастать, коли волков боишься. Ладно, заходи уж, коли пришел. Да передай своему батяне, чтобы он тута больше со своими бабами не ошивался.

Я прохожу вслед за хозяином в чуланчик. В углу, при свете керосиновой лампы, сидит на корточках какая-то девочка в красной шапочке и доит козу.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Внучка,– брюзжит лесник. – Она нам не помеха…

Я спотыкаюсь о пустое ведро, и оно с грохотом падает на пол. Слышится окрик хозяина избушки:

– У, раззява! Куды прешься? Ты под ноги-то гляди!

Мы входим в комнату, и я с изумлением застываю на пороге.

На стенах, оклеенных простенькими обоями, развешаны портреты великих спасителей человечества: Николая Рериха, Елены Блаватской и Владимира Ильича Ленина… Между ними размещено несколько картин Петрова-Водкина и Казимира Малевича – в репродукциях, понятно. На рабочем столе – солидная кипа бумаги. В специальном стаканчике застыл веер остро отточенных карандашей…

Лесник хитро прищуривает глаз:

– Не ожидал?

Он сбрасывает с себя ватник и уморительно закладывает палец в карман пикейной жилетки с золотой цепочкой от часов.

Батюшки-светы! Да это же Антон Павлович Чехов!

Как он, однако, меня ловко разыграл!

– Ну, садитесь, садитесь, молодой человек,– довольно усмехается Антон Павлович и вытаскивает из кармана жилетки часы. Он бросает взгляд на круглый циферблат:

– Тэк-с… Время сейчас уже позднее, роман мы написать не успеем. А вот я лучше надиктую вам вместо него одну занятную вещицу,– с тонкой иронией в голосе присовокупляет он.

Я сажусь за стол, беру карандаш и придвигаю к себе лист бумаги. Антон Павлович начинает неторопливо расхаживать вдоль моего стола и диктовать:

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошел мужчина. Он поздоровался и сел на стул. Я постарался придать своему лицу любезное выражение:

– На что жалуетесь

– На нервы.

{gallery}gl_5{/gallery}

 

Продолжение здесь

Продолжение здесь (на сайте ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ)

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) В мирах Лапшина Sat, 25 Nov 2017 15:35:57 +0000