ПУТНИК http://putnik.org Tue, 16 Jan 2018 01:28:12 +0000 Joomla! - Open Source Content Management ru-ru В созвездии Медузы, роман-сказка, часть третья, гл. 4-5 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/priklyucheniya-konfetkina/item/213-v-sozvezdii-meduzy-roman-skazka-chast-tretya-gl-4-5 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/priklyucheniya-konfetkina/item/213-v-sozvezdii-meduzy-roman-skazka-chast-tretya-gl-4-5

konfetkin

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава четвертая

Горелик

Железный Змий уползал на северо-запад, и длинное брюхо чудища, плавно покачиваясь на гремящих колесах, волочилось средь полей и лесов. Подобно гигантскому питону, Змий взбирался на косогоры, сползал в низины, извивался меж древних курганов и озер. По ночам глаза его вспыхивали белым светом, и длинные лучи выхватывали из мрака блестящие, словно надраенные ваксой полозья, ссужающиеся вдали. Луна безмолвно скользила за этим грохочущим фантомом. Она появлялась то с левого, то с правого бока от его железного тела, заглядывала в длинные ряды окошек и обливала его внутренности мертвенно-серебристым светом. На деревянных полках, как мумии в гробах, покоились пассажиры. Служители этого Дива подремывали в своих клетушках у жарко натопленных печурок. В городах смешанного мира стальное чудище делало остановки, поглощая в свое чрево все новых и новых пассажиров. Чем дальше уползал Змий – тем меньше встречалось на его пути населенных пунктов, и тем более дикой и унылой становилась местность. На тридцать девятый день своего пути Змий приполз к огромной лысой горе. Он издал пронзительный гудок, и стал втягиваться в черную нору. Целые сутки Змий находился в каменной утробе и, наконец, на исходе сорокового дня его голова появилась в стране мрака и лжи.

Всходила полная луна, освещая жутким оранжевым светом черные пики скал. Змий издал сиплый, протяжный гудок, и с его пассажирами начали происходить удивительные метаморфозы.

Лежащие на полках мумии зашевелились и стали восставать со своих лож. Они превращались в пауков, шакалов, змей и каких-то доселе не виданных уродцев. Были тут дивные существа без крыльев, напоминающие черепах с перламутровыми панцирями, возносящихся к потолкам и бьющихся о них в тщетных попытках вырваться наружу. Иные становились уродливыми карликами, другие – мужиками со свирепыми волчьими мордами; некоторые пробуждались в виде щеголей, прожигателей жизни в облезлых засаленных фраках; на месте их голов были свиные рыла. Компанию этим дамским угодникам составляли жеманные похотливые старухи, выставляющие на всеобщее обозрение свои мерзкие «прелести». За столики спешно усаживались наглые рогатые черти с крючковатыми хвостиками. Невесть откуда, в руках у них возникала водка, искусно припрятанная их родственниками в каких-то потаенных местах. Чертяки шумно чокались стаканами, пили, орали, дымили вонючими сигаретами и отчаянно резались в карты, наполняя брюхо гремучего монстра смрадом и сквернословием. В клубах сизого дыма реяли белесые существа, похожие на ленточных глистов; по полу перекатывались твари, смахивающие на каракатиц; все это шумело, лаяло, рычало и кусалось. В иных клетушках уже вспыхивали и ссоры, перерастающие в кровавые драки. На поднятый шум являлись грозные служители Железного Змия – в черных цилиндрах, кумачовых шароварах, заправленных в хромовые сапоги, и в барашковых безрукавках. Головы сих жрецов тьмы походили на обугленные головешки, а узкие щелочки глаз блестели жутким желтоватым светом. В руках Черноголовые демоны держали символы своей власти – кривые железные посохи с тяжелыми набалдашниками. Служители жестоко избивали скандалистов, водворяя порядок. 

И луна лила свои колдовские лучи на угрюмые вершины скал, черные валуны, обломки гранита, среди которых полз зловещий Змий. Горные пейзажи сменили кремнистые пустыни с красным песком, за ними потянулись чахлые перелески; меж деревьев блеснули мелкие речушки с мертвой водой, тут и там дремали заводи и озера, а дальше… дальше уже простирались мшистые болотца – дикий и суровый край!

По пути следования, «Питон» делал небольшие остановки, и черноголовые жрецы, войдя в какую-либо из клетушек, направляли жезл на нужного им пассажира и объявляли: «На выход!» 

Никто из находившихся в этом скрипучем ковчеге не знал, куда он едет и зачем. Судьба темна… Э! Наливай!

Бренчат гитары, гремят похабные песенки. За окнами проплывают бескрайние просторы нового мира. Под оранжевой луной то тут, то там вспыхивают какие-то красные огоньки.

Что это? Непонятные атмосферные явления? Или же сполохи ночных костров?

Среди нечисти, кишевший в брюхе Железного Змия подобно гигантским болезнетворным бациллам, ехала и госпожа Кривогорбатова, принявшая облик отвратительной старухи с волчьей головой. Она сидела у окна, угрюмо привалившись к стене. Огромная, в три объема луна, струила жутковатый свет на болотистую низину с чашами черной воды, поросшими высокой травой; за окнами проплывали силуэты низкорослых деревьев; вот Змий прополз по мосту через сонную речушку, за ее излучиной открылся широкий рукав, посеребренный лучами холодного ночного светила. Снова потянулась топкая низина; «Питон» замедлил ход, и на покосившемся указателе старая ведьма прочла название станции: «Чёртовня». Змий вздрогнул, громыхнув своими железными суставами, и замер. На тропе, против окошка Кривогорбатовой, маячили какие-то нелепые фигуры, словно отразившиеся в кривых зеркалах. На тонких, искривленных ножках, в бежевых колготках, стоял гермафродит огромного роста, с ярко размалеванными губами и нарумяненными щеками, обряженный в цветастое бабское платье. У него была несуразная, бутафорских размеров грудь, а на голове красовалась высокая митра, увитая желтыми болотными цветами. Уши этой «матроны» оттягивали клипсы величиной с чайное блюдечко. В руке она держала ридикюль из зеленой лягушачьей кожи. Второе диво, с плоской скособоченной фигурой, скорее походило на мужика, хотя на самом деле являло женщину. Сие чудо эмансипации – в куцых клетчатых штанах, истрепанном смокинге, с лицом рябым и костлявым, косившем к тому же на один глаз и украшенном заплывшим синяком – имело вид холодный и чванливый. Третий член компании, по-видимому, был отражен от зеркала смеха, которое приплюснуло его и раздуло. Был он в коротких, с широкими лямками, детских штанишках, доходивших ему до груди и скрывавших под собой большой круглый живот. Лицо он имел пухлое, проказливое; уши – оттопыренные, а руки – короткие, словно у младенца.

Что же понадобилось этой шутовской троице на глухом, затерянном в диких краях полустанке среди ночи? Встречала ли она кого-либо из пассажиров Железного Змия? Или же просто заявилась сюда скуки ради, дабы поглазеть на гремящее чудо-юдо? 

Вдруг ряженный в бабский наряд фигляр пронзительно свистнул, заложив пальцы в рот и замахал кому-то рукой:

– Сюда! Вали сюда, милок! Мы туточки!

Старая ведьма прижалась волчьей мордой к стеклу, пытаясь рассмотреть, кого окликнула баба. Милок двигался по тропе, в мертвящих лучах лунного света, трусливой шакальей поступью. Кривогорбатова присмотрелась к его хлипкой фигуре… Ад и дьявол! Да это же Горелик!

Бывший цирик подошел к странной компашке. Пузатый шут, подобно конферансье в манеже цирка, дурашливо вскинул руку над головой:

– Мы рады приветствовать вас в нашей Чёртовне!

И тут же, с размаха, нанес ему удар в солнечное сплетение. Горелик ухнул, согнулся пополам, хватая ртом воздух. Паяц добродушно расхохотался, похлопывая новоприбывшего по плечу:

– Милости просим в наши края! Мамочка, принимай пополнение.

Он пнул Горелика коленом под зад.

– Ну, шо ты склонился перед этим мудаком, как архиерей перед святой иконой? – басовито загудела мамочка. – Возьми, и дай ему по роже! Кто победит – поощрительный приз! Бутылка гамулы!

Горелик выпрямился, с трудом переводя дух. Пузатый бес хитро щурился, осматривая его с головы до пят:

– А лапсердачок-то у него, вроде бы, ничего, а! Ну-к, сымай, я примеряю.

– Чего?

– Сымай прикид, зелень салатная, тебе говорят. Ну, живо!

Горелик снял пиджак, протянул его коротышке. Теперь бывший цирик стоял перед местным шутом в грязной майке, покорно ожидая своей участи. Коротышка примерил пиджак.

– Великоват немножко,– проворчал он. – Ну, да ладно уж, так и быть… Сойдет…

– Ну, шо, милок, давай знакомиться? – сказала баба в цветастом платье. – Меня кличут Клеопатра. Я – ваша мамка, царица здешних мест. А это – моя свита: пан Белиберда (при этих словах пузатый отвесил Горелику шутовской поклон) и наша несравненная, блистательная Белла. 

Блистательная Белла, с косой ухмылкой на рябом лице, сделала Горелику реверанс. Белиберда подкрался к ней сзади и шаловливо ущипнулее за зад. Белла взвизгнула, двинула пятерней в ухо проказника и осыпала его матерной бранью очень сложной конструкции.

– Мамочка! Она меня забижает,– захныкал Белиберда, утирая кулачками глаза. – Поставь ее в угол, мамочка, она противная и злая!

– Цыц, губошлепы хреновы! Ну, а тебя-то как звать-величать, голубь ты наш сизокрылый?

– Горелик.

– А рожа-то шакалья,– заметила Белла.

– Зато у тебя задница – как стиральная доска,– парировал Белиберда. – Чуть пальцы об твою жопу не сломал.

– Ша, придурки! Дайте мне с этим хлопчиськом культурно пообчаться.

– О чем будем вести речь? – деловито вскинулся пан Белиберда. – О поэзии? Живописи? Архитектуре каменного века? 

Он с дурашливой озабоченностью нахмурил брови. Затем приподнял локоть, как курица крыло, сунул ладонь под подмышку и, резко хлюпнув предплечьем, издал двусмысленный звук

– Фу! Воняет! Воняет! – брезгливо зажимая пальцами нос и помахивая перед ним другой рукой, воскликнул пан Белиберда. – Опять эта Белка нам всю атмосферу культурного общения испортила!

Он захихикал, очень довольный своей гадкой выходкой.

– Уймись, гадюка,– сказала Белла.

– Ай-яй! Какие вульгарные выражения! – продолжал паясничать Белиберда. – И когда ты уже обогатишь свой словарный запас?

– Не обращай внимания на этих охломонов, сынку,– сказала Клеопатра. – Они бесы безвредные, миролюбивые… Но с юмором. А станешь выступать – утопим в болоте. Усек?

Горелик кивнул в знак согласия.

– Но только имей в виду, что юмор у нас здесь очень тонкий и деликатный,– влез с разъяснениями Белиберда. – Да вот, посуди сам: топили мы не так давно в болоте одного салабона, вроде тебя – и все так смеялись! Аж животики надорвали!

Он запрокинув голову и радостно захрюкал…

– Ну, шо загрустил, голубь ты мой сизокрылый? – загудела Клеопатра. – Держись мамки – и все будет нормалёк! Хочешь, дам сиську пососать?

Она прижала руку к груди.

– Во, блин! А куда ж она подевалась? Забыла дома на рояле!

– Это Белка ее сперла,– наябедничал Белиберда. – Своих-то, ни жопы, ни сисек нет. Вот она на твою и позарилась!

– Ну, ты меня уже достал, шут гороховый! – огрызнулась Белла. – Смени репертуар, придурок!

– А подарки привез? – спросила Клеопатра. – Давай их скорее сюда! Шо? Неужели не привез? Вот это да! Как же это ты приперся к нам без подарков, голубок ты наш сизопузый? А хоть чекушеку-то прихватил?

Бесы выжидательно посмотрели на вновь прибывшего.

– Ну и дела! – сокрушенно покачала головой Клеопатра. – Даже и чекушки не привез в презент! Вот она, нонешняя молодежь! Никакого уважения к старшим!

– Да! – сказал Белиберда. – Совсем распустился молодняк. Придется всерьез заняться воспитанием этого козладона.

– А вот мамка тебе и подарки, и бутылочку приготовила,– сказала Клеопатра и полезла рукой за бюстгальтер. Она вытянула оттуда подарки – красный галстук и дурацкий колпак. Клеопатра повязала Горелику галстук на шею, напялила на голову колпак. Она сложила руки на груди, любуясь новоприбывшим.

– Во! Теперь ты будешь как пионэр!

Белла не удержалась от комментария:

– Ну и рожа! И где ж это тебя так прикоптили?

– Ладно, детки,– сказала Клеопатра. – Не задавайте вьюноше дурных вопросов. Это же нетактично. Давайте лучше спрыснем приезд нового члена нашего дружного коллектива!

– Это всенепременно! – потирая руки, вскричал Белиберда. – Без этого никак нельзя! А то удачи не будет.

Мамка открыла ридикюль и достала оттуда бутылку, заткнутую пробкой. Она вытянула пробку зубами, сплюнула на землю, отпила из бутылки несколько глотков и протянула ее Горелику.

– Теперь ты.

Горелик взял бутылку и поднес ее ко рту. В нос ему шибанул смрадный дух. Его рожа брезгливо перекосилась.

– Давай, пей, пей, интеллигент сраный! – прикрикнула Клеопатра. – Или ты нас не уважаешь?

В эту минуту Железный Змий вздрогнул, лязгнул суставами и тронулся с места. Последнее, что увидела старая ведьма в окно: ее бывший цирик в дурацком колпаке, с красным галстуком на груди, пьет какую-то дрянь из бутылки, в окружении шутовских фигур.

 

Глава пятая

Чёртовня


Ну, шо ты там ползешь, как муха по липучке? А ну, ускорил шаг! – с этими словами Клеопатра нанесла удар ногой по пухлому заду Белиберды.

– Ай, больно! – вскрикнул Белиберда, отлетая от мамкиной ноги, словно футбольный мяч, и хватаясь руками за ушибленное место.

– Цыц! Глаз на жопу натяну!

Они шагали гуськом по узкой тропе. Впереди – Белиберда, за ним Клеопатра, потом Горелик. Замыкала шествие Белла. Вокруг простиралась унылая безлюдная местность. Чахлые кустики перемежались с корявыми деревцами, под ногами чавкала грязь. Дул сырой ветерок, пробирающий до костей; луна то скрывалась, то вновь выглядывала из-за туч; с потемневших небес сыпала «моква» – противная колючая изморозь. Воздух был пропитан гнилостными испарениями болот; повсюду вспыхивали загадочные красные точки.

– Не вешать нос, Гардемарины! – бойко командовала Клеопатра. – Ать-два! Ать-два! Правое плечо – налево! Хвост – подтянулся! Белиберда – шире шаг!

Через километр или два, перед ними возникла речушка с черной, как смола, водой.

– А ну-ка, приготовили паром! – распорядилась Клеопатра.

Белиберда и Белла двинулись к берегу, и стали спускать на воду челнок. Мамка рявкнула на вновь прибывшего:

– А ты шо стоишь, как хрен в огороде? Ну-ка, помогать! Живо!

Горелик присоединился к бесам. Они переправились на другой берег.

На той стороне рос редкий ивняк, стояли две хижины, вросшие в землю. Двери одной из них были распахнуты настежь, в окнах горел мутный желтый свет. За окнами мелькали какие-то тени, истерично голосила баба.

– Убью, сука! – орал мужской пьяный голос. – Убью, гадюру кривожопую!

Тень метнулась к двери. Голая баба, с плоской как фанера фигурой, пулей выскочила на дорогу, за ней, с топором в руке, гнался хромоногий лысый мужик, в длинных, по колено трусах.

– Ах ты, гнида косолапая! Ах ты, шваль подзаборная, потаскуха ты долбанная! – орал он. – Ты ж мне всю жизнь испоганила! Всю кровь из меня высосала! Молодость загубила! Ну, все, кикимора, готовься! Пришел твой час!

Баба, стремглав перебежав дорогу, кинулась в кусты. Мужик, тяжело дыша, ринулся за нею.

– Вступаем в очаг цивилизации! – бодро объявила Клеопатра. – Ну-ка, грянули строевую песню! Белиберда – запевай!

Белиберда затянул:

 

А на фига, а на фига,

Заехал к черту на рога,

В край далекий и голимый

Голубок ты наш родимый?

 

– Белуха! Не слышу твоего бравого голоса!

Белла подхватила:

 

Ну, да это не беда!

Наш лихой Белиберда,

С Клеопатрою своей

Стоят тысячи чертей!

 

– Веселей! И побольше энтузиазму в голосе!

Бесы запели слаженными голосами:

 

Станешь с нами ты дружить –

И не будешь ты тужить!

Средь болотных мшистых кочек,

До едрени-фени точек!

 

В дымных норах загуляем,

Глюков дьявольских поймаем!

А на утро похмелимся,

И по новой забуримся!

 

– Так! А теперь взяли фа-диез-бимоль! Опаньки!

 

А на хрена, а на хрена,

Ты напился допьяна?

К ведьме старой приставал,

Юбку сдуру задирал?

 

На болоте под луной

Плясал с черною козой,

А потом к ней приставал,

Ах, какой же ты нахал!

 

– Выше ногу, тверже шаг! Носочек, носочек тянуть! Белиберда, подобрал живот! Вступаем в райцентр! Ну-ка, заделали концовочку!

 

Ах, не ругай меня, мамуся!

Завтра снова я нажруся!

Под оранжевой луной,

Загуляю я с козой!

 

– Ать, два! Ать, два!

Перед бравыми чертяками открылась центральная площадь поселка, большую часть которой занимала лужа. С правой руки возвышались мрачные руины здания в два этажа, с наполовину снесенной крышей. Из-за закопченной печной трубы, торчавшей прямо из наката, выглянула луна, осветила силуэты двух борцов, стоявших по щиколотку в вонючей жиже. Оба были смертельно пьяны и лишь чудом удерживались на ногах. Они вяло толкали друг друга руками. По краям лужи стояли болельщики.

– Физкульт-привет! – воскликнула Клеопатра, вскидывая над головой руку.

– Здоровенькі були,– откликнулся какой-то бес с багровым прыщеватым лицом. – Шо, новобранца ведешь?

– Ну.

– И к кому же?

– К Глисте.

– Ну, ну,– загадочно вымолвил прыщеватый.

– А это – наш Дворец Культуры,– пояснила Горелику мамка, указывая на руины. – Тут, на свежем воздухе, проводятся спортивные состязания по классической борьбе.

В руинах Дворца Культуры, за темными провалами окон, двигались какие-то огоньки. Тренькнула балалайка, послышись пьяные голоса.

– Молодежь кучкуется,– сказала Клеопатра. – Повышает свой культурно-идеологический уровень.

Она крикнула борцам:

– Ну, и шо вы там топчетесь, бляха-муха? Толян, активней шевели маслами! Хватай его за шею и проводи бросок через бедро!

Прыщеватый дал наставление другому борцу:

– Колян! А ты тоже не будь дураком – ныряй ему под руку! А потом цапай за жопу и кидай через себя!

Толян расставил руки клещами. Грузно ступая по луже, он двинулся на соперника. Колян начал медленно, очень медленно приседать, раскинув руки для равновесия. Но не удержался и плюхнулся на спину. Ноги в рваных кедах взмыли вверх. Раздался взрыв хохота. Клеопатра прокомментировала:

– Хотел сесть на горшок – да промахнулся.

Толян, вместо головы, поймал пустоту, и повалился на Коляна. Борцы барахтались в грязи, как свиньи, пытаясь встать на ноги. Зрители свистели и улюлюкали.

– Ничья! – крикнул прыщеватый арбитр.

– А ни фига! – заспорила Клеопатра. – Толян одержал чистую победу! Он уложил Коляна на обе лопатки! Черный пояс его!

Из грязного провала окна раздалась многоэтажная матерная брань. Послышался звон битого стекла, снова тренькнула балалайка. Клеопатра крикнула:

– Ну, шо? Кто еще желает сразиться с чемпионом? Нет больше смельчаков? Тогда на арену выходит гроза всех бойцов долины Зла – непобедимый воин Горелый! Делайте ставки, господа! 

– Ну вот, настал твой звездный час! – гнусно ухмыльнулся Белиберда, толкая новобранца локтем в бок. – Заделай его, Горелый!

– Да, потешь мамку, сынок,– сказала Клеопатра. – Покажи этому уроду, какой ты есть добрый молодец Алёша Попович! Одержишь победу – и поведу тебя к сладким девочкам с мохнатыми хвостами. А нет…

Белиберда гадко улыбнулся:

Утопим в болоте.

Продолжение на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Приключения Конфеткина Sat, 13 Jan 2018 17:54:24 +0000
С оглядкой на закон http://putnik.org/proza-zhizni/povesti-i-rasskazy/item/212-s-oglyadkoj-na-zakon http://putnik.org/proza-zhizni/povesti-i-rasskazy/item/212-s-oglyadkoj-na-zakon

zakon

Юмореска

Что-то не узнаю своего соседа в последнее время! Выглядит так, будто все ему вокруг задолжали, а долги возвращать не хотят.

– Что стряслось? – спрашиваю.

Тот горестно отмахнулся рукой, но, в конце концов, высказался о наболевшем:

– Не даёт мне покоя закон о декоммунизации. Слышали о таком?

– А как же! Населённые пункты переименовывают, улицы. У нас в городе больше половины улиц теперь с новыми названиями – запутаться можно!

– Вот из-за этого и страдаю, – признался сосед.

– Да бросьте вы! – говорю ему. – Было бы из-за чего! Постепенно и мы с вами, и остальные привыкнем к этим пертурбациям…

Но тот снова горестно рукой отмахнулся:

– Да обо мне как раз речь! Вы знаете, что я в наследство от родителей получил? Имею в виду имя отчество, фамилию? У меня они «говорящие»: Адольф Ильич Сталин! Имя фюрера, отчество лидера революции, фамилия вождя всех веков и народов! Это ж с ума можно сойти! По закону о декоммунизации мне необходимо полностью переименоваться!

– Так именно из-за этого ваши страдания? Но, по-моему, людей это не касается. В законе ничего об этом не говорится… – я пытаюсь успокоить Адольфа Ильича Сталина.

Но тот непреклонен.

– Закон – как дышло! Да и потом надо на упреждение мыслить. А если завтра и людей этот закон коснётся? Куда мне тогда деваться?

– Ну чего вы так переживаете? – продолжаю успокаивать соседа. – Ну, поменяйте имя-отчество-фамилию и живите дальше спокойно. Сейчас всё можно менять, даже пол. Был мужчиной – стал женщиной. И наоборот.

– Да я бы выправил всё в паспорте, но закавыка в том, что никак не подберу подходящий вариант. Вы мне не поможете? – сосед умоляюще глянул в мою сторону.

Я пошёл ему на выручку.

– Возьмите самые обыкновенные и нейтральные имя-отчество-фамилию: Иван Иванович Иванов.

– Да вы что! – с испугом замахал руками пока ещё Адольф Ильич Сталин. – Вы с ума сошли? Иванов – это распространённая фамилия у северного соседа. Не надо меня в политику впутывать! Сами знаете, какие у нас нынче взаимоотношения, связанные с Крымом и Донбассом…

Я был озадачен. Да, не так-то просто подобрать человеку «вывеску» для паспорта.

И тут Адольф Ильич Сталин, взмахнув руками, воскликнул с радостным возбуждением:

– Ура! Кажется, я нашёл нужный вариант! Теперь я буду Иванко Иванкович Иваненко. И никто в стране не сможет ко мне придраться. В общем, завтра иду в паспортный стол, чтобы выйти оттуда с новыми документами и совсем другим человеком!

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Леонид Марченко) Повести и рассказы Wed, 10 Jan 2018 18:18:54 +0000
В созвездии Медузы, роман-сказка, часть третья, гл. 3 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/priklyucheniya-konfetkina/item/210-v-sozvezdii-meduzy-roman-skazka-chast-tretya-gl-3 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/priklyucheniya-konfetkina/item/210-v-sozvezdii-meduzy-roman-skazka-chast-tretya-gl-3

konfetkin

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава третья

Ловушка

Долина Видений осталась позади – он вступил в царство мрака и лжи.

Первое время он шагал по голой каменистой местности, и круглая оранжевая луна, словно небесный апельсин, висела над его головой. Но потом на пути стали встречаться деревья. Они становились все гуще, все выше, и он шел между ними по едва приметной тропе. Из-за деревьев – то тут, то там – начали выглядывать волки. Серые хищники не решались напасть на Конфеткина и лишь внимательно наблюдали за ним.

Они чувствовали исходящую от него силу. Но держались нагло, самоуверенно. Да и чего им было тут опасаться? Ведь это – их лес! И всё, что жило идышало в этом дремучем лесу, подчинялось их, волчьим, законам.

Рыцарь положил свою суровую длань на рукоять меча, демонстрируя волчьей стае готовность вступить с нею в бой. Ведь если дать им почувствовать слабину…

Нет, звери не нападали... Одни крались за ним по пятам, другие скрывались в лесной чащобе, и он видел, как мелькают их черные тени за стволами деревьев.

Через какое-то время лес опять начал редеть, снова пошла топкая низина, и воздух насытился болотными испарениями. Впереди, в лучах полной луны, блеснуло озерцо. На тропе, у мшистого берега, лежал валун, и на нем сидела фигура в черном одеянии. В руках она держала какой-то предмет, похожий на кувшин. Увидев Конфеткина, незнакомец воскликнул с насмешливой фамильярностью:

– А! Явился! Наконец-то…

Его голос – густой, тягучий, с глубоко упрятанной смешинкой – показался звездному страннику чем-то знакомым. Он присмотрелся к неизвестному. Батюшки-светы! Неужели это… Но в этот миг фигура в черном поднесла палец к губам, давая знак хранить молчание.

Но кто же мог их тут услышать? Рыцарь с недоумением огляделся. За его спиной и с боков, в виде серой злобной подковы, стояли волки, отрезая пути к отступлению… Однако больше никого поблизости не было. Конфеткин сдвинул плечами и устремил вопрошающий взор на человека в черном, удерживая ладонь на рукояти меча. Тот небрежно махнул серым хищникам рукой в тонкой кожаной перчатке:

– Ладно, братцы, вы можете быть свободны. Мне нужно потолковать с этим парнем с глазу на глаз. 

Волки начали расходиться, словно большие послушные собаки. Когда они ушли, человек на камне спросил:

– Узнал?

Уста светлого рыцаря дрогнули в легкой улыбке:

– Адъютант госпожи Кривогорбатовой, не так ли?

– Узнал, значит… – ухмыльнулся черный офицер (ибо это был он).

Взоры Воина Света и летучего змия скрестились, словно рапиры. При этом ни тот, ни другой, не заметил, как одна из волчиц отбилась от стаи и, крадучись, воротилась назад. Она на брюхе прокралась к пню с толстыми кривыми корнями, что стоял неподалеку от черного камня, затаилась за ним, и, навострив уши, стала подслушивать их разговор.

Чистый, непоколебимый взор светлого воина смутил слугу тьмы. Он отвел глаза от пришельца и, желая скрыть свое поражение в этом безмолвном поединке взглядов, насмешливо воскликнул:

– Прекрасная ночь, не так ли? – его рука взметнулась к небу. – А луна-то, луна какая, а! Ночь великих свершений!

Конфеткин пропустил мимо ушей этот непонятный намек.

– Ну-с, господин рыцарь… Как добрались? Не слишком ли тревожила нежить в долине видений-с?

– Нет, ничего. Все обошлось, слава Богу,– с отменной вежливостью ответствовал ему рыцарь.

– Ну, да! Ну, да! Ему! Конечно же! Вся слава ему, нашему дражайшему Богу, кому же еще! – вскричал черный офицер, и его губы нервно изломились в саркастической ухмылке. – Ведь это он зажег тебе путеводный крест, не так ли? Он помог тебе подняться с колен, когда ты был уже пронзен копьем и накрыт колдовской сетью! Но только здесь у тебя этот номер не пройдет! Потому что тут ты – на моей территории! Понятно? И сейчас ты стоишь здесь передо мной, цел и невредим, лишь потому, что я так захотел!

Его лицо заколебалось, налилось тяжестью и как-то хищно отупело. Конфеткин зевнул, вежливо прикрывая ладошкой рот и давая тем самым понять своему собеседнику, что его болтовня уже начинает несколько утомлять. Но, как человек благовоспитанный, все же ответил:

– Вот как? Забавно…

– Ха-ха-ха! – засмеялся летающий змей. – Так ты думаешь, я тебе лгу? Да стоило мне только пальцем щелкнуть – и мои барбосы порвали бы тебя на куски!

– Так отчего же ты не щелкал своим пальцем? – поинтересовался Конфеткин.

– Не веришь? – лицо крылатого змия перекосилось в дрожащей ухмылке. – Ладно, не верь! Главное – ты тут. И теперь мы можем спокойно обсудить наши дела. А дела у нас с тобой – ой-ей, немалые!

Конфеткин прищурился:

– Ночь великих свершений, а?

– Вот именно,– сказал черный офицер, нацеливая палец в грудь светлому рыцарю. – Ты попал в саму точку, парень. Сегодня – ночь великих свершений! Потому что я приобретаю себе очень ценного раба!

– И кого же это?

– А ты и не догадываешься?

– Нет.

– Тебя, дурашка! Кого же еще? Ха-ха! Тебя!

– А,– насмешливо протянул светлый воин, и это было непростительной ошибкой с его стороны. Не стоило вступать в пререкания с драконом и слушать его коварные речи.

Завладев вниманием Конфеткина, демон начал плести свои сети:

– А разве ты не раб? Не раб своих привычек, общественного мнения, своих идеалов? Или, может быть, ты не раб того же закона Всемирного Тяготения? Ведь ты же свободный человек! Возьми, и прыгни с балкона девятого этажа!

– Да тут-то и балконов никаких нет,– сказал Конфеткин, пытаясь отшутиться и все еще не осознавая в полной мере нависшей над ним опасности.

– Вот то-то и оно! – торжествующе осклабился дракон. – Ты боишься расшибиться насмерть! Стало быть, ты не свободен. Но я освобожу тебя и от закона Всемирного Тяготения, и от законов Совести. С моей помощью ты научишься летать и обретешь мощь, о которой раньше и не помышлял. Запомни, мальчик: абсолютной свободы нет, и не бывает. Мы все – рабы. И не суть важно, кого именно: дьявола или же Бога. Важно то, что мы рабы, и все тут. Точка. Прими же эту истину, как данность. Научись смотреть правде в глаза. И, если не дурак, выбери себе могучего повелителя, а не какого-то там слабака, который дал себя распять на кресте.

– То бишь, тебя?

– А почему бы и нет? Разве я – не великий колдун? Разве не в моей воле отдать тебя на растерзание лютым зверям? Или же превратить в такого вот малюсенького мышонка? И разве то, что я сейчас стою перед тобой здесь, в этой суровой обители демонов, не является свидетельством моего могущества? Посуди сам: никто, никто из жителей смешанного мира не может попасть сюда иначе, как по зову черного вестника! Каждый становится пассажиром железного змия! Но я, с помощью колдовских чар, сумел проникнуть в этот мир! Поразмысли же об этом, комиссар! Я не кормлю тебя красивыми байками, как ваши актеры в колпаках и рясах, но говорю тебе истину. Вспомни мир, из которого ты явился. Разве там царствует справедливость? Ее там нет и в помине! Весь мир лежит во зле! Кто сказал? Твой учитель сказал! Он сам признал это. И ничего с этим поделать не смог. А я говорю тебе истину: в твоей душе дремлет лохматое, черное зло. Но только ты боишься разбудить его, ты бежишь от своей природы. Потому, что тебя заморочили разными сказочками, вогнали в жесткие рамки нелепых предрассудков и водят на поводке.

Черный змий принялся расхаживать вдоль камня, задумчиво уронив голову на грудь и прижимая какой-то кувшин, к своему животу. Бледный шар луны скупо освещал эту мрачную фигуру на фоне дикой болотистой местности, придавая всей сцене некий фантастический колорит. Но вот бес издал короткий нервный смешок, как бы в ответ на свои потаенные мысли, и снова заговорил:

– Ты думаешь, мне никогда не приходилось пресмыкаться? Ого! Еще как приходилось! Но так уж устроен мир! Каждый юлит, изворачивается, как может, чтобы затем вернее всадить нож в спину своему конкуренту. Каждый стремится стать богом, все желают быть наверху! Мир подобен курятнику. В самом низу живут всевозможные чудаки. Им гадят на головы – а они с умилением восклицают: сие есть божья благодать! Будем же кротко терпеть, братья и сестры, и благодарить Господа Бога нашего за то, что нам гадят на головы – и в мире ином нам воздастся за наше смирение. А те, кто поумней, бомбят их сверху своим говном, да посмеиваются: терпите, братья и сестры, терпите, и нюхайте наше говно!

Он повернул к светлому рыцарю свое хищное угрюмое лицо, оскалившееся в кривой дрожащей улыбке:

– А все те байки, которыми потчевал тебя мастер Тэн и прочие подобные ему краснобаи – это фуфло. Запомни, паря, сказочники – самый опасный народ на свете. Они морочат головы своими выдумками простым наивным чудакам, вроде тебя. А те, подобно глупым мотылькам, летят на свет их фантазий, чтобы затем опалить крылья и сгореть в огне своих иллюзий. Но не дай себя околпачить, будь мудрым, как древний змий. Ибо твоя же задача – совсем в ином.

– И в чем же?

– А в том, чтобы взобраться на самый верхний шесток, и бомбить, бомбить оттуда своим дерьмом всех, кто ниже тебя. И я помогу тебе в этом.

– Зачем?

Змей хитро прищурил глаз:

– Затем, что у меня имеются на тебя свои виды, братишка.

– А ты кто такой? – осведомился Конфеткин. – Хозяин курятника?

Дракон самодовольно улыбнулся:

– Что-то вроде того. Представь себе: я обладаю огромной мощью. И, с твоей помощью, стану еще сильней.

– Ну, это вряд ли,– заметил рыцарь.

– Не сомневайся в этом, мой мальчик. Все уже решено.

– Кем?

– Мной.

Демон поднял на Конфеткина горящий взгляд. Черты его грубого, угрюмого лица смягчились, озарились ласковым светом. Он смотрел на светлого рыцаря со странным обожанием. Так смотрят порой на любимую женщину или на милого очаровательного ребенка даже самые закоренелые негодяи.

– Ты даже и сам не представляешь себе, как ты красив! – воскликнул этот непостижимый змей. – Ты знаешь, кто ты?

– И кто же?

– Ты – жар-птица! Очень, очень редкая, красивая птица! Жар-птица удачи! Глупец! Ты и сам не знаешь своей цены! Ты даже вообразить себе не можешь, как ты красив, как высоко дано тебе взлететь! И дура Кривогорбатова не знает этого, не понимает. А я видел, я видел, как ты взмывал в небеса! Я наблюдал твой полет, я созерцал твои перья из звезд!

– А ты кто?

Этот вопрос, казалось, поразил черного змия в самое сердце.

– Я Драга! Драга! – вскричал он, смахивая кулаком навернувшиеся на глаза слезы. – Можешь ли ты понять это? Нет, ты не можешь этого понять! Я, способный повелевать толпами, наделенный даром прозревать в иные миры и видеть то, что дано узреть лишь избранным – я принужден ползать на брюхе по дну этой мерзкой клоаки и лишь безмолвно наблюдать, как другие взмывают в небеса! Я не могу подняться в небо, подобно тебе, ибо я драга! Ибо мой отец – козел, отец лжи! Но как он красив, как он шикарен, подлец! Ах, как он великолепен, этот старый прощелыга! И пусть, пусть он козел, мошенник и негодяй с рогами и копытами – но все равно я люблю его, люблю, стервеца!

Это уже походило на бред сумасшедшего.

Странный это был разговор. Странный и загадочный.

Луна лила свои неживые лучи на унылую болотистую низину, но, казалось, не оживляла ее, а лишь делала тьму еще гуще, еще мрачней. И какая-то жуть исподволь вползала в сердце светлого рыцаря – а вместе с тем эта жуть была и чем-то и привлекательна, и сладострастна. И странный дракон, несмотря на все свои нелепые разговоры, казался таким искренним в своих словах и поступках – а отчасти даже и несчастным. И уже хотелось протянуть ему руку помощи, и по-братски утешить его, и посочувствовать ему в том, что он – так несчастен в своей тоске по небу…

Губы Драги дрогнули, раздвинулись в хищном коварном оскале:

– Теперь ты понял, чего я хочу? Я хочу поймать тебя за хвост! Я хочу сделать тебя своей ручной жар-птицей удачи!

Конфеткин лишь пожал плечами. Он не воспрининимал его слова всерьез – и это было еще одной его ошибкой. В этот момент демон казался ему похожим на некоего капризного ребенка. И, видя это, лукавый дракон пустился в свои дерзновенные мечтания, пытаясь увлечь ими и Воина Света.

– О, я уже давно, давно понял, какую пользу сумею извлечь из обладания тобой! Ведь удача так и липнет к каждому твоему перышку! И, едва ты станешь моим слугой – ты принесешь ее мне на своих звездных крыльях!

Он посмотрел на благородного рыцаря с любовной улыбкой, и впрямь делаясь, каким-то непостижимым образом, похожим на наивного мальчика.

– Ах, если бы ты знал, какое это наслаждение для такого закоренелого грешника, как я, обладать столь редким сокровищем! Ведь каждое твое перышко стоит больше, чем целые легионы самых свирепых бесов! О, вместе мы сотворим великие дела! Смотри: я буду хозяином здесь, а ты – моим лазутчиком в мирах света. И вот настанет час икс, когда мы возьмем штурмом небеса, став полновластными владыками и земли и неба! Ну, что, идет?

С этими словами змий протянул рыцарю руку, пристально всматриваясь ему в лицо пылающими глазами.

– Нет,– отрезал Конфеткин.

– Да не спеши ты! Не спеши! – вскричал Драга и, желая ускорить дело, присовокупил: – Ты даже сможешь творить добро, если тебе этого так уж хочется! Но только под моим контролем.

– Для того чтобы творить добро, я не нуждаюсь ни в чьем контроле,– сказал Конфеткин.

– Ты полагаешь? – черный офицер с усмешкой похлопал ладонью по кувшину: – А знаешь ли ты, что это?

– И что же?

– Волшебная амфора! Хочешь, я расскажу тебе о ней? Так вот, некогда эта штуковина принадлежала одному могущественному чародею. Долгие века она передавалась из рода в род, пока, наконец, не перешла во владение к одной старой ведьме. С помощью древнего заклятия в эту амфору можно заключить кого угодно. И через три тысячи лет заточения, проведенного в этом сосуде, несчастный узник становится джином, покорным рабом того, кто его освободит,– Драга лукаво подмигнул Конфеткину. – Ну, как тебе моя сказочка?

Рыцарь предпочел промолчать.

– А теперь слушай дальше! Слушай!

До твоего появления, у нас царила тишь да благодать. Но появился ты, и взбаламутил все наше болото. Для наших бонз ты был все равно, что инопланетянин, явившийся с какой-то мутной целью. Ведь в то, что ты проник сюда затем, чтобы вернуть какой-то там девчонке украденную игрушку, никто из наших не поверил. Все заподозрили в тебе шпиона из враждебного мира. Была проведена спешная операция по твоему аресту. А когда ты так ловко ускользнул из наших застенков, все поняли, что ты действуешь не один! Понятно, при таком раскладе виновной оказывалась Кривогорбатова. Вот она и взбесилась. И, очертя голову, кинулась за тобой в погоню на одной из галер. Затея, кстати, совершенно бессмысленная, и эта чертовка осталась с носом. Она загубила и галеру и с команду. И, вернувшись под утро, подобно злобной ощипанной курице, устроила головомойку своим бесам. И вот один из них возьми, и брякни об этой амфоре. Старуха страшно возбудилась, начала строить планы, как заманить тебя в ловушку и запечатать в этот кувшин, чтобы стать твоей повелительницей. И таким образом, утереть нос всем остальным. Но подобные перепады настроений в ее возрасте к добру не ведут: тем же вечером ее хватил удар, и она стала почетной пассажиркой железного Змия, в результате чего ее место оказалось вакантным и, путем нескольких ловких ходов, мне удалось его заполучить. Дальше все уже все пошло как по маслу. В роли начальника тайной полиции, мне не составило большого труда завладеть волшебной амфорой и вырвать у ее прежней хозяйки тайну древних заклятий. Как именно я это проделал – уже другая история. Главное, теперь амфора у меня, и я волен посадить в нее кого угодно, в том числе и тебя, братишка.

– И ожидать три тысячи лет, пока я превращусь в джина, не так ли? – промолвил Конфеткин.

– Ах, да! – воскликнул коварный змий, насаждаясь своим триумфом. – Я, кажется, и забыл упомянуть об одном пустячке! Видишь ли, вьюноша, время в этом сосуде течет намного медленнее, чем обычно. И, пока ты будешь сидеть там три тысячи лет, здесь пройдет всего лишь три дня. Срок не так уж и велик, а? Можно и потерпеть!

Конфета опустил руку на ладонь меча. Глаза его грозно блеснули.

– В общем, ситуация такова… – как бы не замечая этого, продолжал Драга. – Ты поступаешь ко мне в услужение. Ведь я-то знаю, никакой ты ни шпион. Я помогу тебе найти эту игрушку, так уж и быть, и потом позволю сотворить еще много добрых дел. Но сперва мы заключим с тобой небольшой договорчик…

– Ну, нет,– сказал Конфеткин. – Никаких договорчиков.

–…заключим небольшой договорчик,– властно продолжал демон, не обращая внимания на возражение Воина Света,– по которому ты…

– Я сказал – нет!

– Так узнай же тогода, что ожидает тебя впереди, глупец! Долгих три тысячи лет ты будешь сидеть в этой амфоре и страдать. Ужасно страдать. Ты станешь рассыпаться на части, в полнейшем одиночестве, пока не превратишься в абсолютный нуль. Ибо прежде, чем стать Джином – светлый рыцарь должен в тебе умереть. И сидеть тебе, паря, в этом пустом горшке, со всеми своими прекрасными идеями о дружбе и бескорыстной любви до тех пор, пока ты не превратишься в безобразного монстра, ужасного дикаря. И, выйдя наружу, ты позабудешь, как давний сон, все свои детские наивные мечты. И будут они лежать, на самом дне твоей души, под спудом непроглядного мрака, как никому не нужный хлам. И ты даже не сможешь вспомнить, кто ты есть на самом деле. И ты станешь служить мне вернее самого преданного пса! Так скажи: стоило ли лезть сюда по звездной лестнице, сквозь холод и мрак, совершать побег из темницы, идти сквозь долину видений, сражаясь с фантомами, и все – ради того, чтобы попасть в этот горшок? Провести в нем три тысячи лет в невыносимых страданиях? А затем стать моим послушным рабом, слепым орудием зла? Но ведь есть и другой вариант! Ты можешь послужить злу лишь частично – но зато сотворить и много добрых дел, которые значительно перевесят все причиненное тобою зло! И причем сохранить себя как личность! При тебе останутся и твоя память, и твои мысли, и желания, и чувства! И кто же сможет упрекнуть тебя в том, что обстоятельства обернулись против тебя? Кто на твоем месте смог бы устоять? Никто! Так решайся! Ведь третьего – не дано!

– Ты все сказал?

– Да.

– И мой ответ тебе – нет. Выходи на бой, решим наш спор в честном поединке!

Драга задумался, глядя на рыцаря с какой-то даже симпатией.

– А, черт возьми! – воскликнул он, как бы решаясь на что-то. – А почему бы и нет?! Ладно, малыш, делаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться! Даже не знаю, зачем я преподношу тебе такой щедрый подарок?

Черный змий сдвинул плечами, и сам поражаясь своей неслыханной доброте.

– Так вот, всю эту кашу с волшебной амфорой заварила старая ведьма Кривогорбатова… А я, так сказать, лишь подхватил эстафету… И вот о чем я подумал… Давай засадим в нее эту чертову куклу, а? Как тебе такой анекдот?! Ведь она здорово насолила тебе, не так ли? Вот теперь ты и поквитаешься с ней! Я полагаю, она вот-вот должна подкатить в наши края. А, может быть, и уже торчит где-то поблизости. Грех не воспользоваться таким случаем. Что ты на это скажешь, братишка?

– Делай, что хочешь, но – без меня.

– Жаль. Чертовски жаль. Признаться, мне не хотелось бы превращать тебя в Джина. Уж больно ты красив. А вот эта старая карга – как раз то, что надо. Э, да ладно! Где наша не пропадала! Я открою тебе тайну древних заклятий! Ты сам и выпустишь эту черотову куклу из амфоры и станешь ее владыкой! Ну как, идет?

– Нет.

– Ад и дьявол! – с обезоруживающим простодушием воскликнул дракон. – Ну, и упрямец же ты, однако! Но погоди, я не все сказал! Ты сможешь использовать эту ведьму для самых праведных дел! То-то будет потеха! Я же стану прибегать к твоей помощи лишь в исключительных случаях. По-моему, это очень заманчивое предложение, не так ли?

– Нет.

– Ага! – вскричал Драга, теряя терпение. – Так ты все еще питаешь надежды на помощь светлых сил? Ну, так смотри! 

Он задрал голову к мрачным ночным небесам и стал выкрикивать богохульства. Затем расхохотался:

– Ну что, видал? Никто не поразил меня молнией! Тебе ничего здесь не светит! Никто, никто не поможет тебе. Итак, в третий раз спрашиваю: согласен?

– И отвечаю тебе в третий раз: нет!

– Ну, что ж...

Колдун поставил волшебную амфору на черный камень и, воздев руки к хмурым небесам, забормотал:

– О, духи тьмы из царства Гогов и Моготов! Призываю вас именем сатаны, явитесь ко мне!

В бледных лучах побагровевшей луны проступили три полупрозрачные фигуры гигантского роста. От них веяло таким холодом, что Конфеткина начал бить озноб. Он хотел, было, поднять меч – но рука отяжелела, стала неподвижной.

– Зачем ты звал нас, о, Драга?– спросила первая из фигур замогильным голосом.

Демон протянул руку к Конфеткину, указуя на него перстом:

– Властью, данной мне князем тьмы, повелеваю вам запечатать сего Рыцаря Света в волшебную амфору!

Вторая фигура простерла над звездным странником холодную длань, и он почувствовал, как с него сыплются упругие осколки. Рыцарь стал уменьшатся в размерах и, когда он был уже не больше мышонка, чья-то ледяная рука схватила его за шиворот и зашвырнула в волшебную амфору. К черному камню приблизился третий гигант. Он закрыл амфору крышкой и простер над ней мерцающую желтым светом руку. Зазвучал леденящий душу голос:

 

За мертвым озером – лес.

На черной сосне – бес.

Лежать тебе под сосной,

Под пучеглазой луной.

 

Три гиганта заскользили вокруг амфоры в лучах кровоточащей луны, постепенно растворяясь в воздухе. Драга взмахнул руками, склонился в низком поклоне и обернулся драконом. Змий взмыл над унылыми топями, держа в когтистых лапах амфору с плененным рыцарем, и полетел над озером в мертвящих лучах круглой луны.

И вот тогда-то из-за пня восстала волчица с красными горящими глазами. Пригнув морду к земле, она побежала вдоль озера к противоположному берегу, за которым скрылся дракон. Змий замедлил полет и опустился в небольшом лесочке у опаленной молнией сосны. Здесь он вновь превратился в человека. Драга зарыл под сосной волшебную амфору и, став опять крылатым Змием, улетел восвояси. 

Волчица рыскала за озером до самого утра, принюхиваясь к каждому кустику, к каждому листку. Когда же первые лучи рассвета коснулись мутных грязно-серых туч, она достигла перелеска. У голой, почерневшей от удара молнии сосны, волчица остановилась и стала возбужденно обнюхивать землю. Затем, очевидно что-то почуяв, принялась рыть ее передними лапами… Вот ее когти заскребли по чему-то твердому, и волчица, встав на задние лапы, предстала в образе безобразной горбатой старухи. С большим трудом в ней можно было узнать госпожу Кривогорбатову, некогда всесильного начальника тайной полиции.

Мерзкая ведьма вынула из ямки волшебную амфору и прижала ее к тощей груди.

Продолжение

Продолжение на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Приключения Конфеткина Tue, 09 Jan 2018 11:32:10 +0000
Миллионщик http://putnik.org/proza/rasskazy/item/208-millionshchik http://putnik.org/proza/rasskazy/item/208-millionshchik

monro

Давно рассказ написан. Очень. Уже и дети выросли,
и внуки, а, до сих пор актуально.

Временами, когда различные обстоятельства и течение жизни становятся невыносимыми, начинает казаться, что завтра, непременно завтра, наконец,  разбогатею. Очень и навсегда. И тогда, найдется решение всех проблем, и тогда заживу я так, как можется. Должно же хоть раз в жизни повезти! Разве не заслужил? Не выстрадал?

Да. Завтра. Например, клад нашел: золото, жемчуга, бриллианты всякие. И за все это бешеные деньги предлагают. А ты маешься: что продать, а что себе оставить. Самому ведь тоже охота кое-что поносить. Перстень, например, с изумрудом. Почему бы и нет? Разве, не красиво?

Или, вдруг, бах – и наследство. Большое. От очень дальнего иностранного родственника, которого никогда не знал. У того, видите ли, там детей не было. И племянников. Вообще никого. Я единственный, и через Интерпол с трудом нашли. Денег много, миллион. Нет, больше – десять миллионов! Чего удивляться, такое тоже может быть. Что, много? Ну и хорошо,  и надо много. Зачем? Как зачем? Надо!!!

Подумай!  Жизнь, по сути,  прожил, а что узнал? И не видел ничего толком, и не испытал. А все почему? Желания не было? Скажешь тоже…

Помнишь, в молодости? Нет… не тогда… позже… Она красивая такая, прямо Мэрилин Монро: волосы белые, орехом пахнут и глаза карие. Улыбалась тебе, губы для поцелуя подставляла.

Как ты ее любил! Ночами не спал, горел. А она? Тоже. Наверное…  Но, недолго:

– Знаешь, ты очень милый… добрый… ты мне нравишься... Но… Никуда не ходим, ничего не видим…

– Как же! Ты только посмотри: вот звезды, смотри какие звезды! Стожары! Представляешь, туда бы… и млечным путем… На скамейке роса? Мокро? Ничего, я сейчас пиджаком… садись. Зато, вечер какой, метеола пахнет…

– Извини!

Конечно, Андрей и в кино ее, и в кафе. Взгрустнула – он сразу розы ей, тут же, походя. И продавщице что-то приятное при этом, и не торгуется даже. Мороженое – пожалуйста, хоть сто порций. Югославы приехали, «Семеро молодых», один концерт всего – билеты в третий ряд, легко. И букет:

– Вот, Леночка, кто из певцов тебе больше понравится, тому и вручишь.

– Я?!

– Конечно, кто же еще…

– А ты ревновать не будешь?

– Разве я похож на Отелло,– и улыбается.

– Андрюшенька,  ты такой славный!..

И она сама! На сцену! И знойному югославу – на! Тот расцвел весь, в щечку поцеловал – все видели! В зале аплодисменты, визг… Потом этот чернявый весь вечер только ей и пел. Вот сволочь…

Концерт поздно закончился, Леночкины родители беспокоятся. А тут еще дождь, как назло. Руку поднял – такси! И, как по волшебству, «Волга», кремовая.

– Шеф, подкинь, трешку даю, только сильно не гони, я с девушкой…

Дверка клацнула, машина мягко с места взяла. Заднее сиденье нежно обнимает, тепло, огоньки на щитке уютно светятся. Она ему голову на плечо… и губы… горячие… для поцелуя.

***

Трешку! В столовой обед тридцать семь копеек, бутылка «Изабеллы» рупь двадцать два. Да на такие деньги неделю запросто жить можно! И жил.

Где ж ее взять было, эту трешку? Или червонец? Мне тоже в кафе хотелось, и в кино. А был бы я миллионер – представляешь!

Официантка, высокая, чуть старше меня, вся в коротком, накрахмаленном, и декольте… У нее волосы белые, орехом пахнут и лицо как у Мэрилин Монро. К столику подходит, наклоняется так низко-низко:

– Вот вам меню, пожалуйста. Тут все на самый изысканный вкус.

Ну, да. Вкус. Интересно, откуда было ему взяться? Но, виду не даешь, миллионер, ведь:

– Интересно,– и не знаешь, куда смотреть: в меню или декольте,– на любой вкус, говорите? Это, хорошо! Что? Анчоусы? – и даже лоб при этом не морщишь, не показывать же, что и слыхом не слыхивал

Через минуту… походкой от бедра… все оглядываются, а она, к моему! столику, с подносом на изящных пальчиках! А там!!!

Салатик горкой, «оливье» называется; помидор большой, сок пустил и нарезан крупно, лучком зеленым притрушенный, и сметана сверху, ложка полная, или две…

– А это что у вас в большой тарелке? Да–да, в этой, глубокой... Солянка? Настоящая? С почками, маслинами и лимоном? Хорошо, давайте. А на второе что? Та-ак: картошечка, пюре – угу. Шницель – а он в сухарях?..  хрустящий? – пойдет. И все это соусом полито? – замечательно! Можно и заменить?.. если желаю?.. чем?.. ага!.. Тогда свиную поджарку… нет, не худую… нет, жирную… А что, еще и голубцы есть?..

Белый локон щекочет ухо, и декольте прямо перед носом, невозможно взгляд отвести… Голос низкий, контральто:

– Может, молодой человек пива желает? Чешского, холодного. Не стесняйтесь, за все заплачено.

– Заплачено? За все? Ах да, я забыл. Нет, пива не надо, пиво потом, после чая… Вы мне лучше водочки… сто пятьдесят... или коньяку. Есть? Какой? Три звездочки? А пять – нет?.. Тогда лучше водки. И еще стакан томатного сока…

Ну что, представил? То-то… Помнится, на югославов тоже тогда ходил. Ах, как они пели – передать невозможно, душа трепетала. Только артистов не разглядеть и динамик под ухом. Как почему? До сцены далеко, галерка…

***

Вот что значит наследство. Большое. Миллионы. Что значит тогда?.. И потом надо было… И, сейчас…

Помнишь, после развода уже, когда в ординатуре учился? Сколько тебе стукнуло? Тридцать. Состоявшийся врач, умница, на кафедре преподавал. Сколько получал? Правильно, сто сорок. А  минус алименты, что выходило? Слезы. Приходилось дежурства ночные брать, радовался, когда коллеги свои отдавали. За червонец. А как же, жить-то надо.

Помнишь ту осень? Или конец лета? Ее ночью привезли, с температурой, помнишь?

 Молодая, девятнадцати не было. Стрижка как у Мэрилин Монро, только волосы рыжие и глаза карие. Раздел ее слушать, а стетоскоп в руках дрожит. Фигура – умом тронуться, кожа – бархат, а грудь!.. Ах, какая грудь! Совершенство. Ты когда-нибудь такое видел? Прикасался? Даже во сне?

Что ты тогда думал? Ну да, правильно, что это не для тебя! Ты уже старик для нее. Тогда, зачем в свою палату положил?

Десять дней  температура  тридцать девять и два. А ты все диагноз не мог поставить, даже брюшной тиф подозревал. Консилиумы устраивал, анализы повторял. Мудак ты, а не доктор. В день выписки помнишь?

–Температура? – Смеется,– так в палате чай горячее не давали, как раз тридцать девять и два. Не хотела я выписываться, нравитесь Вы мне! Доктор, миленький, я сегодня не смогу с Вами встретиться, мама не пустит, а вот завтра… Давайте завтра увидимся, хочу отблагодарить… Вы вечером свободны?

Помнишь свое состояние тогда? Да нет, я не про то… Ага! Вспомнил! Вспомнил, как метался по друзьям и знакомым:

– Ребята, помогите, пропадаю! Одолжите рублей пятьдесят, до зарплаты, позарез надо! Почему так много? Пациентка… молодая… в общем, влюбилась в меня…

– Красивая?

– Да вы что! Богиня! Завтра вечером встречаемся. С ней в ресторан надо, чтобы столик на двоих, скатерть белая, свечи, шампанское… А возле столика маэстро… на скрипке… так, чтобы душу вынул! Э-эх, хватит ли пятьдесят, может, семьдесят пять одолжите? Дадите? А костюм, в полосочку? Мой на локтях протерся, и лацканы… Спасибо, век не забуду! Что рассказать?..

В общем, она такая… ходит от бедра, губы пухлые, улыбается, и декольте. Да нет, дело не в глубине, у нее там… с ума можно сойти!

Так вот, мы сначала в главном посидим, чтобы шампанское в крови разошлось, чтобы глаза напротив… огнем… И к руке ее прикоснуться, нежно, пальцами… Позже, в бар спустимся. В полумрак, где Челентано в динамиках, или Моранди. Как, Моранди не слышали? Джани, тоже итальянец. Так поет, сволочь! Потанцевать с ней… медленное… близко. Она голову на плечо… волосы орехом пахнут… и губы… горячие… для поцелуя...

Помнишь это? Не забыл? Как же, разве такое забывается!

А первая ваша ночь? Ты еще переживал, что ей девятнадцати нет. Помнишь знакомого художника, который уступил свою мастерскую, на ночь, за бутылку. Нет? А мастерскую помнишь?

В углах рамы, холсты, картон, на стенах рисунки похабные, посредине мольберт, везде кисти разбросаны. Журнальный столик весь в окурках и диван какой-то. Такое впечатление, будто Мамай прошелся.

Не так было? Не так?.. Да, ты прав, старик, все по-другому было, согласись, ты просто черствым стал. И диван не «какой-то», просто он выглядел так.

Вспомни, диван как раз замечательный был, настоящий, старинный. Кожа вытерлась, пружины просели – ну и что? Зато у него память была, долгая, и он все понимал. Он помнил людей, которых принимал в свои объятия, и для всех он был родным. Этот диван стал родным и для вас, принял таких молодых, пылких и нетерпеливых… И, принимал еще долго и часто.

А через год, как раз к осени, ты сделал Леночке предложение.

– Знаешь, мы с мамой обсудили это. Милый… я люблю тебя… очень! Но ты просто доктор… всю жизнь в нищете…

И все. Не забылась только улыбка как у Мэрилин Монро, пахнущие орехом волосы,  и губы… горячие… для поцелуя…

***

Ну что? Хорошо быть бедным? Уяснил? Мысль о наследстве когда в голову пришла? Помнишь? Позже? Ну да, позже. А тогда…

К черту все, так дальше продолжаться не может. Вечное ожидание зарплаты. А, сколько ее? Разве при таких деньгах это жизнь? Уехать… на Север… там хорошо платят. Буду работать… много…

В Сургуте аэропорт не принял, в Нефтеюганске посадили. Ночь перекантовались и только утром перелетели. На улице мороз за тридцать, а ты в кримпленовом костюме на голое тело и в туфельках. Что, не знал куда летишь?.. Не знал, что там холодно?..

Знал. Только где было взять это белье голландское, костюм чистой шерсти, шубу цигейковую?.. О чем говорить! Ты тогда даже не знал, что белье, как и сыр, бывает голландским.

И, что в Сургуте? А что – опять пахота. Круглосуточно. Районный коэффициент начисляют, а северных – ноль. Не заслужил. Только через год десять процентов, и так до пяти лет. Тогда все пятьдесят процентов начислять будут, плюс районные – жить можно. А до того - как?

Женщина-врач – ладно. Она замужем за нефтяником или газовиком, отработала свое  – и домой. Ей много не надо, у нее супруг зарабатывает.

– И что, много твой муж получает?

– Много-немного, а на хорошую жизнь хватает. Ну, что, возьмешь мое дежурство?.. За двадцатку…

Кого ни спросишь – такие деньги гребут! Простой работяга, восемь классов образования плюс тюрьма, и сейчас дизентерия – четыреста семьдесят без премиальных. На Большой земле так только завкафедрой получал, и то, если доктор наук. Неужели нашей стране врачи не нужны? Э-эх, был бы помоложе, пошел бы в нефтяники…

Полгода, как во сне минуло. Домой редко, только переночевать, дежурства бесконечные – в больнице жил.

В сентябре пациентка поступает, девятнадцати нет. Какая там Мэрилин Монро – худая, желтая вся, лица нет. Только глаза и нос с горбинкой, и фамилия – Лейхнер. Еврейка, наверное.

– Родители есть? – спрашиваю,– почему одну привезли?

– Есть. Далеко. В Усть-Каменогорске.

– А что евреи в Казахстане делают? Каким ветром их туда занесло?..

– Немка я…

– Ну да? Не похоже. Ладно. И давно болеешь?..

– Уже две недели. Температура под сорок держится, никакой аспирин не берет. «Скорая» по всем больницам возила, консультировали везде – не могут диагноз поставить. Решили – брюшной тиф. Наверное. Вот в инфекцию привезли…

Посмотрел – молодая, в жизни еще ничего не видела, а тут – помирать. Жалко стало, в свою палату положил.

Почти три месяца пролежала: переливания бесконечные, лекарства разные, два раза в реанимацию переводил – сепсис. Капельница – кап-кап, а я рядом на стуле, переживаю, не померла бы. Через месяц температура ушла, а худоба и нос остались. В общем, выжила. Выходил-таки, на свою голову.

При выписке:

– Ну вот, Вы теперь почти здоровая. Месячишко еще в поликлинике понаблюдают, долечитесь, потом на работу. Сейчас куда пойдете?

– В общежитие…

Гляжу: кожа да кости, глаза серые, нос с горбинкой – совсем не Мэрилин Монро. Хоть и не похожа, и не мой идеал, а что-то родное в ней видится. И тут, в душе что-то такое произошло, сам даже не знаю. Достаю из кармана ключ от своей холостяцкой берлоги, протягиваю:

– На. Грузи вещи и перебирайся ко мне. Не удивляйся только, что у меня земляникой пахнет. Я месяц тому нечаянно банку с вареньем разбил. Убирать некогда, все газетой застелил – так и присохло. От того и запах…

Смотрю, глаза у нее большие-большие стали.

– Не пугайся,– говорю,– все путем. Газет у меня много, они и занавесками на окнах служат... Вещи есть, кому тащить?

– Чемодан… маленький…

***

Вот и думай теперь, что все-таки лучше: наследство или клад?..

Клад – тоже неплохо, только с ним проблемы могут возникнуть. Подаришь оттуда что-нибудь жене, а ей не понравится. Или мало покажется. Может, даже обидится. Почему, спросит, ты не колье мне подарил, а только сережки? А жемчуга кому? А, браслеты? Наверное, у тебя еще кто-то есть?! И вообще, если в кладе женские украшения – почему ты ими распоряжаешься? И зачем тебе новая машина? Если к старой запчасти найти, на ней еще десять лет ездить можно! Разве я не права? А у меня вчера последние духи закончились, карандаш для губ – обмылок. Дубленка изнутри лысая вся, и сапоги, что осенью на рынке купили, совсем расползлись… Ты вчера про луну говорил, помнишь? Будто мороз инеем все распушил… красиво… Красиво-то красиво, но только задубела я вся, как бы от простуды не свалиться…

И как ей все объяснить?

Помню я все: и про луну, и про иней, и на таратайке этой еще поездить можно, хоть и не выпускают к ней запчасти уже.

Зачем соль на раны сыплет? Зачем жестокая такая? Вроде говорила, что любит! Разве не понимает, что врачу на все это негде денег взять. Даже со стажем и высшей категорией. Даже при всех северных и районных коэффициентах. Мы же медицина… бесплатная... Что сделать?.. Ах, акции сдать?.. Какие?..

Помнишь приватизацию? Ночами не спал, все думал, куда этот несчастный ваучер сдать, медицина-то не приватизировалась. А куда еще? В «Нефтегаз» или «Газпром»? Ага, как бы, не так! Объявленные сроки приватизации к концу подошли, а с этими предприятиями тишина. Помнишь? Куда свой ваучер сдал? В какой-то инвестиционный фонд, их тогда много разных открылось. Где они теперь? А в последний день Чубайс вдруг объявил, что приватизация продляется еще на месяц. Не успевает, видите ли, государство. И только тогда нефтяники и газовики ваучеры принимать начали. Спрашивается, кто за кем не успевал?

Кинули тогда тебя, ой как кинули! Всего несчастных два ваучера было: твой, и жены – а все ж надежда.

И потом еще частенько кидали. Все. И государство, и начальники, и друзья. Даже вспоминать противно.

Так что, только наследство выручить может. Большое. Миллионное. В долларовом исчислении. Зачем? Надо! Буквально завтра надо!!!

***

Родители старенькие – им бы помочь. Лекарства хорошие купить, всяких много надо, болеют... Отчий дом поправить, крышу перекрыть – черепица совсем в дырах, на голову капает. Может даже, на курорт стариков свозить, в Турцию, например. Пусть бы поплескались в ласковой воде. А еще лучше – в Израиль, на Мертвое море, суставы больные полечить. Всю жизнь ведь в работе. Заодно по святым местам – Иерусалим, Вифлеем. Они, и не мечтали о таком никогда.

Сын от первого брака взрослый уже. Тоже врач – и тоже нищий. С копейки на копейку перебивается. Парень головатый, умница, кандидат наук. Вдруг лекарство такое придумает, чтобы болезнь неизлечимую... А чтобы мог спокойно науку грызть, надо бы подсобить, денег послать. Там, ведь, еще и внук!..

Средний и младший совсем выросли – года два, как бреются. Им тоже каждое утро денег дай. А одеть, обуть, а на пропитание! Ладно, без этого никак – обязаны родители заботиться. Но, еще и другое, без чего пацанам обидно, и ущербными они себя чувствуют:

– Папа, у всех друзей компьютер давно, телефоны сотовые, у некоторых даже машины – только мы бедные. Зачем на врача учился?

Мишка задумчивый ходит, месяц уже, ест плохо, учиться не хочет. Жена ночью шепчет мне:

– Вырос мальчик… девушка у него... Он ей на гитаре играет. Недавно денег просил… на кафе… Сколько можно, говорит, скамейки протирать. Леночке скучно со мной, не ходим никуда…

– Ну и что, дала?

– А куда денешься! Пришлось у соседей занимать…

Назавтра я к сыну:

– Сынок, а расскажи про свою барышню. Какая она?

– Какая? – Сын как-то особенно улыбнулся.– Красивая! У нее волосы белые… орехом пахнут.. глаза карие и… В общем, папа, она на Мэрилин Монро похожа.

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Sat, 06 Jan 2018 19:02:09 +0000
В созвездии Медузы, роман-сказка, часть третья, гл. 1,2 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/priklyucheniya-konfetkina/item/207-v-sozvezdii-meduzy-roman-skazka-chast-tretya-gl-1-2 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/priklyucheniya-konfetkina/item/207-v-sozvezdii-meduzy-roman-skazka-chast-tretya-gl-1-2

konfetkin

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

У ночного костра

Утро выдалось туманное. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотную пелену воздуха, насыщенного испарениями. Ближе к полудню туман рассеялся, блеснуло солнышко, озаряя ласковым светом луга и перелески, между которыми весело бежали прозрачные речушки и ручейки, отражая синеву небес.

Высоко в небе тянулись на юг перелетные птицы. По невысокому косогору двигались две необычные фигуры: рыцарь и грациозная лошадка с прелестной женской головой. Рыцарь был не кем иным, как легендарным комиссаром Конфеткиным, а девушка-лошадка – его провожатой, Лолитой, с которой он, как мы помним, впервые встретился на околице села Благодатное, когда шел к дому мастера Тэна.

Странная эта пара двигалась на север. Ими уже был пройден немалый путь, и теперь до долины видений оставался один дневной переход.

Спустившись с холма, бесстрашный рыцарь и его милая спутница углубились в лесок, который выглядел так, словно они попали в волшебную сказку. Листва на деревьях пылала тут золотом, пурпуром и багрянцем. На ветвях здесь и там горели кисти калины и каких-то диковинных ягод. Сквозь поредевшие кроны с ясного неба лились теплые ласковые лучи, и в их мягком освещении деревья казались истинными красавицами, нарядившимися в свои роскошные осенние наряды.

Путники шагали по шуршащей листве, расстилавшейся под их ногами богатым разноцветным ковром. Лолита шла, понурив голову, а светлый рыцарь шествовал сбоку от нее, погруженный в свои думы. За последние час или два они не вымолвили ни слова. Да и что могли значить слова? Сейчас их молчание было красноречивее всех слов на свете – и рыцарь, и его очаровательная спутница были опечалены скорой разлукой.

В осеннюю пору день в этих краях короткий, темнеет рано, и следовало заблаговременно позаботится о ночлеге. Вот потому-то еще до сумерек друзья выбрали подходящую полянку, Конфеткин собрал валежник под близлежащими деревьями, развел на опушке огонь, достал из котомки хлеб, молоко, и другие продукты, которыми их щедро снабжали жители окрестных деревень, и они с Лолитой поужинали.

Весело потрескивал костер в темноте осеннего вечера. Прекрасная девушка-лошадка лежала на животе, подобрав под себя стройные ноги, и большими мечтательными глазами зачаровано смотрела на языки пламени. Конфеткин сидел рядом с этой необычайной красавицей, подбрасывал в костер хворост, да изредка помешивал его сучковатой палкой.

– Вот и подходит к концу наше путешествие,– нарушая молчание леса, проронил он.

– Да,– печально вздохнула Лолита. – Если бы я могла – то последовала бы за тобой. Но я не могу существовать в краях мрака и лжи. Ведь Творец создал меня для светлых миров..

– А кто твой творец? Ты знаешь его?

– Конечно, знаю. Это художник. Он нарисовал меня на холсте и вдохнул в меня свою душу.

– Вот как! – удивился Конфеткин. – А я-то думал, что ты пришла из-за реки по золотой тропе, и все гадал, каким же был твой облик раньше.

– Нет,– качнула головой Лолита. – Я сошла с полотна своего Творца.

– А зайцы, слушавшие игру музыканта у дуба? Их что, тоже нарисовал художник?

– Ну, да. И их тоже. И еще разных птичек, цветы и многое другое. Даже некоторые дома, в которых живут поселяне, сотворены им. У нашего художника необыкновенный дар – все, что он рисует, оживает под его кистью.

Конфеткин посмотрел на Лолиту задумчивыми глазами.

– Для чего же он создал тебя?

– Для того чтобы я могла резвиться на сочных лугах со своими подругами. И, когда надо, помогать вам, добрым людям.

– А где живет этот художник?

– В небесной стране Говинде. Когда-нибудь ты встретишься с ним.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, как же! – лицо девушки-лошадки озарила мягкая улыбка. – Ведь я связана с моим творцом незримыми узами. И ты, подружившись со мной, вошел в сферу его любви.

– Выходит, в вашем мире все взаимосвязано?

– Не сомневайся в этом,– сказала Лолита. – Художник в ответе за все, что он нарисовал. И даже сейчас, когда мы живем своей собственной жизнью, он незримо находится среди нас. А если мы начинаем ощущать печаль или тревогу – он тут же приходит к нам на помощь.

– А как он делает это?

– Кто знает? Но стоит лишь нам обратиться к нему в своем сердце – и на нас тут же накатывают мощные волны его безграничной любви. Они просветляют и вразумляют нас. Творец вливает в нас свои силы, и мы вновь становимся бодрыми, резвыми и безмятежными. Если бы связующие нас нити вдруг порвались – мы в тот же миг прекратили бы свое существование.

Конфеткин задумался над словами Лолиты. Они были созвучны тем речам, что говорил ему мастер Тэн.

– Ладно,– сказал он. – Вас создал великий Творец – мне это понятно. Но кто же создал самого Творца?

– Этого нам знать не дано,– сказала Лолита. – Тут – тайна. 

– А каков он, ваш Творец? Расскажи мне о нем.

– Он человек очень добрый и совестливый. Его дух живет в его произведениях. И он ревностно следит за нашими судьбами.

Ясный взор светлого рыцаря задержался на пляшущих языках костра. В свое время он тоже увлекался рисованием. Многие прочили ему великое будущее.

– А вот этот художник, что нарисовал тебя… – стал допытываться комиссар. – Он что, и всегда жил в Говинде?

– Нет. В табуне поговаривают, что прежде он находился в каком-то угрюмом испорченном мире, где живые существа поедают друг друга и умирают, а затем возрождаются вновь уже в других местах. До того, как стать художником, ему довелось испытать немало страданий но, несмотря на это, он сумел остаться Человеком.

– Что ж,– сказал рыцарь. – Наверное, для того, чтобы быть настоящим художником, необходимо иметь светлое и отважное сердце. Иначе твоя кисть омертвеет.

Он подбросил хворост в костер.

Тонкие веточки объяло пламя, они загорелись и весело затрещали. Красные отблески огня падали на прекрасные лица светлого воина и его милой спутницы.

– Расскажи мне что-нибудь о себе, и о том мире, из которого ты пришел,– попросила Лолита. – Ведь скоро наступит час нашей разлуки, и кто знает, увидимся ли мы вновь?

Комиссар поворошил палкой горящий хворост. Что же сказать этой милой страннице о своей голубой планете?

– Мир наш прекрасен,– начал он. – Но многие люди на нашей Земле изо всех сил стараются его испоганить.

Лолита с изумлением распахнула изумрудные глаза:

– Зачем? Ведь они же живут в нем?

– Они одичали,– с печальным вздохом пояснил Конфеткин. – Раньше, когда люди верили в сказки, все было иначе.

– А потом?

– Потом люди стали утрачивать веру в прекрасное, и их сердца очерствели.

– Потому что они перестали верить в сказки?

– В общем-то, да.

– А разве ваш мир не волшебный? 

– Еще как волшебный! И сама наша планета – это неповторимое чудо Творца. Но люди так огрубели, что перестали верить в чудеса. Не все, понятно, но очень многие.

– И каковы же они, эти люди, утратившие веру в чудеса?

– О! Это очень унылые и мрачные субъекты,– сказал Конфеткин, невольно воскрешая в своей памяти образы Дуремара, Карабаса Барабаса и других подобных им типов. – Одним своим видом они навевают на всех смертельную тоску и уныние. Их сердца поросли мхом, а умы стали плоскими, как подошва на ботинке. Если бы я рассказал им о тебе – они приняли бы меня за сумасшедшего.

– Но я-то существую!

– Понятно. Но, поди, растолкуй это нашим дикарям! Многие люди на нашей Земле верят лишь в то, что могут потрогать руками.

– И таковы все?

– К счастью, нет.

– Слава творцу всевышнему! Расскажи мне поскорее о тех, кто не потерял веры в прекрасное.

– Это дети и все те, кого у нас принято называть чудаками.

– Чудаками? Это потому, что они верят в чудеса?

– И еще потому, что это отличает их от серого и унылого большинства. Они – словно малые дети с доверчивыми и простодушными сердцами. Чудаки искренне верят в то, что за каждой сказкой скрывается истина. 

– Ты расскажешь им обо мне?

– Конечно.

– И они поверят тебе?

– Непременно. Ведь чудаки сердцем чувствуют, где правда – а где ложь.

– Значит, они – самые мудрые создания на вашей планете?

– Несомненно. Их мудрость превыше той, что блестит в грязи под ногами у хитрецов.

Лолита задумалась.

– А остальные? Перед тем, как одичать, они тоже были чудаками?

– Когда-то были… Давным-давно все люди на нашей Земле имели золотые сердца. Но потом человеческий род начал тупеть и утрачивать свою первозданную чистоту. И волшебные миры стали закрываться от людей.

– Но почему так случилось, скажи? – выспрашивала лошадка. – Отчего люди отупели?

– Ах, Лолита, Лолита! – с мягкой укоризной на устах вымолвил Конфеткин. – Ты задаешь мне такие вопросы, на которые не в силах ответить и тысячи мудрецов. Я же – всего лишь простой школьник.

– О, нет! – возразила ему на это девушка-лошадка. Ты – светлый рыцарь! Или мои глаза обманывают меня?

– И что с того? – пожал плечами ее собеседник.

– А то, что рыцарь не способен произнести ни одного слова неправды. Ибо истина снисходит на него с небес. Говори же, о, посланник неба!

– Что мне сказать тебе, моя милая подружка? Помнишь ли ты, как мы впервые встретились с тобой? Я шел к мастеру Тэну, а ты резвилась на зеленом холме, и вдруг примчалась ко мне, подобно весеннему ветру? Почему ты сделала это?

Щечки Лолиты окрасились нежным румянцем.

– Ты и сам отлично знаешь ответ на этот вопрос. От тебя исходили такие вибрации духа, по которым я сразу же узнала, что ты – свой. И мне захотелось приблизиться к тебе.

– Вот видишь! – Конфеткин старался не смотреть на свою прекрасную спутницу. – Мы сотворены по-разному и, тем не менее, испытываем влечение друг к другу, ибо излучаем волны одинаковой любви. А теперь вообрази себе существ, сердца которых прикованы к мертвым вещам.

– К мертвым вещам? – изумленно переспросила Лолита. – Но возможно ли это? Как может живое сердце быть приковано к чему-либо мертвому?

– В твоем мире, за Великой рекой, в это трудно поверить. Ведь у вас живут только добрые существа. Но на нашей Планете все по-другому. У нас вместе с добрыми людьми посеяны и злые. Они-то и поганят нашу Землю.

– Но как они делают это?

– По всякому. Вот, например, они изобрели машины, которые носятся по закованным в безжизненные покровы дорогам, отравляя воздух мертвящими газами. А то еще выдумали специальные бумажные трубки; их начиняют дурманящей травой особых сортов. Эти трубки сильно дымят и воняют, если их поджечь с одного конца, и наши дикари вдыхают эту ядовитую вонь, от которой потом болеют. Они изготавливают разные напитки. Выпив их, люди теряют рассудок, скандалят и дерутся; а то еще делают металлические сосуды, начиняют их смертоносными составами и сбрасывают с летательных аппаратов на головы других людей. Сосуды эти взрываются с ужасным грохотом, изрыгая пламя, сея смерть и разрушения.

– Безумцы! – воскликнула Лолита. – Какую страшную сказку ты мне рассказываешь, о, светлый рыцарь!

– А еще у нас есть такие ящики со специальными стеклами на одной стороне,– продолжал Конфеткин,– в которых можно увидеть разные изображения и услышать всякие звуки. И вот, люди усаживаются за эти чудо-ящики, и наблюдают за тем, как их собратья там ссорятся, делают друг другу всякие пакости, мучают и убивают себе подобных. Истории эти то и дело прерываются назойливыми картинками с восхвалением хмельных напитков, всевозможной еды из трупов убитых животных и различных вещей…

– Но зачем они делают это?

– Чтобы получать бумажные фантики.

– Они что, сумасшедшие?

– Похоже на то,– сказал Конфеткин с грустной полуулыбкой.

– Но зачем же им эти фантики? – спросила Лолита.

– О, эти бумажки играют на нашей Земле огромную роль! В обмен на них можно получать еду и всевозможные предметы – как нужные, так и нет, вроде дурного зелья и вонючих трубок. И потому тот дикарь, у которого больше фантиков, пользуется в нашем мире и наибольшим влиянием. За эти-то фантики люди идут на всякие подлости, обманы и убийства.

– Невероятно! – прошептала Лолита.

– Вот такие у нас невеселые чудеса… – удрученно промолвил Конфеткин.

– Да, не хотела бы я жить в такой ужасной сказке. Даже не верится, что может быть такой мрачный мир.

– И, тем не менее, он существует.

Лолита покачала головой:

– Ах, бедные, бедные люди! Как жаль мне этих несчастных, этих глупых двуногих дикарей! Почему же творец не вразумит их?

– Он пытается сделать это. Но они не хотят его слушать. Их сердца привязаны к фантикам, вонючим трубкам, хмельным напиткам, и другим мертвым вещам.

– Но есть и другие?

– Конечно! Это люди, которые верят в прекрасные сказки! На них-то и держится наш мир.

Лолита посмотрела на прекрасного рыцаря ласковым взором:

– И ты – один из них, не так ли?

Конфеткин насупился.

– Ладно, Лола, – проворчал он. – Давай уже спать, а то что-то слишком уж мы с тобой заболтались. Завтра нам предстоит нелегкий путь…

Губы Лолиты дрогнули в милой, все понимающей улыбке. Она улеглась на бок. Рыцарь привалился щекой к ее теплому животу и смежил веки.

Этой ночью им снились нежные, красочные сны.

 

Глава вторая

Долина видений


Они поднялись с зарей, перекусили на скорую руку и отправились в путь.

До Долины Видений теперь было уже рукой подать, но дорога была трудна и занимала слишком много времени.

Нарядный осенний лесок постепенно сменялся непроходимыми чащобами и мрачной болотистой местностью, гибельной для любого путешественника, рискнувшего ступить сюда без опытного проводника. Несколько раз путешественникам приходилось продираться сквозь буреломы. Тут и там им попадались неглубокие озерца с черной стоячей водой, покрытые зеленой тиной. Все чаще начали встречаться плавуны и уродливые коряги, почерневшие от времени и трухлявые внутри – в этих топких местах они таили в себе большую опасность.

Небо клубилось мокрыми пепельно-серыми тучами – низкое, мрачное и унылое. Без конца и края слезился мелкий докучливый дождь.

Нет, это еще не была страна Мрака и Лжи. Это – лишь ее преддверие, некая пограничная полоса или, лучше сказать, нейтральная зона, попасть в которую было невозможно без дозволения небес.

Местность эта так разительно отличалась от того волшебного осеннего лесочка, в котором он заночевал с Лолитой!

Да и существовал ли вообще этот удивительный, непостижимый лес?

Сидел ли он этой ночью у костра, ведя задушевные беседы со своей милой проводницей? Или все это пригрезилось ему?

О чем толковали они?

Воспоминания были неуловимыми, ускользающими – казалось, он произносил какие-то удивительные речи. И в то же время ему чудилось, что эти речи произносил не он: их нашептывал ему кто-то неведомый – мудрый и все знающий. И Лолита – такая нежная, по-матерински сердечная и ласковая – тоже что-то говорила и говорила ему…

Этот ее голос и сейчас журчал в его душе, подобно вешнему ручейку.

Ах, вспомнить бы, вспомнить ее слова! Ощутить на себе вновь этот любящий взгляд, поразивший его в самое сердце.

Знает ли она, что вошла этой ночью в его сокровенный мир неким сказочным существом? Спросить бы этом Лолиту! Но теперь у него почему-то не доставало на это духу.

Странно все это было. Странно и удивительно.

Вот, ночь прошла, пролетела на легких крыльях радужных снов – и он бредет по унылому и безрадостному краю. Но след от пережитого в этой ночи по-прежнему сияет в его душе. И теперь уже совершенно неважно, происходило ли это наяву, во сне, или в каких-то иных мирах, где витала его бессмертная душа. Важно было то, что след остался, и что воспоминание об этой божественной ночи теперь светилось, подобно некой лампаде, в его груди.

…Под ногами хлюпала грязь. Им, то и дело, приходилось петлять, меняя направление.

Каким образом Лолита отыскивала дорогу? Это было выше его разумения!

За буреломами и топями потянулись безжизненные солончаки – тут не росла уже даже и чахлая трава. По-прежнему ни один луч солнца не пробивался сквозь низкие, пепельно-серые тучи. Долина уходила вниз пологими уступами, похожими на широкие уснувшие волны – как бы ко дну некоего высохшего моря, и терялась вдали в сизом мареве, искрящемся непонятными огоньками.

Девушка-лощадка остановилась на краю этой унылой равнины.

– Перед тобой долина видений, о, славный витязь,– вымолвила она. – Дальше пойдешь один.

Конфеткин окинул ясным взором клубящуюся низину и повернулся к своей милой проводнице:

– Прощай, Лола! Кто знает, свидимся ли мы еще вновь...

Он на секунду замешкался и вдруг в неожиданном порыве нежно обвил ее руками за шею. Девушка-лошадка уткнулась головой ему в плечо.

Так стояли они под сумрачным небом на безжизненной равнине, и их сердца бились, как одно. Но вот рыцарь разомкнул объятия и, стараясь сделать это незаметно, смахнул с ресниц непрошеную слезу.

Он повернулся спиной к своей верной спутнице и стал спускаться в Долину Видений. Лолита смотрела с края солончакового косогора, как от нее удаляется фигурка светлого рыцаря.

Постепенно в клубящемся мареве скрылись его ноги, затем он вошел в густой мрак долины по пояс, по плечи и, наконец, тьма сомкнулась над его головой…

 

* * *

Сизый туман обступал Конфеткина со всех сторон. Рыцарь спускался все ниже и ниже в Долину Видений, и чем глубже он входил в нее, тем гуще становилось марево, от которого исходила злая упругая сила. Туман уплотнялся, становился все более осязаемым. Он растекался вокруг него слоеными пластами, подобно переливаемой в чан клейкообразной массе, закручиваясь у ног в своеобразные воронки.

С рыхлого дна всплывали полупрозрачные пузыри величиной с детские воздушные шары. Конфеткин поймал один из них, поднес к лицу и ужаснулся – в шар была заключена отвратительная рожа! Она смотрела на него с такой ненавистью, что ему стало не по себе. Он выпустил шар из рук и хлопнул по нему ладонями. Шар лопнул, и рожа исчезла.

Вверху марево было реже. Оно колебалось над его головой, подобно волнам мутной реки, и сквозь его разряженную поверхность длинными серыми лентами лились угрюмые лучики.

Шагов через триста дно долины выровнялось. Сгустки тумана начали формироваться в фантастические фигуры, принимая образы корявых деревьев, диковинных животных и всевозможных безобразных существ. Процесс этот протекал поэтапно. Поначалу мгла уплотнялась в некие бесформенные субстанции, затем из них выползали лапы, выдвигались головы, хвосты – сперва неясные, расплывчатые, но затем все более четкие и, наконец, возникал лохматый кот с красными угольями глаз, хромающий пес или же сумрачный великан. Внизу, у ног, кишели отвратительные черви, шмыгали мерзкие твари, в удушливой мгле реяли змеи – бескрылые и крылатые; казалось, Конфеткин попал в некий фантасмагорический сон, или, что еще вернее, в воспаленную голову какого-то безумца и теперь стал частью его бредовых видений.

Из каждой точки этого морока на него выплескивались волны лютой вражды; они били по нему, подобно невидимым электрическим разрядам, вызывая жесточайшие спазмы в желудке. Ноги отказывались повиноваться, марево давило и угнетало, вливая отчаяние и тревогу. Грудь теснила несказанная тоска. Мрак был так силен! И светлый рыцарь так остро чувствовал свою заброшенность, свое одиночество!

Не был ли этот путь в Долине Видений в чем-то сродни его подъему в небеса? Тогда он тоже двигался к своей цели сквозь черноту ночи и леденящий душу холод, не зная, что ожидает его впереди. Его вело сердце. А ум… Что ж, ум был готов уступить, предложив ему тысячи доводов в пользу того, что следует отречься от своей миссии, не лезть к черту на рога ради какой-то там игрушки…

Но что это?

Впереди вспыхнул сверкающий крест! От него исходило сияние, словно от горящей свечи. Верхняя часть креста возвышалась над сизой дымкой, пронзая его длинными копьями переливчатых лучей – огненных и нежно золотистых. Нижняя же, удлиненная, утопала в клубящемся мраке.

При виде этого чуда сразу же задышалось легче, и светлый воин вдруг почувствовал, как в его утомленную грудь вливаются силы. Перед ним появилась цель – он должен двигаться к кресту!

«Но отчего же непременно к кресту?» – вдруг как бы шепнул ему кто-то на ухо, и с левой руки от него нежданно-негаданно забил красивый фонтан, переливаясь всеми цветами радуги. У фонтана, на роскошном ложе, возлежала юная красавица в полупрозрачных шальварах, и два чернокожих мальчика обмахивали ее опахалами. Подле прекрасной девы стоял столик со всевозможными яствами. Играла приятная музыка... Тьма услужливо расступилась перед воином Света, как бы приглашая приблизиться к этому необычайному волшебству.

Подобно неразумному ребенку, Конфеткин ступил к красавице, заманчиво парившей в красной дымке. Идти стало легче, но вместе с тем он остро почувствовал нечто нечистое, злобное и чуждое, исходящее от этой девы и ее рабов.

Он замедлил шаги…

Однако что же стало с крестом? Почему он вдруг так померк?

Рыцарь обратил к нему свой взор, и на его младое, дышащее отвагой лицо упали его животворящие лучи. Крест вновь засиял, торжественно и величаво.

Не обращая уже внимания на обольстительную деву, Конфеткин двинулся к кресту.

Долина Видений огласилась злобным воем – то бесновалась слуги тьмы.

Из мглы выступили черные тени, и перед грозным воителем выросла рать лютых демонов, преграждая ему путь.

Каких только рож, каких отвратительных харь не довелось ему увидеть в этой коллекции злобных уродов! Казалось, тут собралась нечисть всех мастей – с раскосыми глазами и худыми козлиными бороденками, с рогатыми касками на головах и чеканными бляхами на груди. Некоторые из этих исчадий были выряжены в коричневые мундиры и носили на закатанных рукавах фашистскую свастику, а их плечи, подобно неким потешным погонам, украшали лохматые пачки американских долларов. Все это выло, лаяло, свистело и скрежетало, дыша лютой ненавистью к отважному смельчаку. 

Конфеткин обвел суровым взглядом неприятельское войско и обнажил меч. Бесы, подобно алчной стае волков, бросились на светлого рыцаря. Закипел бой.

Рыцарь разил противника направо и налево, и его меч летал как молния, и тела нелюдей рассыпались под его могучими ударами, точно пустые глиняные горшки. Но на место одного поверженного врага тут же вставало трое новых, еще более злобных. Их темные, обугленные рожи обступали его со всех сторон. Из клубящейся тьмы градом сыпались отравленные стрелы. В сизом тумане к Конфеткину тянулись полупрозрачные руки, отливающие мертвенным слюдяным глянцем. Клюки, плети, дубины, ядовитые змеи и летающие твари – все это хлестало, жалило, кололо отважного смельчака, пытаясь уничтожить, сломить, не дать пройти к пречистому кресту.

Тьма раскалилась, словно объятый пламенем кузнечный горн. Красное марево застилало глаза. Плечи ныли от напряжения и усталости. И все же Конфеткин, стиснув зубы, упорно пробивался сквозь этот безумный, безумный мир.

Следовало, во что бы то ни стало, прорубиться к сияющему кресту! В нем, в нем одном – Спасение и Сила!

Из-под ног витязя взметнулись фонтаны грязных брызг. Из брызг выросли новые легионы безумных демонов. Натиск наростал. Тьма истощала, высасывала силы, и его меч налился стопудовой тяжестью. Силы были не равны! Орды бесов неисчислимы, а он… он – один! А до спасительного креста – так далеко! 

В грудь светлого воина вонзилось копье, он пошатнулся, пал на левое колено, и тьма сотряслась от ликующего вопля сотен орущих глоток: «Вау! Вау! Есс!» Слуги тьмы бесновались, вскидывали пальцы рожками, подобно обкурившимся певцам разнузданных рок групп. Они скалили зубы, орали, пытались вырвать меч из руки обессилевшего чужестранца. С хмурых небес на Конфеткина упала тяжелая колдовская сеть, и голова лучезарного рыцаря склонилась к израненной груди. Русые волосы волнистыми прядями ниспадали ему на плечи из-под блистающего остроконечного шлема. Неужели все кончено? Неужели силы тьмы одолели его?

Время дрогнуло, замедлило свой бег. Мысли, чувства обострились до чрезвычайности. Казалось, эта картина неравного боя, подобно застывшей в веках фреске, навечно врезалась в сердце светлого витязя. И вот, когда тьма бушевала вокруг него со всей своей неистовой мощью, и надежда на спасение почти оставила его, ему в его голову крылатой птицей влетела мысль: «Я – семя древнего народа руссов! А кто они?»

И тьма раздвинулась над его головой. С горних высей хлынули потоки живительного света – это святые божии предки его взирали на него своими пречистыми очами. Стрелки часов на циферблате небесных часов дрогнули – начался отсчет иного времени. 

Конфеткин вырвал копье из груди. Он поднялся на ноги и обвел бесовскую рать твердыми ясными очами. Он услышал, как где-то высоко в небесах курлычут журавли, и в их гортанных криках ему слышались голоса: «Ты – не один! За тобой стоят тысячи отважных героев! Так неужели ты посрамишь славу своих великих предков?

– Нет! Нет! – вознесся к небесам пламенный глас потомка древних богатырей. – Не бывать этому! Никогда!

Он поднял щит – и на нем проступил облик пресвятой божьей матери, сияя нежнейшими лучами Правды и Любви. Отважный витязь взмахнул мечом, рассекая мерзкую сеть – и та развеялась, как дым.

Гордый отпрыск древнего народа стоял на дне темного провала, осиянный лучами горнего света. Он знал, что сейчас с лучезарной высоты на него взирают его друзья, братья и сестры, его великие предки. Не находился ли он в этот миг в одной с ними сфере Любви – той самой сфере чистой и возвышенной любви, о которой рассказывал ему мастер Тэн?

Ощущая неимоверную мощь в каждом своем движении, Конфеткин двинулся к кресту. Теперь он шел, как повелитель, как власть имеющий, и никто уже не осмеивался приблизиться к нему. Время от времени рыцарь света взмахивал сияющим мечом, и злобные карлики, подобно испуганным мышам, шмыгали в свои черные норы. Сияющий крест начал таять и растворяться в ночных небесах.

Продолжение на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Приключения Конфеткина Wed, 03 Jan 2018 17:29:44 +0000
Мне бы борща http://putnik.org/proza/rasskazy/item/205-mne-by-borshcha http://putnik.org/proza/rasskazy/item/205-mne-by-borshcha

borsh

Слушал я как-то разговор женский. Дело происходило давно, в Москве, там я был проездом и остановился у друзей погостить.  И так вышло, что перед самым моим отъездом в Сургут, пригласили хозяев на торжество, и идти надо было обязательно. А у Саши, моего московского друга, как раз на этот день множество неотложных дел накопилось. В обед он позвонил жене, ее Верой зовут, сильно извинялся, сообщил, что на торжестве быть, никак не получается. А, чтобы, в неудобное положение ее не ставить, попросил меня быть кавалером при супруге на этом мероприятии. Делать все равно было нечего, и я согласился.

Собрались скоро, нырнули в метро и часа через полтора уже сидели на именинах. Народу собралось немного, женщин человек семь, из мужчин - только я. По случаю дня рождения накрыта была «поляна».

Скажу сразу, что, как на мое, стол  разнообразием шибко не славился. Нарезка мясная, салатики. Сейчас уже не помню количество блюд, может пять, включая маринованные помидоры. Чувствовалось, что хозяйка сильно руки не вывихивала, часть еды   из полуфабрикатов, часть из магазина кулинария, однако гости ели, нахваливали, и говорили, что вкусно. А мне нравился только сыр. Такой солоноватый, терпкий и весь в дырочках. Чего показалось много, так это выпивки. Поначалу я даже удивился – куда такая прорва? Это уже потом дошло, как я ошибался.

Начали, как водится, с шампанского, далее перешли на водку. А я еще со студенчества запомнил, что такая смесь называется «северное сияние», и для здоровья вредна чрезвычайно. Потому я шампанского ни-ни, и водочку только пригубливал. В незнакомой компании я всегда чувствую себя неловко, потому, сидел молча, наблюдал за женским полом и в разговоры не лез.

Так вот, заспорили промеж себя москвички о том, какие же нынче мужчины невнимательные пошли. Никакого джентльменства и культуры. В транспорте места не уступают, ручку при встрече не целуют и красивых слов не говорят. А про ухаживания разные – и говорить нечего. У мужчин, оказывается, все грубо и просто: шуры-муры – это да, а как жениться – так сразу всякие обстоятельства появляются. Откуда, спрашивается, при таком положении вещей крепкие семьи могут случаться, умные дети пойдут и расцвет цивилизации?

Иногда, затягиваясь дымком от сигаретки, женщины искоса на меня поглядывали, так как я в той компании единственным мужиком оказался. Вроде как намекают на что-то.

Надо сказать, что к тому времени я был не совсем женатым, только-только свою начал называть бывшей, но по суду еще не оформились.

Женщины, что так живо мужские косточки перемывали, были вроде ничего, некоторые даже лицом вышли, но в остальном, как на мой вкус, суховатые. В грудях не пышные – так, самое большее на третий номер.  А если ниже талии глядеть, то там, совсем маленько. И при всей этой, модной ныне, симпатичности, народ весь почему-то не замужем, хотя годков каждой, в среднем,  за четверть. Некоторые, судя по всему, замужем все же были, но чувствовалось, что в далеком прошлом.

Ну, так вот, сижу я себе тихонько, разговоры слушаю и делаю вид, что меня это никаким боком не касается. Долго они наши мужские «достоинства» трепали и от этой работы все больше распалялись. Постепенно градус делал свое дело, жеманство и такт таяли, как весенний снег, в разговоре нет-нет начали проскакивать матерки.

Поначалу меня все это забавляло: эка невидаль, всегда бабы на мужиков «гонят», хоть на своих, хоть на чужих, но потом я задумываться стал. Отчего же такое неуважение к мужскому полу? Чего такого мы им сделали? А, может, наоборот – не сделали? Неужто, в семейных распрях одни мужики виноваты?

Ну ладно, вопросы вопросами, а вечер продолжался. К концу всего этого мероприятия заявляется-таки на именины Верин муж, который мой друг Саша. Все свои дела он доделал, освободился пораньше и за женой заехал. Еще маленько посидели – пора и честь знать. Только мы засобирались – хозяйка, и весь женский коллектив, стеной встали и не опускают:

– Оставайтесь,– просят,– еще немножко. Разбавьте, будьте любезны, нашу женскую компанию.

Вот те раз! Весь вечер на мужиков бочку катили, и так и эдак разбирали, а тут, получается, без нас нельзя?

Саша таки отбрыкался: занятый, мол, на сегодня еще дела есть, да и не пьет он за рулем.

– Вот,– говорит,– если друг мой желает, то пусть остается, а мне никак не получается.

А что! Делать мне все равно нечего, почему бы и не остаться? И я остался.

После ухода Саши с Верой отношение женщин ко мне сразу же переменилось. Кокетничать начали, намеки пошли, угощают всяким, и в танце прижимаются. А я, как кот в масле: веселюсь, комплименты направо, налево. И, чтобы еще больше женский народ раззадорить, простачком прикидываюсь, вроде как не понимаю совсем, к чему эти маневры.

И такая у них от этого конкуренция возникла! Некоторые, стали пристально в глаза заглядывать и руку мою себе на сердце класть. А одна дамочка, видать самая смелая, Анастасией зовут, меня за шею обняла и на ушко шепчет:

– Ну как ты, глупенький, в такой поздний час в другой конец Москвы попрешься. Не дай бог еще побьют или ограбят. Давай лучше ко мне, я тут совсем рядом живу. И дома никого. Отдохнешь, выспишься, у меня как раз завтра выходной. Давай, соглашайся!

***

Ага, выспался! Только под утро забылся. Всю ночь она ко мне приставала, все требовала: «Давай повторим!»

Продрал зенки я часу где-то в десятом, от ощущения, что кто-то на меня пристально смотрит. Открыл глаза – стоит краля, улыбается.

– Проснулся, котик? Кофейку попить?..

Можно, конечно, и кофе, но после такой работы поесть бы надо. И основательно!

– Давай,– говорю,– сваргань что-нибудь солидное. Желательно мясца,  салатик остренький, ну и все такое…

Не успел я толком свои пожелания высказать, гляжу, Настасья вроде как засмущалась и в лице переменилась.

– Что,– спрашиваю,– приключилось, отчего вы сразу лицом хмурые вышли? Может, обидел я вас, чем нечаянно? Сейчас, или ночью?

– Да нет, – говорит, –  в этом смысле все в порядке. Просто я от твоих пожеланий засмущалась. В холодильнике у меня кефир только.

– Почему так? Денег нет?

– Я, видишь ли, занята сильно, диссертацию пишу, и на такие мелочи внимания не обращаю. Да и на диете – надо себя в форме держать…  

– Ладно, не печалься, сейчас это дело поправим! Продмаг хоть рядом имеется?

– Да… есть… Возле метро… Большой гастроном.

Я тут же быстренько в штаны вскочил и в магазин смотался. Москва есть Москва: в магазине народу мало, а на прилавках, наоборот, всего много. Походил я туда-сюда, прикинул, приценился. Взял шмат мяса хорошего, парного, килограмма три с косточкой. Прикупил овощей разных, зелень всякую, сметаны литру. Бутылочку водочки прихватил, огурчиков квашеных. Пришел, на стол все выложил:

– Готовь давай, хозяюшка, очень кушать хочется!

Гляжу, опять что-то не так. Анастасия на все мои покупки как-то удивленно смотрит, вроде как не понимает, что с этим всем делать. Закуски и бутылку сразу в холодильник определила, овощи в корзину сгребла, а в мясо деликатно так наманикюреным пальчиком тыкнула и на лице такую картину изобразила, что я даже растерялся. Потом поворачивается ко мне и спрашивает:

– А колбаски никакой не взял? Или сарделек хотя бы?

– Зачем сардельки,– удивляюсь,– вон мяса полно. Из него хочешь жаркое, хочешь отбивные.  Из костомахи бульон отличный получится, а из него борщ. Делов-то, сколько? За час запросто управишься, а я подсоблю. А в промежутке мы и по сто грамм успеем. Давай, чего зря время теряем…

И тут у моей крали из глаз слезы брызнули, да так густо.

– Что ты, милый, какие такие борщи – отбивные? Не умею я это все. Я кроме яичницы ничего в жизни не готовила!

Вот те раз! Как так? Что за хозяйка такая? Вроде и замужем была. Ну ладно! Я дальше дурными вопросами себе голову забивать не стал, рукава закатал и самостоятельно к кухне приступил.

Мясо быстренько разделал, костомаху в кастрюлю определил, водой холодной залил, посолил, луковицу неочищенную туда же, и на огонь. Пусть варится. Мякоть отбил, специями натер, в сбитые яйца мокнул и в сухарях вывалял. На противень масла растительного капнул, раскалил, и отбивные до золотистого довел. Так, чтобы не пересушить, чтобы сочные и хрустящие.

Пока косточка варилась и бульон поспевал, я овощи почистил: свеколку нашинковал, морковочку, перец сладкий, лучок; на сковороду все кинул и на масле сливочным припустил. Как потушилось все, я туда помидорчика штуки три, раза два перемешал и со сковороды все это в бульон сгреб. Сразу запах по квартире пошел, чувствуется, что борщ готовится. Подождал, пока все вскипело, картошечки добавил, капустку свежую, корень петрушечки, перчик красный жгучий, лаврушечку – и на медленный огонь, пусть доходит.

Пока я кулинарией занимался, пока все это булькало и шкварчало, краля сидела на подоконнике, нога на ногу, курила и с интересом за мной наблюдала. Мне показалось, что аж возбудилась вся. А когда видно стало, что еда скоро совсем готова будет, начала подругам по телефону звякать и в гости приглашать. Ну ладно, она хозяйка: кого хочет – того и приглашает. Только зачем сейчас? Могли бы просто, по-домашнему посидеть, пообедать, а после может еще чего…

Проходит минут двадцать, брень-брень – подруги на пороге. Ладно, проходите, раздевайтесь, гостями будете. Одна, рыжая такая, Татьяной звали, носом повела и заулыбалась вся:

– Вкусно как у вас пахнет! Чего такого готовите?

– А ничего, чего умеем, то и готовим. Проходите, присаживайтесь.

Подруги в кухню зашли, за столом располагаются, тихонько промеж себя о чем-то шушукаются. А мне некогда за ихними разговорами следить – кушать готово, надо на стол накрывать.

Борщец  к тому времени протомился и совсем готов. Я его  по тарелкам распределил, в каждую чесночку толченого с салом, для остроты вкуса, и по ложке сметаны. А сверху, чтоб уж совсем добить, чуть черным молотым перчиком притрусил и щепотку свежей зелени бросил. К борщу – хлеб свежий, «Бородинский» и, само собой, по рюмашке. Ну, будем…

Ко второй рюмке мы с борщом закончили и за отбивные взялись. Чтобы не переедать, я подал их с листьями салата, зеленым луком и свежими помидорами. Извинился, что без гарнира, думал, обидятся. Какие обиды! Уплетали все приготовленное за обе щеки. Забыли про все: про умеренность в еде, про диеты разные, про то, что фигуру блюсти надо. Трескали – будь здоров. Подчистую все подмели.

После обеда посидели мы еще маленько, часика два, о том, о сем поговорили, потом я домой засобирался. Пора было шмотки паковать и в Сургут лететь. Тут вся компания вызвалась меня провожать. И проводили.

В аэропорту прощались душевно, Настя даже всплакнула.

– Не летел бы ты в свой Сургут, остался бы еще немного. Знаешь, у меня и деньги, и квартира, и машина есть.  Мы бы с тобой классно время провели. А надоест в Москве – за границу махнем. Хочешь,  на Ямайку слетаем?

– Не,– говорю,– мне домой надо. Хоть и не ждет меня никто, а тянет. Хорошо у нас, просторно. Народу поменьше, и толчеи такой нет. Полечу я…

***

Пока самолет на полосу выруливал, еще на душе тоскливо было и сомнения доставали. Анастасия вроде ничего, а вдруг бы срослось? Может, надо было остаться? Может, упустил я чего? А когда взлетели – успокоился. И в Москве хорошо, и на Ямайке интересно. Там, наверное, тепло, и мухи не кусают. А все же, у нас лучше. В городе – как в городе, а вот в тайге... Где-нибудь в самой глухомани, где только лес и река, и вокруг совсем никого. И тишина!

Да и не наемся я в жизни яичницей и сардельками. Мне домашнего хочется, хоть бы и борща.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Tue, 02 Jan 2018 17:37:54 +0000
В созвездии Медузы, роман-сказка, часть вторая, гл. 4,5 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/priklyucheniya-konfetkina/item/203-v-sozvezdii-meduzy-roman-skazka-chast-vtoraya-gl-4-5 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/priklyucheniya-konfetkina/item/203-v-sozvezdii-meduzy-roman-skazka-chast-vtoraya-gl-4-5

prizrak

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава четвертая

Черный вестник

Особняк госпожи Кривогорбатовой известен всему городу. Он построен из серого тесаного камня и стоит за красивой кованой оградой на улице Уиц-Рабле.

На первом этаже располагается обширная гостиная, где Аида Иудовна закатывает балы на триста персон. Здесь же находится множество горниц для гостей, магический зал, библиотека, рабочий кабинет, бильярдная, опочивальня и некоторые помещения, назначение которых трудно определить. Комнаты украшены лепниной и бархатом. Мебель – изящная и удобная. На стенах висят картины именитых художников, в доме полно безделушек, которые стоят баснословных денег, но в глубине души Аида Иудовна равнодушна к произведениям искусства. Все эти шедевры собраны ею с единственной целью: пустить пыль в глаза окружающим, щегольнуть своим аристократическим вкусом.

Второй этаж отведен под хозяйственные помещения и комнаты для многочисленной челяди. Под домом вырыт подвал. На тяжелой дубовой двери, что ведет в подземелье, висит замок, и ключ от него хранится лично у Аиды Иудовны. Глухими темными ночами из подвала доносится зловещий скрежет, визг, цокот копыт. Лет 20 тому назад Аида Иудовна случайно оставила дверь в подполье незапертой, и тогдашний дворецкий в нее вошел – больше его никто никогда не видел. О том, что творится в подвале, толкуют всякое. Людская молва утверждает, что он является средоточием нечистой силы, повелительницей которой является сама хозяйка дома. Поговаривают также, что из подполья через весь город прорыт подземный ход, который выходит на поверхность в дремучем лесу у Ведьминой Балки. Через этот-то подземный ход госпожа Кривогорбатова глухими темными ночами выбирается из подземелья и, обернувшись волчицей, рыскает в округах близлежащих селений, нападая на одиноких путников. Некоторые очевидцы уверяли, что видели, как во мраке ночей из открытых окон особняка вылетал тонкий трепещущий круг живой плоти и безмолвно скользил над сонным городом или же взмывал к облакам и исчезал в небесах. Но что в этих россказнях было правдой, а что нет, не знал никто.

Вместе с Аидой Иудовной в особняке проживает и ее внучка, Сатанина, унаследовавшая от своей грозной бабушки все основные черты своего характера: необузданную злобу, сварливость и непомерную гордыню. Лицо у нее отливает мертвенной желтизной; нос длинный, глазки подслеповатые, с плутоватым прищуром; брови напоминают две жирные изогнутые пиявки; редкие, смахивающие на болотную тину волосы взбиты на макушке в куцый хохолок. Речь у этой мегеры торопливая, сбивчивая и шепелявая, так что понять ее не так-то легко.

Между Сатаниной и ее великосветской бабушкой нередко вспыхивают перебранки, способные шокировать и базарных торговок. Но, как бы то ни было, Сатанина является единственной живой душой во всей вселенной, к которой Аида Иудовна еще питает некоторое подобие теплых чувств.

Около 7 часов вечера, приехав со службы на огненных рысаках, Аида Иудовна Кривогорбатова сидела в кабинете своего особняка по улице Уиц-Рабле, обхватив голову руками, и размышляла над тем, как же заманить комиссара Конфеткина в волшебную амфору. Эти мысли не давали ведьме покоя. Она вспоминала невинное лицо Конфеты, дышавшее благородством и отвагой; словно наяву видела она перед собой спокойный, чуть ироничный взгляд его лучистых глаз, чуждый какого-либо страха перед нею, и ее охватывало бешенство. Слишком, слишком чувствовала она разницу между собою и этим смелым юношей! Слишком понимала его полное и безусловное превосходство! И это-то и бесило ее больше всего! Госпожой Кривогорбатовой владело безумное желание унизить Конфеткина, швырнуть его в грязь, растоптать его волю и превратить в свою послушную марионетку!

Растлить, растлить эту светлую чистую душу и безраздельно властвовать над нею! Вот сверхзадача! Вот архицель!

Мысль эта была так сладостна, так упоительна…

Но как это сделать? Как выманить комиссара из-за реки? Ведь он – совсем не тот простак, каким она пыталась представить его своим цирикам. Что, если он так и не поверил ей и уже никогда не явится за подложным медвежонком?

Аида Иудована сдавила крючковатыми пальцами голову и с силой ухватила пучки редких волос. Медленно, очень медленно провела она ладонями по лбу, по глазам, по щекам… нервно, до хруста в костях, переплетала пальцы рук и, стиснув кулаки, перекривила губы. Ее узкий лоб прорезали глубокие морщины, глаза смотрели с угрюмым бешенством.

Видя, что госпожа Кривогорбатова находится в дурном настроении, прислуга бродила по дому, не издавая ни звука, подобно кладбищенским приведениям. К восьми часам одна из девушек все же отважилась тихонько приоткрыть дверь и робко просунула в щель голову:

– Аида Иудовна, не соизволите ли откушать?

В ответ раздалось свирепое рычание. Разгневанная гарпия схватила с пола сапог и что есть мочи запустила его в голову бедной служанки. После этого никто уже не осмеливался потревожить хозяйку.

Однако и пребывать в одиночестве долгое время Аида Иудовна тоже не могла. В голове, подобно черным тараканам, ползали всякие неприятные мысли. На сердце было невыносимо мерзко. Мрак сгущался, давил, окутывал ее душу, подобно плотному удушливому одеялу, а под ним шевелился, свербел, наполняя все ее существо невыносимым зудом, какой-то маленький паршивый червячок.

Червячок этот зудел так гнусно, так противно, что ей хотелось разодрать ногтями грудь и выковырнуть его.

В четверть девятого старая фурия объявилась в столовой, наводя ужас на челядь. Она мрачно опустилась на услужливо подставленный ей стул и стала брезгливо ковыряться вилкой в расставленных на столе блюдах.

Ничто, ничто не радовало ее – ни роскошный особняк, ни вышколенная прислуга, ни огромная власть в городе, ни тот мистический трепет, который она внушала всем одним лишь только своим видом.

Ради чего она жила в этом мире? Зачем суетилась, подличала, плела интриги? И – что в остатке? Есть ли хотя бы одно существо во всей вселенной, которое хотя бы симпатизировало ей?

Госпожа Кривогорбатова наколола на вилку маринованный грибок.

…Все подлецы, предатели и негодяи! Нет ни единой по-настоящему близкой души!

Старая ведьма поднесла к губам вилку с маринованным грибком и… обомлела: прямо из стены выступил плоский господин в черном одеянии. Лицо у него было неживое, мертвенное, и как бы испепеленное языками адского огня.

Увидев черного ангела, Аида Иудовна привстала со стула, держа вилку у рта. Сердце ее стиснулось и пугливо заныло. Между тем плоский человек подплыл к старой ведьме и, властно протянув руку к ее лицу, произнес:

– Твой час пробил!

Ноги у госпожи Кривогорбатовой подкосились, и она, выпучив глаза, свалилась в кресло. Вилка с маринованным грибком упала на пол. Черный вестник повернулся к Аиде Иудовне спиной и ушел обратно в стену. Никто, кроме старой ведьмы, не видел его.

После первых секунд замешательства, прислуга бросилась к хозяйке. Стали суетиться, хлопотать. Кто-то ставил на лоб ведьме уксусные примочки, кто-то подносил к носу нашатырь и давал ей воды – но ничто уже не помогало.

Побежали за Сатаниной. Та прискакала с возбужденно сияющими глазенками, засюсюкала, зашепелявила: «Бабушка, бабушка, что с тобой? Что с тобой? Тебе плохо?» и, к явному облегчению всех, тут же стала отдавать распоряжения – хотя и бестолковые, но энергичные. В мгновение ока Аиде Иудовне были поставлены: градусник – под мышку, банки – на спину, пиявки – на затылок; все оказались при деле, каждый знал свой маневр, и это придавало некий смысл тому, в чем никакого смысла уже не было.

Разумеется, был срочно вызван по телефону и врач. Он явился спустя полчаса после того, как госпожу Кривогорбатову хватил удар, осмотрел пациентку, хмуро поцокал языком, важно покачал головой и вынес вердикт: «медицина бессильна». После чего выписал справку для отправки сановной пациентки в иные края.

Госпожа Кривогорбатова, находясь в полном сознании, все это прекрасно видела и слышала. Ей страстно хотелось вмешаться в происходящее, ибо все делалось совершенно не так, как того желала она. Но что она могла поделать? С определенного момента с ней стали обращаться не как с живым существом, а как с неким поленом. И, наблюдая за всем происходящим, ей оставалось лишь злобно скрежетать зубами да хлопать глазами. 

После ухода врача стали судить-рядить о всяких ритуальных мелочах, уже не обращая на всесильную хозяйку дома решительно никакого внимания. Под громкие выкрики домочадцев, ее потащили, точно бревно, в другую комнату, раздели там догола на глазах у целой оравы слуг, уложили на стол, обмыли, расчесали, нарядили в темное платье с рюшечками и красные туфли и поместили в красивый резной ковчег. По углам ковчега зажгли черные свечи из свиного сала. Руки старой ведьмы сложили на груди, их кисти перевязали черными ленточками. Тут же, при ней, звонили по телефону на станцию, долго и громко кричали в трубку, выясняя расписание Железного Змия и стоимость билета… Словом, все как-то разом вдруг распоясались, обнаглели... и даже та девчонка, в которую она давеча запустила сапогом, улучшив момент, приблизилась к старой ведьме и с наглой ухмылкой надавила ей пальцем на нос!

Вне себя от ярости, госпожа Кривогорбатова хотела подняться из своей шкатулки, и всыпать всем этим олухам по первое число – но не могла пошевелить даже и пальцем.

 

 

Глава пятая

Проводы

 

Скорбные звуки траурного марша огласили Привокзальную площадь.

Гулко бухали в барабаны угрюмые барабанщики. Звенящей медью лязгали тарелки, жалобно завывали длинные, с широкими раструбами, духовые инструменты, рыдая и всхлипывая на разные голоса.

Музыканты шествовали отдельной группой, впереди процессии. За ними, с интервалом в пять-шесть шагов, плыл ковчег с открытым верхом, покоящийся на плечах четырех сумрачных детин, левые предплечья коих были перевязаны алыми лентами. В ковчеге возлежала госпожа Кривогорбатова, накрытая теплым шерстяным пледом, и сердито пялилась в серое унылое небо. Из-под пледа торчали ее тонкие ноги в красных туфлях.

За ковчегом следовали плакальщицы, берущие за свои услуги по три целковых на нос (не считая тризны с обязательной выпивкой) а с таких важных и влиятельных персон, как нынешняя пассажирка железного Змия – и по червонцу на рыло. Сие обстоятельство, по-всей видимости, воодушевляло мастериц жанра, и они голосили с таким рвением, как будто случилась глобальная катастрофа вселенского масштаба.

За стенающим бабьем двигались домочадцы Аиды Иудовны Кривогорбатовой во главе с ее внучкой Сатаниной, поддерживаемой с боков двумя тетками злодейской наружности, а также и городское начальство: господин губернатор Пом-Пом-Пузатов, господин тайный советник Алле-Базаров, и другие важные персоны. В число элитной группы вошли также заместитель Аиды Иудовны Тригуб-Заде-Новозадворский и ее адъютант, в своем неизменном черном мундире, словно специально скроенном для подобных мероприятий.

За домочадцами и сановными лицами тянулся разномастный хвост провожающих, конец которого терялся в глубине улиц, запруженных народом. Во избежание эксцессов, и для поддержания надлежащего порядка, по бокам шествия двигалась конная полиция – усатые красавцы гренадеры в щегольских мундирах, с саблями на боках. Сквозь звуки траурного марша и истеричные завывания наемных плакальщиц прорывался мощный гул толпы, подобный реву водопада. Тут и там раздавались непристойные выкрики, прибаутки, слышался громкий смех. Многие на радостях уже были и пьяны, и теперь шумно выражали свой восторг по поводу того, что наконец-то эта старая ведьма, наводившая ужас на весь город, отправляется ко всем чертям.

Выйдя на привокзальную площадь, процессия обогнула вокзал и, извиваясь, подобно гигантской змее, вышла на перрон.

Железный змий уже был подан на первую платформу. Он поблескивал стальной чешуей в редком свете зажженных фонарей, разгоняющих сумерки промозглого осеннего дня. Из трубы, торчащей над башкой чудища, валил черный дым, впереди металлической морды горели два красных огня-глаза. Брюхо Змия опиралось на глянцевые, точно вымазанные дегтем колеса, которые были утверждены на узких полозьях, уходящих в необозримую даль. Вдоль этого чуда-юда сновали по перрону толпы людей – родные и близкие пассажиров, отправляющихся в иные края. Разумеется, не обошлось тут и без зевак, всегда готовых поглазеть на бесплатные зрелища. Тем паче, что сегодня провожали в мир иной такую важную шишку!

Итак, шествие с ковчегом, в котором покоилась старая ведьма, вонзилось в гущу толпы; послышались грубые выкрики, тут и там вспыхнули перебранки и мелкие потасовки, однако несколько крепких зуботычин и оплеух, оперативно розданных ротозеям переодетыми в штатское полицейскими, быстро водворили надлежащий порядок. Толпа всколыхнулась, раздвинулась, пропуская процессию вперед, и вновь сомкнула свои ряды.

Спец вагон для особо важных лиц стоял напротив входа в вокзал. Дойдя до него, шествие остановилось. Носильщики бережно спустили свою ношу с плеч и прислонили ее к тумбе с фонарем под углом, близким к 45 градусам. Жандармы, растолкав зевак, создали перед госпожой Кривогорбатовой пятачок свободного пространства величиной с небольшую танцевальную площадку, и теперь сановная пассажирка Железного Змия могла созерцать толпившийся вокруг нее народ.

По знаку, данному распорядителем проводов, вновь заиграли музыканты, стоящие сразу за фонарем по правую руку от ковчега. Жалобно всхлипнула скрипка, приглушенно заныли трубы, сдержанно, в унисон прощальной мелодии, зарыдали наемные плакальщицы. По прошествии двух или трех минут распорядитель, подобно некому дирижеру, взметнул руки вверх – и плакальщицы тут же смолкли. Траурная музыка оборвалась. В наступившей тишине вперед выдвинулся господин Алле-Базаров, придал своей деревянной физиономии задумчиво-скорбный вид и, держа котелок с черной креповой ленточкой на отлете, стал держать речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Сегодня мы провожаем тебя в далекий путь. Что же сказать тебе на прощанье?

Речь господина Алле-Алле-Базарова лилась легко и непринужденно. В ней он воздал должное ее редкому уму, такту и необычайной выдержке; упомянул, что ее отличали несгибаемая воля, а также душевная чуткость к окружающим ее людям.

Окончив свою болтовню, Алле-Базаров скромно стушевался, высвобождая место для следующего краснобая. Тут же дружно заголосили плакальщицы, тягуче завыли трубы, зарыдала скрипка… С печальной миной на устах, к Аиде Иудовне приблизился господин Поп-Пом-Пузатов. Распорядитель проводов взмахнул рукой, запала мертвая тишина.

Речь господина губернатора была столь же напыщенной и пустой, сколь и пространной. В ней он искренне сожалел о том, что на его долю не выпало «великого счастья общаться с этой интеллигентной дамой» столь тесно, как ее верным бесстрашным цирикам. Общение господина Пом-Пом-Пузатова с госпожой Кривогорбатовой ограничивалось балами, приемами и светскими раутами. Что, впрочем, не помешало господину губернатору выразить твердую уверенность в том, что Аида Иудована – это «великий деятель современности», и что ее имя будет «высечено золотыми буквами на скрижалях истории».

После этих пустомель выступило еще несколько витий, рангом пониже, и в их числе – Тригуб-Заде-Новозадворский. Словом, все протекало чинно-благородно, если не считать нескольких недотеп, которые глазели на госпожу Кривогорбатову, словно на макаку в зверинце и тыкали в нее пальцами, перемигиваясь и корча рожи.

Но вот раздался сиплый гудок, извещающий о скорой отправке Железного Змия. Распорядитель проводов взглянул на часы, готовясь к следующему пункту церемонии, и тут к ковчегу протиснулся новый оратор – адъютант Аиды Иудовны Кривогорбатовой. Черный офицер мягко опустил левую руку на плечо своей грозной начальницы, задумчиво вперил взор в небеса и так повел свою речь:

– Дорогая наша Аида Иудовна…

В толпе зашушукались. Все были уже порядком утомлены этой болтовней – пора было и кончать эту бодягу.

– Я не мастак говорить,– невозмутимо заплел черный офицер, прикладывая другую руку к сердцу,– но и молчать в такой знаменательный день тоже не в силах. Слишком уж много накопилось у меня на душе…

В среде зевак шумно высморкались. Некий долговязый тип вскинул ладонь, и с широкой улыбкой на пьяненькой физиономии крикнул приятелю:

– Эй, Васек! Давай, двигай сюда! Тут прикольно!

Его дернули за обшлаг рукава, бабы зашикали на баламута.

– Вот тут очень много говорилось о выдающемся уме, кристальной честности, несгибаемой воле и многих других достоинствах этой выдающейся личности,– заметил черный офицер. – И правильно говорилось. Мне ли, ее верному соратнику, не знать об этом? Но сейчас мне хотелось бы сказать совсем о другом. Сейчас мне хотелось бы приоткрыть перед всеми вами завесу над одной важной тайной…

Офицер огладил подбородок и, таинственно помолчав, продолжил:

– Долгие годы я был одним из самых близких друзей Аиды Иудовны… Со мной она делилась всеми своими радостями и печалями. Мне, одному лишь мне, поверяла она все свои самые сокровенные мысли и мечты… Я никогда не афишировал этого. Но сейчас, у тела драгоценной нашей Аиды Иудовны, я чувствую себя обязанным рассказать вам о тех мыслях, чувствах, сомнениях, которые терзали ее в последние дни…

Вторично загудел гудок. Стоявший среди провожающих Маркович недоуменно сдвинул плечами и справился у Абрама Моисеевича:

– Какие еще пни?

– Не пни – а дни! – рявкнул тот в подставленное ему ухо.

Вдоль Железного Змия неспешно шагал служитель в фирменном кителе, простукивая молотком буксы в колесах.

– Аида Иудовна горела на работе! – развлекал толпу черный офицер. – Но силы ее были уже на исходе. Ей требовался отдых, однако она и слышать не хотела о нем. К тому же, в последние дни она шла по следу одного очень опасного преступника, и ей хотелось довести начатую операцию до конца.

«Тук, тук, тук» – флегматично постукивал служитель по буксам. Небо омрачилось, с низко нависших туч стал накрапывать мелкий противный дождь. Одна из баб безмолвной тенью скользнула к ковчегу с госпожой Кривогорбатовой и распахнула над ним черный зонт. В резном обрамлении богато украшенного ложа, сановная пассажирка Железного Змия походила на восковую куклу, заключенную в изящную оправу.

Черный адъютант продолжал упражняться в своих измышлениях:

– Я полагаю, в тот роковой вечер Аида Иудовна уже предчувствовала свой скорый отъезд в иные миры. И, вероятно поэтому, она пригласила меня к себе в кабинет в конце рабочего дня. Там между нами состоялся один очень непростой разговор…

Услыхав эти небылицы, госпожа Кривогорбатова с недоумением захлопала глазами. Губы ее адъютанта раздвинулись в бесстыдной улыбке:

– Дорогая наша Аида Иудовна… Поверьте мне, я сохранил в своем сердце все ваши слова! И я целиком и полностью разделяю ту тревогу и ту глубокую озабоченность, с которой вы говорили мне о самом наболевшем – о том святом деле, на алтарь которого вы принесли всю свою жизнь…

Тригуб-Заде-Новозадворский нервно затоптался, приглаживая свою плешь внезапно вспотевшей ладонью. До него стало доходить, куда гнет этот черный пройдоха.

– …Ваши мысли, ваши бесценные наработки ни в коем случае не должны пропасть даром! Это волновало вас больше всего. Вот тогда-то вы и произнесли эти слова: «Если дело в твоих руках – я спокойна!»

– Ну и ну! – загудел в ухо Марковичу Абрам Моисеевич. – Еще не успели спровадить старую калошу, а он уже рвется на ее место!

– Неужто сумеет обскакать Тригуба? – усомнился Маркович.

– А кто его знает? Сейчас у них такая буча за трон начнется – только держись!

Служитель уже простукивал буксы в хвосте Железного Змия.

Послышались звуки гармоники, и он увидел, как на перрон вывалилась бесшабашная компашка. В ее голове катилась допотопная коляска, или, правильнее будет сказать, тачка, которую толкал перед собой долговязый детина с припухшим и изрядно помятым лицом. В коляске полулежал Горелик, смахивающий на пьяного сатира. С правой руки от него вразвалочку вышагивал гармонист в полосатых штанах, заправленных в сапоги, и над козырьком его заломленной на ухо кепки красовалась красная гвоздика. Позади коляски нетвердой поступью двигалась тетка Алина и жена Горелика, Любарочка; сбоку от них брел мужлан с перебитым носом и неприятной усмешкой в глазах. За этой троицей тащилось с десяток сомнительных личностей. Гармонист наяривал на гармонике жалостливую мелодию, а сопровождавшая коляску бражка пела нестройными хмельными голосами:

 

Уезжал ты в края далекие

Провожала тебя я, родно-ой,

А за моря, за дубравы широкие.

А потом возвращалась домой.

 

А у оконца присела, уныло я –

Приклонились к земле васильки!

И рыдало сердечко постылое,

Разрываясь от дикой тоски!

 

Там, в краю-то далеком, неведомом,

Может, встретишь зазнобу свою-у.

Я же в мире, тобою похеренном,

Свою верность тебе сохраню!

 

Дойдя до последнего вагона, ватага остановилась. Мужик с перебитым носом приблизился к подножке у тамбура, на котором стояла служительница Железного змия в болотной униформе и, протянув ей билет, с усмешкой произнес:

– Принимай пополнение, командир!

– Кого?

– А вон того придурка, что в люльке сидит.

И, уже обращаясь к удалой компашке, махнул ей рукой:

– А ну, тащите сюда этого гада!

Проводница спрятала билет нового пассажира в специальное отделение коричневой папки, сделав на нем какую-то отметку. Двое забулдыг подхватили Горелика под руки, другие ухватили его за ноги и поволокли к тамбуру. Бестолково суетясь, они стали заталкивать Горелика на площадку тамбура ногами вперед. В этот момент к супругу пьяно шарахнулась Любарочка, обхватила его за голову и пронзительно заголосила:

– И на кого ж ты меня покидаешь, га!? И что же я буду без тебя делать, га?

По ее щекам покатились слезы. Она застучала себя кулаком по груди:

– Не пущу! И я с тобой! Пустите, пустите меня, и я тоже хочу с ним уехать!

– Безбилетных не берем,– сказала ей служительница, насмешливо улыбаясь. – Давай, вали отсюда.

Любарочка уткнулась головой в щеку Горелика.

– Ишь, как убивается,– сочувственно сказали в толпе.

– Да чего ж тут убиваться-то? – молвила какая-то рожа. – Все там будем.

Из головы Железного Змия вырвалось облако черного дыма, раздался третий гудок. Кривоносый обнял жену Горелика за талию и помог ей встать на ноги. Он сказал, похлопывая ее ладонью по заду:

– Ну, все. Довольно уже. Назад не воротишь.

Жалобно всхлипывая, Любарочка прильнула к его груди. В толпе зевак заинтересовались:

– А это кто?

– Дык, хахиль ейный.

Продолжение на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Приключения Конфеткина Wed, 27 Dec 2017 16:17:42 +0000
Соломончик http://putnik.org/proza/rasskazy/item/202-solomonchik http://putnik.org/proza/rasskazy/item/202-solomonchik

music 

Здравствуй Танечка Панина! Ты первый читатель, и у тебя свежий взгляд.  
Спасибо за замечания. Ты абсолютно права и я послушался:  
поправил начало, убрал в середине и изменил окончание. 
(Замечаешь, я специально не говорю, что «изменил конец»).
Теперь рассказ может называться произведением, и он стал лучше. 
Мне так кажется. Может быть, его даже кто-то напечатает, и он доставит читателям удовольствие.

Я хочу рассказать эту историю, потому что сегодня у меня день рождения.

Только не портите себе настроение!

Я сказал это не для того, чтобы вы сломя голову бежали в магазин, и на последние деньги покупали цветы и подарки.

Наоборот.

Теперь, на свои именины, я сам хочу сделать презент.

Я хочу подарить рассказ.

И посвятить его тем, кто меня знает, помнит и, может быть, даже любит.

 

***

Соломон Эфроимович Амчиславский говорил, что он поляк.

Какой из него поляк, можно было даже и не сомневаться, но ему так надо.

Поляком Соломончик стал тогда, когда сильно расстроился, у него открылся геморрой и он попал в больницу.

–Там его лечит сам профессор Киршенблат,– говорила соседям тетя Роза.– Это все от нервов! Бедняжка, ему всего двадцать пять, и у него такая тяжелая болезнь. Шо это за болезнь – я таки знаю, и можете мне больше ничего не рассказывать.

Поляком Соломончика сделал Раввин. Он навестил больного в палате, этот старый мудрый Ребе, и он ему сказал:

–Мы будем вам делать проход!

–Не надо, - взмолился Соломончик, - мне уже легче. Может это не геморрой? Может, это просто дизентерия?

–Юноша, вы меня не так поняли,– Ребе похлопал побледневшего Соломончика по щеке,– пейте бульон и успокойте свои нервы. А проход мы вам таки сделаем.

В субботу равин обратился к присутствующим:

–Вы все знаете Соломона Амчиславского. Я его слушал, и у него есть талант. Но ему не дает жить еврейский вопрос. И я решил, что надо сделать ему в жизни проход. Потому, с завтрашнего дня Соломончик будет поляк.

 

***

Кто не знает, могу рассказать. Соломончик музыкант, и всю свою жизнь играет на скрипке.

Он, конечно, не Ойстрах, но играет, как мне кажется, не хуже.

Правда, я никогда не слышал Ойстраха, и не знаю, играет ли тот «Хава-нагилу» и «Семь сорок», но так, как исполняет их Соломончик, не сможет сделать ни один маэстро. За такое исполнение надо сразу давать большую премию и медаль.

Так вот, Соломончик скрипач и маэстро.

У него сборный ансамбль, и этот ансамбль играет где надо: на свадьбах, похоронах, на днях рождения, юбилеях, разных вечеринках и прочих торжествах.

Главное, чтобы платили.

Раньше, раз или два в году Соломончик играл бесплатно.

Это случалось тогда, когда в областной филармонии устраивали смотры самодеятельности.

Со смотрами, правда, всегда были сложности: персонально там слушали только вокалистов, музыкантам же надо было иметь ансамбль.

И Соломончик собирал таких же, как он «поляков», и тогда они «выступали».

Мундык Шумовский тоже поляк.

Или, еврей?

Нет, все-таки поляк. Ай, я уже запутался!

Поляк, еврей – какая разница?

В тридцать девятом году, когда Буковину присоединяли к СССР, отец Мундыка убежал вместе с сыном в Польшу.

После войны вернулся, еще раз женился, и прожил в Черновцах всю оставшуюся жизнь.

И об этой жизни отец Мундыка жалел до смерти.

То ли оттого, что вернулся, то ли оттого, что второй раз женился – не знаю, и придумывать не буду.

Просто я к тому, чтобы было понятно, почему Мундык Шумовский поляк.

Соломончик и Мундык выступали вместе. Соломончик – скрипка, Мундык – аккордеон.

Были еще Йося и Изя.

Йося, молодой стройный черноволосый красавец, с тонкими, музыкальными пальцами – он был кларнет, а Изя, в очках минус семь, играл гитару.

И еще был ударник.

Но этот невзрачный барабанщик, маленький и мыршавый, ударял вяло, и его никто не запомнил.

Тогда у них был сильный ансамбль.

Когда на смотрах они играли «местный колорит» или «историческое», мужская часть жюри пускала слезу, а у женщин случалась истерика, и их отпаивали газировкой с сиропом.

Но в жюри была одна женщина, которую выступление за живое не трогало.

Это Октябрина Иосифовна от горкома.

Она была кем-то по «агитации и пропаганде», и она не плакала. Вообще и ни при каких обстоятельствах.

Даже тогда, когда в последний путь провожали очередного товарища по партии, и там она даже не морщилась.

Октябрина Иосифовна не любила «национальный колорит», не понимала «историческую тему», и никогда не подпевала «народное».

Кажется, она не любила музыку (как, впрочем, и все остальное), тем не менее, Октябрина Иосифовна была в жюри.

Для Соломончика и его ансамбля это было плохо.

Каждый раз, по окончании выступления она кривила губы, вдавливала в пепельницу свой «Беломор», и ставила минус.

Из-за этого минуса, будь он неладен, Соломончик и его ансамбль так и не имели первое место.

И, даже, второе.

Никогда. И нечего тут кивать на «еврейский вопрос».

 

***

Как-то, кажется, в каком-то восемьдесят пятом году, Соломон Амчиславский прохаживался по Черновцах.

Тот год первое сентября выпадало на воскресенье, и так вышло, что в это воскресенье у Соломончика получился выходной.

Оказалось, что в этот день никто не женился так, чтобы ему надо было играть музыку; никто не праздновал именины и, слава Богу, кажется, никто не умер.

Нет, может, все было совсем не так, может даже наоборот, и в этот день у кого-то было счастье, или случилось горе, но Соломончик про это ничего не знал, и потому не работал.

На этот выходной, и на последующие дни у Соломончика были большие надежды.

Жена в субботу утром уехала к сестре в Жмеринку, и у него впереди еще целых пять, а если повезет, и с Цылей опять что-нибудь случится, (шоб она была здорова), то может и больше спокойных дней.

Вот такой выходной имел Соломончик осенью восемьдесят пятого года, а осень, надо сказать, играла в его душе отдельную скрипку.

Где-то с тринадцати лет, каждую осень, Соломончик регулярно влюблялся.

Обычно это происходило почему-то в сентябре, а не в марте – апреле, или даже в мае, как у всех нормальных людей.

Любовь всегда была бурной, но не долгой, к Новому году эмоции ложились спать, чтобы опять проснуться в положенное им время.

Кроме того, когда наступала осень, когда все торопились жениться или умирать, у Соломончика получалось много работы.

А, много работы – есть деньги (хотя, это утверждение более чем спорно), и Соломончик мог позволить себе чувства.

Тем более что в сентябре у него был день рождения, а влюблялся Соломончик (в целях экономии) исключительно на своих именинах.

Надо учитывать и то, что всякое состояние влюбленности это не только нервы и желания.

Молоденьким барышням, особенно симпатичным, одного внимания мало.

Надо, чтобы оно, это внимание, ощущалось не столько телесно, сколько материально, и чем симпатичнее барышня, тем большую цену она себе малюет на бирке.

И с этим ничего не поделаешь. Так что, хочешь влюбляться – имей деньги.

Конечно, любовь это таки большое дело, и ее надо уважать.

Но, любовь это гормоны, а женитьба – это совсем другое.

Вот вашему балбесу, например, надоело ждать, когда вы соберетесь в гости или в кино, и на пару часов освободите помещение.

Или дочь пухнет на глазах, ведрами поедает солености, и от мяса ее, видите ли, мутит.

Скоро соседи, а потом и все остальные начинают подозревать, что девочка в интересном положении, и тут надо что-то делать!

А, что?

Либо спустить все на тормозах, пусть все будет, как будет, поплакать и смириться, как делают все нормальные родители.

Или брать ситуацию под контроль: уговаривать, дожимать, бить по мордам, или, в конце – концов, решать за аборт – как это делают умные мамы и папы.

Все равно, это хлопотно, и сильно затратно, не говоря уже о гинекологах.

(Вот на кого надо учиться в наше время. Эти, как бы сказать иначе …. дерут втридорога, а по блату еще больше, и нет никакой гарантии, что впоследствии все останется втайне, и люди на улице не будут показывать на вас пальцем).

Чтобы избежать таких сюрпризов, хорошие родители задолго до того, сами подыскивают своему чаду пару, обо всем договариваются «на берегу», и это сразу снимает все проблемы.

Нет, в таком деле как женитьба все надо считать.

В общем, в сентябре, когда Соломончику исполнилось двадцать, его женили на Цыле, несмотря на то, что девушка была старше и выше своего жениха на целую голову.

И все очень хорошо.

Отпраздновали сразу и свадьбу, и именины, и все остались довольны.

Все, кроме Соломончика.

Ему казалось, что свадьбу надо было делать не на его день рождения, тогда был бы еще один комплект подарков.

–Моня!* О каких подарках ты тут говоришь?– мама Соломончика сделала большие глаза.– Ты не видел, шо тебе принесли на свадьбу? И сколько было пустых конвертов? Ты шо, не знаешь, что теперь дарят? И куда потом это все девать?

Мончик, слушай сюда внимательно. Ты знаешь, мы уважаемые люди, и нам в жизни таки шо-то дарили. Возьми у бабушки ключ и посмотри в кладовке. Посмотри, сколько там этого барахла! Это все никуда не принимают и его невозможно продать! Даже Нюма не берется это делать, а у него, ты знаешь, везде блат. Так шо не выдумывай себе головную боль! И скажи Цилечке, чтобы она не нервничала тоже. У нее может быть выкидыш!

– ?

– Моня, шо ты придуриваешься? Мы разве тебе не говорили, что Цыля беременна? Уже на четвертом месяце! Нет? Моня не психуй, какая разница от кого? Успокойся, нервы тебе еще понадобятся! И никого не надо калечить, мы уже обо всем договорились.

Ах, Цыля, Цыля!

Воспоминания тех лет до сих пор держали Соломончика за сердце, и еще за кое что.

Цыля тогда была совершенно другое, чем то, что есть сейчас.

Тогда она была румяным созданием, понимающим музыку – она заканчивала во Львове консерваторию, и подавала надежды.

И какое кому дело до того, что Цыля старше Соломончика на целых пять с половиной лет.

И причем тут возраст, если ночами, она шептала Соломончику такие слова, от которых что-то делалось в сердце, и даже беременная – такое вытворяла!

Но все это было тогда, и коротко.

Все проходит.

Характер Цыли, (я уже не говорю о ее запросах и фигуре), после свадьбы сильно изменились и, мягко говоря, не в лучшую сторону. Но, поправить это, ни тогда, ни потом, было уже невозможно (хотя… кто знает?..)

Ладно, не будем о грустном, и вернемся в тот сентябрьский вечер, когда Соломончик прохаживался по Черновцах.

У погоды в тот вечер наблюдалось настроение.

Нагретые за день фасады, натруженные мостовые, чугунные ограды и даже вонючий асфальт давали ощущение юга.

Легкий ветерок крался по городу, нежно трепал государственный флаг на ратуше, девичий виноград на заборах, и выстиранное белье на балконах.

Он ласкал клумбы на площадях, бережно шевелил шторы в открытых окнах, и он давал городу кислород.

А фонтаны добавляли в него свежесть.

Вы помните, в Черновцах были фонтаны!

И не один или два.

Их было больше, почти на каждой площади, и они были красивыми, потому что архитекторы их проектировали специально.

В тот вечер астры и хризантемы благоухали, как никогда, ночная фиалка кружила голову молодежи и делала ностальгию старикам, а звезды на небе сверкали так, будто их гранили в самом Амстердаме.

Вывески магазинов, ресторанов, различных учреждений, контор и даже бань, горели неоном.

Ночью этот, модный тогда неон, делал город совершенно другим.

Убогие днем витрины с муляжами фруктов и колбас, вечером давали ощущение изобилия, одежда на манекенах казалась «…из Парижа», а гипсовая лепнина на облупившихся фасадах – чистейший мрамор.

Этот ровный молочный свет, от которого светились синим джинсовая ткань и нейлоновые рубашки, изумительно подчеркивал стройность женских ножек; в нем юноши выглядели мужчинами, а мужчины наоборот.

При таком освещении все смотрелось красиво и богато.

В общем, так как надо.

Такие Черновцы нравились всем.

В такие вечера Черновцы, как в те давнишние времена, становились настоящим европейским городом, никак не хуже Вены или Парижа.

–Ну, шо из того, что Черновцы меньше размером и не имеют эту железную вышку?– говорила тетя Роза.– Подумаешь!

Знаменитая тетя Роза! Он жила напротив рынка, что на Заньковецкой, и она не любила французов.

–Они придумали себе революцию, и эта революция сделала бардак во всем мире! Они испортили всем жизнь! А этот Наполеон со своей вонючей Жозефиной? Шо про него можно говорить? Хорошо, что он покойник, а то, я бы про него сказала!

Соломончик прожил по соседству с Розой двадцать пять лет.

За это время Соломончик перестал писать под себя, вырос, и начал бриться; потом, Соломончик женился, и у него родилась двойня, потом…

Было еще много разного потом, а Роза оставалась все такой же – большой, седой, и горластой.

Время на нее не действовало.

–Шо они так выпендриваются, твои французы!– Кричала Роза Моисею Борисовичу с балкона второго этажа.– Они забыли, кто ее придумал, эту вышку? И кто ее построил за свои деньги? И причем здесь Париж? Если бы тогда, эта паршивая выставка, была в Черновцах, где бы вы думали она стояла? И где тогда был бы Париж?

Все знали, что старый холостяк Моисей Борисович всю жизнь мечтает о Париже, а в его прихожей и даже сортире, стены заклеены вырезками из журналов с голыми француженками.

Но что он мог ответить?

Он не мог ничего сказать поперек и отстоять свою мечту, потому что про Париж говорила Роза, которую знают все.

И Моисей Борисович только грустно качал головой из стороны в сторону.

–Шо ты себе молчишь, старый развратник!– Кричала Роза,– ты же за них, я знаю! Эти худющие шлендры приходят к тебе по ночам во сне, и каждое утро ты выглядишь, как блудливый кобель! Шо они с тобой делают, хотела бы я знать? Приходи сегодня ко мне, и покажи, чему они тебя научили! Может, я шо-то упустила в этой жизни?

Когда вконец сконфуженный Моисей Борисович мелкими шажками скрывался за своей дверью, Роза завершала тему:

–Да шо они знают, эти неблагодарные французы. Они даже не догадываются, что этот знаменитый Эйфель числится в родне у половины черновицких евреев!

Так про Черновцы говорила Роза, и так рассказывали те, кому удалось не картинке увидеть этот Париж.

По выходным в Черновцах, на улице имени Ольги Кобылянской был променад.

Настоящий, где можно было и себя показать и на других посмотреть.

На променад выходили как на парад, на променад надевалось все лучшее, что в те годы можно было достать, пошить, или получить посылкой из-за заграницы.

В субботу и воскресенье, ближе к семи вечера, по улице неспешно прогуливались роскошные костюмы в полоску, и панбархатные с декольте платья, из-под подола которых, будто нечаянно, проглядывали кружева ручной работы.

И все это в желтых, настоящей телячьей кожи ботинках, и высоких, тонких каблучках.

Широкополые шляпы, кремовые макинтоши, и даже шубы, которые для этого климата совершенно немыслимы, важно и степенно дефилировали серединой променада, останавливаясь на коротко перекинуться парой фраз со знакомыми и друзьями.

Тогда на Кобылянской собиралась исключительная публика.

Все, кто в этой жизни хоть что-нибудь значил и имел, почитали своим долгом сделать моцион по Кобылянской.

Заведующие баз и отдельных магазинов, руководящие работники общепита, доценты, и даже профессора, завидев друг друга, еще издали начинали раскланиваться, женщины делали улыбку и кивали прической, мужчины с достоинством приподымали шляпы.

Потом, в девяностые годы, все это куда-то делось.

И я даже знаю куда.

Когда все уехали в Израиль променад опустел.

Нет, он не опустел буквально, с гор спустились гуцулы, а с юга пришли молдаване.

И такое впечатление, что молдаване пришли все.

Теперь по Кобылянской женские ножки гуляли в мужских, на низком ходу сапогах, а розовый и ядовито-зеленый мохер вытеснил панбархат.

Опять в моду вошло серебро, только теперь в нем сверкали немыслимой величины изумруды и рубины из натурального стекла.

И на всех была болонья, и этот электрический кримплен.

А тогда, в Черновцах, гуляла настоящая европа и, мне кажется, наша европа была даже лучше той.

В той люди пресытились и перестали удивляться.

Даже нераспущенные женщины могли свободно курить, одеваться так, как им хочется, и это никого не шокировало.

Оказывается сильно укороченное снизу, и столько же углубленное на груди, вызывало у окружающих только положительные эмоции.

И, совсем уже немыслимо, но у них можно было громким смехом нарушать общественный порядок, слушать любую музыку, и под нее даже танцевать.

Нет, у нас было иначе.

Мы знали толк в культуре. У нас на всякое якое, тут же появлялся милиционер, дружинник, или комсомолец с повязкой.

И попробовал бы кто-то нарушить нравственность – профсоюзы и партийные бюро быстренько ставили все на места.

Соломончику Черновцы нравились.

Он обожал этот город, с его узкими, мощеными улицами, фресками на фасадах и мозаикой на черепичных крышах.

Он обожал, небольшие, но такие уютные площади и скверы, кованные с бронзой балконы, обожал парк Калинина, где на скамейках нахально целовалась такая беспардонная нынешняя молодежь.

В тот вечер, сдвинув шляпу на затылок и насвистывая что-то совсем легкомысленное Соломончик, раскланиваясь с многочисленными знакомыми и даже незнакомыми людьми, прогулялся по променаду.

За свою жизнь он сыграл так много свадеб, крестин и похорон, что Соломончика в Черновцах знала самая последняя собака, не считая людей.

С Кобылянской, через площадь с памятником Ленину, он прошелся на Театралку, с ее знамениты театром (таких в мире, говорят, еще два – в Одессе и Вене), и направился к бывшей синагоге, теперь она называлась кинотеатр «Жовтень».

Когда-то Соломончик подрабатывал в этом кинотеатре, играл перед началом сеанса, его тут помнили и запускали в помещение бесплатно.

Нет, Соломончик не смотрел фильмы, в кино Соломончик отдыхал.

Он устраивался в опустевшем фойе на откидном, обтянутым потертым красным плюшем кресле, и думал о чем-то своем.

Может, он думал о Боге?

Может быть, потому что, Соломончик бывал в этом помещении тогда, когда оно еще было синагогой.

Но сегодня поговорить с Богом не получилось.

Перед кинотеатром, на круглой тумбе для афиш красовалось молодое красивое славянское лицо, и крупно, по всему полю: «Проездом за границу, Только один раз, В «Доме офицеров», Известнейший аккордеонист Владимир Ковтун!»

Кто такой Ковтун, и что такое он может играть – Соломончик не знал.

Но, поскольку был сентябрь и выходной – на концерт неизвестного ему Ковтуна он таки пошел.

Сидел Соломончик не в первых рядах, и даже не посередине.

Соломончик сидел по контрамарке в проходе, на приставном стуле.

Сидел, и слушал, и перед глазами проходила вся его жизнь.

Потому что, аккордеон не играл музыку.

Нет.

Аккордеон разговаривал.

И разговаривал так, как говорит мама с ребенком, которому пять лет и у которого случилась трагедия.

И Соломончик, первый раз за всю свою долгую жизнь, заплакал от музыки.

А, от чего бы ему еще плакать?

Кажется, больше и не от чего!

Ну, разве что, вспомнилась ему молодость и Мундык Шумовский, который все равно потом уехал в Польшу, и больше они так и не виделись.

Или Изя и Иося, которые уже лет двадцать, как мигрировали на Землю Обетованную и вестей от них так и не приходило.

А, может, ему припомнилось то время, когда Цыля шептала ему на ухо такие разные слова, и он был на седьмом небе?

Не знаю, может быть.

И виной всему был этот молодой Ковтун, который своим аккордеоном делал что-то такое, от чего надо было плакать, даже когда он играл веселое.

 

***

Может, я никогда и не вспомнил бы эту историю, и не рассказал ее в свой день рождения.

Может быть!

Потому что, уже более четверти века живу совсем в другом краю, и в Черновцах появляюсь редко.

И бывая в родных местах, ловлю себя на мысли о том, что отмечаю не перемены прошедшие за эти годы, а ищу то, что сохранилось нетронутым, таким, каким оно было в период моей юности.

И дома, и люди.

К сожалению, такого все меньше, и меньше.

А тут еще, недавно, совершенно случайно, мне довелось встретить живого Соломончика.

Это случилось в Израиле, куда я ездил на экскурсию.

В Хайфе, при выходе из порта, маячила знакомая фигура с поднятым вверх левым плечом.

–Здравствуйте Соломон Эфроимович!– Окликнул я, особо не надеясь на то, что это все-таки Соломончик.

Это был он.

Несмотря на жару, на нем был темный костюм, из-под сдвинутой на затылок все той же, старенькой, темно-синей фетровой шляпы торчали реденькие седые кудряшки.

Он оглянулся, разыскивая глазами окликнувшего, долго тряс мне руку, пристально вглядываясь в лицо:

–Я вас не помню, молодой человек. Откуда, интересно, ви меня знаете?

–Я из Черновцов, и вы мне играли день рождения. Тогда я был студент.

–Ви что, из Черновицых?– в глазах Соломончика появился интерес.– И давно оттуда?

–Года два…

–И шо, как там теперь? Говорят, там независимость и перемены?

–В общем – да. Там теперь Кишинев.

–?

Лицо Соломончика сделало удивление.

Потом он улыбнулся.

– А, до меня дошло! Я, кажется, понял шо вы мне имели сказать! Ну, что ж, все меняется,– он покачал головой.– А ви знаете, я все еще играю музыку,– видно было, что Соломончику хочется поговорить,– хотя болит плечо и сводит пальцы, у меня таки неплохо выходит! Если есть возможность заработать пару шекелей – почему бы и нет? Как вы думаете?

–Конечно,– я кивнул головой и посмотрел на часы.

Из автобуса уже махали, торопили на посадку.

–Ви торопитесь? Ах, сейчас все куда-то торопятся. Ну, что же, идите. Я только хочу спросить – зачем ви сюда? Ви же, похоже, не еврей. Шо ви там у себя натворили?

–Я в Иерусалим и Вифлеем. По святым местам…

–А, это хорошо. Хорошо, что вы помните своего Бога, и решили его навестить. Идите,– Соломончик протянул на прощанье сухонькую руку,– и пусть ваша дорога будет ровной.

На входе в автобус я оглянулся.

Соломончик не смотрел мне вслед, Соломончик стоял на том же месте, где я его оставил и прикладывал платочек к глазам.

Наверное, в глаз попала соринка.

 

***

Даже если вам не повезло, и вы не родились и не жили в таком городе, как Черновцы; если ваш организм не потерял нюх, слух и все остальное; если вы уже взрослый порядочный человек и окончательно не утратили ощущение времени – сделайте остановку и устройте себе вечер.

И вовсе не обязательно, чтобы он состоялся непременно в роскошном особняке с диванами из кожи, мраморным камином, и бронзовыми часами с боем.

Даже если всего этого нет и, никогда не будет, все равно, зажгите свечу, налейте себе хорошего вина, и включите музыку.

Иногда я так делаю.

Когда уходит на покой день и уже близится к ночи вечер, когда засыпают жена и беспокойные дети, я устраиваюсь поуютнее в гостиной, тихонечко ставлю аккордеон Ковтуна, и думаю о своей жизни.

Ее надо вспоминать, эту жизнь, какая бы она ни была, особенно если она уже долгая, такая, когда лица близких и родных уже нечетко и смутно; список в церкви за здравие все короче, а за упокой все длиннее.

И ничего страшного, если воспоминания о прошлом немножечко расстроят ваши нервы, и нечаянная слеза капнет в бокал с вином.

Прав Соломончик, когда говорил, что все меняется. Но, мне бы хотелось, чтобы все происходило не так скоро.

 

*Вообще-то, Моня – сокращенное от Моисей, но у Амчиславских по этому поводу было свое мнение.

 

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Владимир Ткачук ) Рассказы Tue, 26 Dec 2017 17:44:37 +0000
В созвездии Медузы, роман-сказка, часть вторая, гл. 3 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/priklyucheniya-konfetkina/item/201-v-sozvezdii-meduzy-roman-skazka-chast-vtoraya-gl-3 http://putnik.org/proizvedeniya-nikolaya-dovgaya/priklyucheniya-konfetkina/item/201-v-sozvezdii-meduzy-roman-skazka-chast-vtoraya-gl-3

prizrak

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава третья

Планерка

– Олухи! Бездари! Ротозеи… тв-вою рога мать! Неужели вы не могли справиться с каким-то сопливым мальчишкой?

Аида Иудована обвела своих цириков волчьим взглядом.

– Ну, что сидите, как трухлявые пни на лесной опушке? Проворонили?! Кре-ти-ны! Дубовые задницы! Вот погодите-ко у меня... – Она раздраженно грохнула рукой по столу: – Я научу вас, как родину любить!

Старая фурия сжала в кулак сухие крючковатые пальцы и злобно потрясла им перед своим носом:

– Всех, всех вас вышколю – станете у меня шелковыми! По струнке ходить будете!

Ее голос звенел, поднимаясь до самых высоких октав и срываясь на истеричный сварливый крик. Дверь кабинета была специально распахнута настежь – с таким расчетом, чтобы и в приемной могли слышать, как она распекает своих чертяк.

Старая ведьма находилась в прескверном расположении духа. Погоня за Конфеткиным сорвалась – как и следовало того ожидать – и она осталась с длинным-предлинным носом. Галера со всей ее командой была погублена самым глупейшим и бездарным образом. Слава Вельзевулу, хоть ей самой удалось выйти из этой дурацкой переделки целой и невредимой! Она, конечно же, отлично знала и понимала, что кругом была виновата сама – и это-то сознание и бесило ее больше всего на свете: ни при каких обстоятельствах она не признала бы свою ошибку!

Нет, нет, во всем, что случилось, был повинен кто угодно – но только не она! Она все сделала правильно, сработала отлично, на пятерочку!

О, Вельзевул! И что за сброд собран у нее в шестом отделении? Все, все поголовно закоренелые лентяи, сплетники и тупицы! И где найти толковых работников? Кого не возьми – законченный негодяй!

– Ну, что сидите, проглотив языки? Нечего сказать в свое оправдание? Подумать только – какой-то пацан спокойно перешел реку, и никто из вас при этом пальцем не пошевелил!

Слушая, как бушует их грозная начальница, чертяки сидели на стульях с постными рожицами, повесив носы. У многих, впрочем, в опущенных глазах плясали озорные огоньки, и они старательно сжимали губы в попытках сдержать сардонические усмешки – Аида Иудовна давала очередной концерт! И, как всегда, делала это блестяще.

Впрочем, Аида Иудовна и сама осозавала, что ломает комедию. Но именно этого ей сейчас и хотелось – ломать комедию.

Странное, двоякое чувство испытывала эта наглая фурия – с одной стороны, она была ужасно раздражена и страшно обозлена на весь свет, а с другой – упивалась своим всемогуществом, своей властью – именно тем, что может позволить себе безнаказанно оскорблять и унижать всю эту подлую свору.

Аида Иудовна была капризна, своенравна и мстительна. И когда дурь (или моча, как злословили за ее спиной) ударяла ей в голову – лучше всего было держаться от нее в стороне.

Все знали, что она может прицепиться к любому и каждому по самому ничтожному пустяку, и даже обругать швабру самыми погаными словами, если та некстати попадется ей на глаза. А уж устраивать головомойки своим цирикам, по ее мнению, ей и сам черт повелел! 

Ее взор упал на одного из чертяк.

– О! А что это у тебя сегодня глаза такие красные, как у дохлого рака? Небось, опять вчера забухал?

Тот, к кому был обращен этот вопрос, был невзрачным забулдыгой в малиновой косоворотке по прозвищу Горелик. Рожа (пожалуй, это словцо здесь будет наиболее уместным) у него смахивала на обгоревшую головешку, да и весь он был словно опален языками преисподнего огня. Однажды этого бравого цирика едва успели выволочь за ноги из горящего дома. История с этим пожаром вышла просто удивительная. Сколько раз он, в пьяном виде, заваливался у себя дома на топчан, закуривал и засыпал? Да тысячи раз! И никогда ничего особенного не происходило. А в тот раз каким-то удивительным образом окурок закатился под занавеску, затем загорелся дом, пожар перекинулся на соседние строения, и в результате выгорело почти пол квартала! Вот ведь какие чудеса случаются на белом свете!

Услышав обвинение в свой адрес, плутишка-бес ответил грозному начальству, бесшабашно улыбаясь:

– А что мне оставалось делать, Аида Иудовна? Пришлось выпить. Но самую малость.

Он поднял руку, изящно изогнувшуюся в кисти, словно ветвь черного дерева, и с наиглупейшей улыбкой изобразил большим и указательным пальцами, сколько именно он был вынужден выпить. Получилось, действительно, смехотворно мало.

– Ведь вы же знаете, я спиртное вообще не употребляю… – присовокупил Горелик все с той же дурацкой усмешкой на устах.

Получилось очень даже юмористично – раздался смех, и обстановка в кабинете Аиды Иудовны немного разрядилась.

– Но вчера я был в самом логове заговорщиков,– продолжал паясничать фигляр,– а они ж там все клюкают как коняки. Куда мне за ними угнаться! Лучше даже и не пытаться…

– Но ты все же попытался?

– А куда ж было деваться, Аида Иудовна? Куда, я вас спрашиваю?! Пришлось, для маскировки, пропустить чарочку-другую. Иначе они бы меня расшифровали в два счета. А мне ж пить вообще нельзя! Ведь вы же знаете,– бес начал загибать пальцы на руке,– у меня артрит, колит и аллергия на всякие неприятные запахи. В особенности на потных и сварливых женщин. Поэтому стоит мне только выпить даже пол кружки пива – как у меня глаза сразу же набрякают, а артериальное давление подскакивает аж до самого потолка. Врачи вообще считают, что мне пора уже выдавать билет на Железного Змия.

– И что же ты делал среди этой шайки мерзавцев?

– Пытался выведать их планы.

– И как? Выведал?

– Пока что не успел. Но выведаю непременно.

– Когда?

– Трудно сказать. У них же там все законспирировано – так просто, без бутылки, к ним и не подкатишь.

– И в каком же это логове ты был? – уточнила Кривогорбатова. – Небось, в кабаке «Братья по разуму?»

– Верно! – черт скорчил изумленную рожицу, и тут же искусно польстил старой ведьме: – А как вы догадались, Аида Иудовна? Ну, и чутье у вас!

– Да уж догадалась,– сказала Кривогорбатова, похлопывая ладошкой по столу.

– Да! Я вижу, от вашего всевидящего ока ничто не укроется! Ну, так тогда вы должны быть осведомлены, что в этом притоне собираются самые опасные революционеры! Плетут там всякие заговоры против царя и отечества. Поэтому их, ни в коем случае, нельзя оставлять без надзора.

– И потому ты каждый день напиваешься там до потери пульса?

Борец за царя и отечество доблестно выпятил грудь колесом:

– Стараюсь на благо отчизны! А вы, вместо того, чтобы наградить меня за мое беспримерное мужество и героизм – еще же и попрекаете! Обидно даже,– подвел идеологическую базу своему пьянству ловкий черт, и его округлая маслянистая рожица расплылась в беззаботной улыбке.

Сверля беса суровыми глазками, Аида Иудовна осведомилась:

– А это что у тебя за фингал?

– Где? – изумился Горелик.

– А вон, под левым глазом? Что, сражался в притоне с врагами отечества?

Горелик приложил ладонь под глаз:

– А! Это… Поскользнулся на ступеньке и упал. У них ведь там, в погребке, темно, как в заднице у крокодила. А на лестнице вообще черт ногу сломит. Сколько раз говорил хозяину – вверни лампочку! На дворе уже 19 век! А по фасаду можно было бы пустить рекламу – светящейся силуэт стакана из маленьких лампочек. И клиентура сразу же попрет косяками…

Кривогорбатова оставила в покое неисправимого болтуна, и вперила холодный начальственный взор на Марковича – старичка с тяжелой и набрякшей, как перезрелый баклажан, физиономией.

– Эй! Старая задница! Ты что, вчера тоже ходил к братьям по разуму вместе с этим палёным клоуном?

Бес приставил ладонь раковиной к краю уха и слегка оттопырил его:

– Ась?

Он был немного туговат на ухо и умело пользовался этим.

– Я спрашиваю у тебя, глухой ты пень – ты, что, тоже забурился вчера на пару с Горелым?

Старик, с вопрошающим видом, приставил к груди кончики пальцев:

– Это вы мне говорите?

– Тебе! Тебе!

– А! Ясно! Я понял, понял. Хорошо. Так что вы хотели мне сказать?

– Я спрашиваю у тебя,– нервно закричала Аида Иудовна,– ты вчера тоже надрался, как сапожник?

– А? Говорите погромче, я вас плохо слышу! – и, пожав плечами, фигляр обратился за разъяснениями к братве. – По-моему, Аида Иудовна спрашивает у меня про какого-то художника? Я правильно ее понял? Или нет?

Бесы стали кричать ему в самое ухо трубными голосами:

– Аида Иудовна хочет узнать, был ты вчера пьян, как сапожник? Или нет?

– А! Так вот оно что! – губы глухого комедианта растянулось в длинной ухмылке; он с понимающим видом вскинул палец вверх. – Так вы хотели узнать, был ли я вчера пьян, как сапожник? Ну, это уже совсем другой вопрос! Так бы мне сразу и сказали… 

Маркович покивал головой и умолк, очевидно, считая тему исчерпанной.

– Так я не поняла?! – взбесилась Кривогорбатова. – Пил ты вчера – или же нет?

Старый бес, вместо ответа, решил загадать ей загадку:

– А вы как считаете?

– Так я у тебя спрашиваю об этом! Что ты тут мне мозги заплетаешь? Отвечай на вопрос!

– А зачем? – возразил ей старик. – Ведь все равно будет так, как скажите вы. Верно? Поэтому, если вы считаете, что я был вчера пьян – я возражать не стану. Ладно. Пусть будет по-вашему. Пусть я был пьян! – Маркович развел руки в стороны с видом беззащитной жертвы. – Даже если на самом деле я был и трезв, как стеклышко!

– Ага! – злорадно закричала Кривогорбатова. – То-то, я погляжу, ты сидишь теперь, как тухлая курица!

– Какая улица? – старый чертяка, склонив голову вбок, приставил руку к уху, подобно локатору. – Ась?

– Дурак! – прошипела Кривогорбатова. – Старый шут.

Старик мигнул глазами, и на его лице растянулась глупейшая улыбка. Все засмеялись. Перекрывая хохот, шум и гам, раздался задорный развеселый голосок:

– Аида Иудовна! А как ловко я сработал с Марковичем при задержании Конфеткина в отеле Хеллувин?! Зачтется мне это, или нет?

– И как же это ты с ним сработал? – ехидно встряла Фаина Наумовна – скандальная косматая баба с рябым лицом. – Сидели в углу за столиком и дудлили водку? А всю работу проделал Абрам Моисеевич, который и подсунул ему эту газетенку!

Горделиво застучал себя кулаком по груди отважный Абрам Моисеевич:

– Да, да! Это я! Это я взял его в оборот! А вы – упустили!

– Не дудлили водку – а создавали достоверную атмосферу русского кабака начала 19 века,– заспорил Горелик. – И, по-моему, у нас это выходило очень убедительно. И, сверх того, вели неусыпное наблюдение за объектом – причем на таком высоком профессиональном уровне, что он об этом даже и не догадался! 

– Куда уж ему было догадаться! – презрительно хмыкнула Фаина Наумовна. – Когда два таких высококлассных профессионала наполняют стаканы…

– При чем тут стаканы? – удивился Горелик. – Стаканы – это просто реквизит, антураж…

– Пьяницы! – стала скандалить Фаина Наумовна. – Обормоты! Гнать вас надо поганой метлой из внутренних органов! Чтоб не позорили честь мундира!

– Ах ты, шалава! Ах ты, кикимора болотная,– вскинулся и Горелик; он грозно стукнул кулаком по столу. – Сидеть, цындра, пока я тебе рога не пообломал, шваль ты подзаборная! И тихонько сопеть тут у меня в две дырочки, когда деловые мужи ведут умные речи!

– На! – злобно выкрикнула Фаина Наумовна, скаля зубы и показывая Горелику кукиш. – Куси-ка, выкуси, подонок хренов!

Горелик, без долгих слов, ринулся на ведьму и вцепился ей в космы:

– Аида Иудовна! – заверещала ведьма, беспорядочно размахивая руками. – Уберите от меня этого гнусного негодяя!

Все, в том числе и Аида Иудовна, с наслаждением следили за тем, как Горелик таскает сварливую бабу за космы. На столе затренькал телефон.

– Ну, все! Прекратили! – пресекла ссору Кривогорбатова.

Горелик отпустил ведьму, и тут же получил от нее плевок в лицо. Бывалый бес утер слюну рукавом и пригрозил своей обидчице кулаком, пробормотав несколько похабных ругательств. Кривогорбатова вскинула руку ладонью вперед, унимая бесов, и подняла трубку. Звонил Алле-Базаров.

– Да, да, господин министр,– голос Кривогорбатовой стал заискивающим, льстивым. – Да… он действительно сбежал за реку. Даже не понимаю, как это ему удалось? Но мы принимает меры. Вот сейчас я как раз провожу совещание со своими цириками… Проводим расследование. Намечаем пути… Анализируем… Да, никуда он от нас не денется! Возьмем, обязательно возьмем! Хорошо, господин министр, буду держать вас в курсе событий.

Она положила трубку на рычаги и злобно рыкнула:

– Ну-с?! Уже и министр в курсе дела! Какой-то негодяй успел заложить! И это – кто-то из вас!

Раздались голоса оскорбленных чертей:

– Ну, что вы, что вы, Аида Иудовна! Как вы могли на нас такое подумать!

Тригуб – хромой долговязый бес с бледным губастым лицом, ходивший в заместителях у Кривогорбатовой, подал свой голос:

– Нет, нет, Аида Иудовна, наши люди не могли вас так подставить! Это кто-то со стороны!

Он поплевал на ладони и нервно пригладил ими крылья седых редких волос, прикрывавших его плешь с двух боков. Тригуб опасался, что подозрение может пасть на него. Кривогорбатова недоверчиво уставилась на своего заместителя:

– Да? И кто же это?

Хромой черт заерзал на стуле, тревожно зыркнул по сторонам и с недоумением развел руки в стороны:

– Не знаю! И кто бы это мог быть?

Произнося эти слова, он таинственно засемафорил Аиде Иудовне одним глазом.

– Ну? – засопела начальница.

– Тсс… – ее заместитель воровато оглянулся и поднес палец к губам.

Отогнутым большим пальцем он указал через плечо на открытую дверь.

– Даже ума не приложу! – воскликнул Тригуб нарочито наивным тоном, продолжая активно сигнализировать своей начальнице одним глазом. – Но это не мы! – он снова закивал головой в сторону двери. – Ведь мы за вас – горой стоим!

– Да, да! – закричали черти со всех углов. – Стоим горой! Стояли, и всегда стоять будем!

Продолжая разыгрывать эту комедию при помощи подмигиваний, мимики и жестов, Тригуб спросил у бесов:

– А вы не знаете, кто бы это мог быть?

– Откуда?! – закричали бесы с лицемерными ухмылками. – Мы и понятия не имеем!

При этом они поглядывали на двери и плутовато подмигивали начальнице. Тригуб же, с загадочным видом прикрывая губы ладошкой, шепнул Кривогорбатовой:

– Но поговаривают, что этой ночью какой-то дракон летал в апартаменты министра…

–…в твою рога мать… – Аида Иудовна зловеще вздохнула, наливаясь пунцовой яростью. – Ну, хорошо! Ладно… С этим я еще разберусь… Выясню, что это за умник-разумник такой мне в карман нагадил!

– Это Фаина Наумовна,– сказал Горелик. – Больше и некому. Ее рук дело.

– Да что ты такое плетешь, шут гороховый! – отозвалась Фаина Наумовна. – Совсем спьяна сбрендил?

– Да? А где ты была, в таком случае, этой ночью? Ну, отвечай!

В диалог вступил Маркович. Он заговорил спокойным рассудительным тоном, доказывая этим, что хотя и глух как тетерев – однако все отлично слышит, если хочет:

– А, по-моему, братцы, мы сейчас совсем не о том бакланим. С тюрьмы сбежал зэ-ка Конфеткин… И мы должны принять срочные меры к его задержанию. Вот о чем нам сейчас надо шурупать. А кто там нагадил в карман Аиде Иудовне, и каким образом он это сделал – это уже дело десятое; это Аида Иудовна выяснит и без нас.

– Да уж. Можете не сомневаться в этом! – Кривогорбатова застучала пальцем по столу. – И если окажется, что это кто-то из вас…

Горелик подскочил, как ужаленный.

– Вы только скажите мне – кто?! – он вскинул руки над головой Фаины Наумовны. – Вы только дайте команду: фас!

– Да дашь ты мне, в конце концов, довести свою мысль до конца? – недовольным голосом перебил его Маркович.

– А я что? Говори,– сказал Горелик, сдвигая плечами и усаживаясь на место. – Но только пусть эта змея подколодная знает – ее номер тут не пройдет.

– Ну, а уж твой-то – и подавно,– ответила змея подколодная.

– Ну, так вот,– продолжал Маркович. – Мы должны разработать план действий. Заманить Конфеткина в ловушку и (он сделал резкий взмах рукой, словно ловил муху в кулак) – захватить его!

– Но как?! – встряла змея подколодная. – Как это сделать? Легко сказать – заманить в ловушку, когда он уже на том берегу!

Маркович, с длинной многозначительной ухмылкой, поднял палец вверх:

– А это – уже совсем другой вопрос!

Из своего угла подал голос Абрам Моисеевич:

– Позвольте дать совет старому глупому цирику, который на этом деле уже собаку съел…

– Ну? – позволила Кривогорбатова.

Старый плут, выступивший, как мы помним, в роли провокатора при аресте Конфеткина в отеле Хеллувин, хитро заплющил левый глаз:

– Надо сделать ход конем!

Высказав сию глубокую мысль, мудрец самодовольно смолк. 

– Ну, и? – поторопила его Кривогорбатова.

– Так я ж и говорю,– разъяснил Абрам Моисеевич,– следует распустить слух о том, что медвежонок у нас! И когда Конфеткин, как последний болван, сунется сюда за ним из-за реки, мы подошлем к нему своего человечка, который и приведет его в засаду. Тут-то мы его и сцапаем! Как вам такая идейка?

Маркович почесал за ухом:

– Задумка неплохая… Но следует тщательно проработать детали. Если, понятно, Аида Иудовна не против.

– Нет,– проскрипела главная ведьма. – Не против. 

Уловив, в какую сторону подул ветер, Тригуб поспешил высказать свое мнение. Он крякнул, пригладил плешь и, кашлянув в кулак, сказал:

– Да, предложение дельное. Его стоит обмозговать…

– Но как мы убедим Конфеткина, что медвежонок у нас? – засомневалась Фаина Наумовна. – Тем более, если он уже перебазарил с мастером Тэном?

Маркович с хитроумной улыбкой поднял палец:

– А это – уже совсем…

Конец его фразы потонул в громком кудахтанье – самодовольном, язвительном и надменном:

– Ко-ко-ко-ко! При-дур-ки! Учишь вас, учишь… Остолопы хреновы. И что бы вы только без меня делали? Кретины!

– Какие картины? – спросил Маркович, сдвигая плечами.

– Не надо распускать никаких слухов! – ликовала Аида Иудовна.

– Как это? – опешили черти.

– А так! Я заранее все предусмотрела! И наживила наживку этому недоумку Конфеткину! Скоро он сам явится к нам, как миленький, и тут-то мы его и накроем! Иначе я – не я! Ко-ко-ко-ко!

Фаину Наумовну стало разбирать любопытство:

– И что же это за наживка такая, Аида Иудовна?

– Ко-ко! Наживка что надо! Ну-ка, кто отгадает с трех раз?

– Я – пас,– высказался премудрый Моисей Абрамович.

– Я тоже,– поспешил расписаться в своем скудоумии и острожный Тригуб, приглаживая рукой плешь и наклоняя голову так, чтобы казаться поменьше ростом. – Куда уж мне! Даже и пробовать не стану! – он отмахнулся ладошкой. – Все равно не отгадаю.

Аида Иудовна наслаждалась триумфом.

– Ну, кто еще?

Маркович придал сосредоточенное выражение своей тяжелой, осовевшей от пьянства роже и задал наиглупейший вопрос:

– А, может быть, у вас есть свои люди на том берегу?

Никаких людей у старой ведьмы в стране Вечной Юности, конечно, не было, и быть не могло – и все прекрасно это знали и понимали. И, тем не менее, Аида Иудовна решила напустить туману:

– Все может быть, все может статься… Ну, а сами-то мы, без чужой помощи – уже что, ни на что не годимся? Неужели не скумекаем, как нам объегорить этого молодца?

– Ну, если только вы научите нас уму разуму…– развел руками Тригуб, униженно склоняя плешивую голову.

– Ладно! – Кривогорбатова ухмыльнулась. – Так уж и быть, учитесь, пока я тут!

Она подошла к сейфу и достала из него плюшевого медвежонка. Старая ведьма подняла игрушку над головой:

– Видали?

– Так разве это медвежонок тот самый? – спросила Фаина Наумовна.

– Тот самый… – передразнила начальница. – Да откуда этому олуху знать, как выглядит настоящий медвежонок?

Черти одобрительно загудели:

– Да! Лихо сработано!

– Вот это – ход конем!

– Понятно,– кивнул и Тригуб, с умным видом поглаживая лысину и ничего не понимая. – Ловко придумано, черт побери!

– А как же Конфеткин узнает, что медвежонок в вашем сейфе? – спросила не в меру дотошная Фаина Наумовна.

Аида Иудовна обвела бесов триумфальным взглядом.

– Как узнает? Да он уже знает об этом!

– Да, ну! – вскричали бесы, корча изумленные рожи. – Откуда? Ведь он же на той стороне?!

– А это зачем? – Кривогорбатова постучала себя пальцем по лбу. – Чтобы тараканов разводить?

Она торжествовала.

– И как же вам удалось провернуть это дельце, Аида Иудовна? – спросил, подхалимничая, Горелик.

– Хо-хо! Я сразу поняла, что за птица попалась ко мне в сети! И, предвидя, что она попытается упорхнуть, на всякий случай расставила ей силки. Обрабатывая этого сопляка, я разыграла небольшую комедию и показала ему эту куклу: мол, вот из-за какой ерунды ты пошел на верную смерть.

– И он вам поверил?

– Безусловно!

– Так знаете, что я вам тогда скажу, Аида Иудовна?

– Что?

– Вы – гений сыска! – сказал Горелик.

– Да! Светлая голова! – согласно закивал и Абрам Моисеевич; он приложил руку к сердцу: – Уж на что я тертый в таких делах – но, честно скажу: я бы до этого в жизни не допер! Ведь это ж надо было все так точно просчитать! Так тонко проанализировать, предусмотреть, взвесить…

Теперь уже и самой госпоже Кривогорбатовой стало казаться, что именно так все и происходило. Что это именно ее интуиция, ее безошибочный расчет, а вовсе не злобная выходка, двигали ею, когда она показывала комиссару Конфеткину плюшевого Мишку…

Горелик потянул руку вверх:

– Аида Иудовна, а можно мне вставить свой пятачок?

– Ну?

– Так вот что я хотел вякнуть, Аида Иудовна. Теперь, благодаря вашему необычайному уму,– он постучал себя пальцем по виску,– вашей тонкой смекалке, можно считать, что Конфеткин у вас кармане. Но что, если ему снова удастся от нас улизнуть? Поэтому мы должны быть начеку. Так вот, у меня есть тетка…

– При чем тут твоя тетка? – ввязалась Фаина Наумовна.

Горелик махнул на нее рукой:

– Цыц, дура, не сбивай с панталыку! Да, так о чем я бакланил?

– О том, что у тебя есть тетка,– подсказал глухой Маркович.

– Ага! Так вот о чем я базарю. У меня есть тетка Алина. И у этой тетки Алины такая сила взгляда – вы просто не поверите! Стоит ей только взглянуть на корову – и та сразу же дохнет!

– Ну, так и что? – встряла змея подколодная. – И я так могу!

– Ближе к делу,– поторопил Маркович. – В чем тут фокус?

– Так я ж вам и толкую! Тетка Алина – ведьма самой высшей пробы! И у нее есть волшебная амфора, которая передается в нашем роду по наследству. Так вот, с помощью древних заклятий в нее можно заключить кого угодно. Время в той амфоре замедляется, и один день там тянется, как тысяча лет. Если Конфеткина посадить в эту амфору – он через три дня превратится в могучего джина и станет покорным рабом того, кто его освободит.

Услышав речи Горелика, Кривогорбатова переменилась в лице, и ее глаза вспыхнули алчным огнем. Тонко прочувствовав настроение начальства, Горелик продолжал:

– Ну, так как? Я мог бы перетереть со своей теткой на эту тему. Понятно, она загилит за свои услуги немалую цену – но, я считаю, дело стоит того. 

И тут, словно сам черт дернул Фаину Наумовну за язык:

– Да что ты пхнешься со своей теткой Алиной, словно дурень с писанной торбой? Мало у нас своего барахла? Весь склад уже завален всякими мазями, зельями, заколдованными зеркалами и прочим хламом. И вообще: что за шухер вы подняли из-за какого-то сопляка? Ну, сбежал! Ну, перешел реку! Па-думаешь! Большое дело! Пускай себе найдет этого медвежонка и возвратит его своей сопливой девчонке. Нам что с того? Мрак от этого никуда не исчезнет, он вечен!

– Что-о? – вопль негодования исторгся из груди госпожи Кривогорбатовой. – Что ты сказала?! А ну, повтори!

Аида Иудовна, грохнув кулаком по столу, стала медленно всплывать со стула, дрожа от ярости, колеблясь и вырастая до потолка на глазах устрашенных бесов.

– Да ты ваабще соображаешь своим пустым качаном, о чем тут бакланишь, а? Я! Лично я похитила у девчонки этого медвежонка! А почему? Да потому, что эта игрушка для нее дороже всех сокровищ мира! Это – подарок ее матери! Понимаешь? Я самолично вырвала его из ее детских рук. Я заставила ее страдать! Страдать! Страдать! А теперь мы позволим Конфеткину взять, и вернуть ей его, так, что ли? Распишемся в своей беспомощности? Заявим на всю бездну, что мы бессильны перед этим пацаном? И пусть восторжествует справедливость! Пусть ликуют силы света, твою рога мать… Так зачем мы тогда вообще живем на этой планете? Чтобы творить благие дела, служа Богу?

Ее лицо исказилось от гнева:

– Ну, что ж, давайте, давайте тогда начнем бить поклоны господу Богу! Давайте признаем, что мы – мразь, прах, грязь под ногами создателя, а Он – наш повелитель, наш господин! – ее голос перешел на безумный свистящий визг. – И запоем все вместе счастливыми голосами: «Аллилуйя!» Ну, что же вы не поете: «Аллилуйя!» Пойте, пойте: «Аллилуйя!» Воздадим хвалу отцу нашему небесному за то, что он нас породил! За то, что создал нас такими уродцами, такими подлыми тварями, за то, что его любимчики живут в лучезарной стране Света на всем готовеньком, а мы – ублюдки, недоноски, злобные твари, по его божьей милости, сидим в этой проклятой дыре! Ну, что ж вы не поете «Аллилуйя?» Что ж вы не радуетесь вместе со мной? 

Кривогорбатова в бешенстве заскрежетала зубами.

– Молчите? А что? Давайте! Давайте отдадим девчонке ее игрушку! Пусть порадуется! Пусть будет счастлива! И весь подлунный мир пусть наполняет детский смех! А мы протянем руки к Богу, мы преклоним перед ним колени, падем перед ним ниц, и станем молить у него прошение за все наши прегрешения! Так, что ли? А? Ну, что ж… давайте капитулируем и признаем свое поражение! Кто за?

Старая ведьма в ярости вскинула руку вверх и обвела своих цириков злобными волчьими глазами. Фаина Наумовна, с перепуганной рожей, пошла на попятный:

– Аида Иудовна, ведь я ж не о том хотела сказать…

– Ах, не о том? А я – о том! Чем ты подпитыватся будешь, моралистка пустоголовая? Эмоциями правды и любви? Силы света уже и без того проникают в самые потаенные уголки мрака! Вы полюбуйтесь только, что твориться в нашем Созвездии! Какой-то недоношенный пацан, желая помочь бедной девчонке, пренебрег собственной жизнью и полез к черту на рога… причем бескорыстно!

– Ну, ничего, мы его тут тормознем,– заверил Абрам Моисеевич, пытаясь потушить вспышку начальницы. – Не обращайте внимания на эту недотепу.

– А если так и дальше пойдет? – гремела госпожа Кривогорбатова, пылая лютой ненавистью. – Если божий свет зальет весь наш мир? И восторжествует Добро, Любовь, Справедливость? И обнажатся все наши дела? И мы предстанем в божьем свете, на всеобщее обозрение, во всей своей наготе – такими, какими мы есть на самом деле: мерзкими, отвратительными карликами, злобными уродцами?!

– Пошла вон! – гаркнул Горелик и злобно толкнул Фаину Наумовну в плечо. – Вон отсюда, вонючка болотная, тебе говорят! С глаз долой! Здесь решаются дела политические, государственной важности! Мы тут ломаем голову, как заманить комиссара в ловушку и заключить его в заколдованную амфору, а ты только воду баламутишь. Не понимаешь политического момента, дура тупорылая!

– Ну, так давайте! Давайте позволим, чтобы какой-то там сопляк утер всей нашей рати нос! Давайте признаем свое бессилие! – клокотала госпожа Кривогорбатова, раздуваясь от злобы.

Горелик пхнул змею подколодную в бок:

– Ну, что сидишь, гиль криволапая? Пошла вон отсюда! Вон, тебе говорят!

 

Продолжение

Продолжение на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Николай Довгай) Приключения Конфеткина Sun, 24 Dec 2017 13:35:12 +0000
Человек эпохи http://putnik.org/proza-zhizni/item/200-chelovek-epokhi http://putnik.org/proza-zhizni/item/200-chelovek-epokhi

zabotin

Херсон – город корабелов

Невозможно представить историю нашего края без таких выдающихся исторических личностей как князь Г.Потёмкин-Таврический, генерал-цехмейстер И.Ганнибал, генералиссимус А.Суворов, адмирал Ф.Ушаков. Они являются основателями Херсона, который в то далёкое время считался столицей Таврии, губернским центром огромной территории юга Украины.

Поначалу в Херсоне принялись создавать крепость, верфь и порт. Здесь же действовало адмиралтейство. Один за другим спускались на воду военные  корабли. Головным был 66-ти пушечный корабль «Слава Екатерины», построенный в 1783 году.

А вскоре Херсон, как город-верфь, стал сдавать позиции. Первенство перехватил Николаев, возникший уже позднее. Туда же переместилось адмиралтейство.

И понадобилось почти два столетия, чтобы Херсон вернул славу города-корабела. Без сомнения, в этом была огромная заслуга Всеволода Фёдоровича Заботина.  Под его умелым и энергичным руководством судостроение не просто возродилось на берегах Днепра, но и завоевало всемирное признание.  Современные, прекрасно оснащённые по последнему слову техники, суда строились не только для отечественного флота, но и на экспорт – впервые в Советском Союзе. Заказы от судовладельцев на херсонские танкера, сухогрузы, ледоколы, доки поступали из таких высокоразвитых стран как Греция, Германия, Англия, Япония, Китай. Было сдано иностранным заказчикам 102 судна в двадцать стран мира. Недаром Херсонскому судостроительному производственному объединению (ХСПО) в 1980 году был присуждён международный приз «Золотой Меркурий». 

В 1969 году в горисполкоме принимается решение о присуждении герба Херсона наилучшей продукции, выпускаемой в городе. И первыми заслужили это высокое право суда серии «Славянск». С гербом Херсона на борту находились тогда в плавании 24 сухогруза.

О Херсоне и херсонских корабелах слава шла по всему миру.

Сейчас трудно представить, что на ХСПО в год строилось 12 полнокомплектных  судов различного типа, то есть в среднем одно судно в месяц.

Первая версия – диверсия

Однако не всё так просто начиналось.

3 июня 1952 г. судосборщики завода заложили первую секцию будущего танкера. Первенец рос быстро, на стапеле уже возвышалась громада корпуса длиной 145 метров, высотой 10 метров.

До Нового года оставалось совсем немного… И вот случился трагический день – 29 декабря 1952 года. Этот чёрный понедельник зарубцевался в сердцах и душах первых корабелов неизличимым шрамом. Как раз в этот день, на заре становления Херсонского судостроительного завода, произошёл взрыв на строящемся танкере.

О мощности взрыва можно судить по такому эпизоду: трёхтонный компрессор, словно пушинку, с палубы танкера закинуло на стрелу подъёмного крана.

– Случай в судостроении уникальный, когда на первом же строящемся судне столько жертв! Подобных трагедий не было ни на одной верфи мира, – утверждал Павел Михайлович Филиппович, проработавший 20 лет начальником стапельного цеха.

Чрезвычайное событие имело одну версию: чей-то злой умысел. Но вскоре дело о диверсии отпало, всё оказалось намного прозаичнее – трагедия произошла из-за преступной халатности молодого газорезчика. Он не отключил после смены шланги с ацетиленом, которые травили газ. И в результате – после первого же касания сварочного электрода к металлу – взрыв и неожиданные последствия...

Уже через три часа после трагедии прибыла из Москвы комиссия для расследования причин ЧП. Был также и министр судостроительной промышленности В.А.Малышев. За нарушение правил техники безопасности на производстве директора завода В.П.Горецкого сняли с должности. Вместо него назначили И.Г.Анацкого.

Министр обязал херсонских корабелов восстановить корпус танкера – за 10 дней. И работа закипела, люди трудились круглосуточно, вырезая искорёженные секции, заменяя их новыми. Заводчанам очень повезло, что машинное отделение, где уже была смонтирована дизельная установка, оказалось неповреждённым.

Судостроители с честью выдержали трудный экзамен. 9 сентября 1953 г. первый танкер с именем «Херсон» был спущен на воду – в свою родную стихию.

За первые девять лет существования ХСЗ – с 1952г. по 1961 г. – были созданы 31 танкер серии «Херсон».

Никто не станет отрицать, что жизнь состоит не только из закономерностей, но и непредвиденных случайностей. 29 декабря 1952 года в день взрыва танкера «Херсон» В.Заботину исполнилось 35 лет. Думал ли он, что вскоре ему предстоит свою судьбу связать  с городом Херсоном и трудиться на Херсонском судостроительном заводе, которому так крупно не повезло в начале его истории?..

Гарантия – слово директора

Биография Всеволода Фёдоровича проста и поучительна. Родился 29 декабря 1917 года в городе Николаеве – в семье служащего. Пятнадцатилетним парнишкой связал свою жизнь с судостроением: начинал рабочим-трубомедником. В грозовом, 1941 году, окончил Николаевский кораблестроительный институт. Во время войны служил  в 733-м стрелковом полку. Но фронту требовались боевые корабли, и молодого инженера направляют на судостроительные заводы – сначала в Астрахань, затем в Баку. Закончилась война, и в 1946 году Всеволод Фёдорович возвратился в родной город. На заводе имени 61 коммунара работал строителем судов, ответственным сдатчиком, начальником стапельного цеха.

А дома его ждала семья – жена Зоя и дочь Наталья, которая родилась в Баку.

Поженились Всеволод и Зоя в начале войны – 30 июля 1941 года. В этот же день судьба подбросила им символическую находку, по народной примете сулящую счастье и удачу. Идя из ЗАГСа, на пыльной николаевской дороге они подобрали подкову. И сохранили её, невзирая ни на какие препоны, до конца своих дней.

Жизнь в Николаеве устраивала Заботиных во всём. Но в министерстве судостроения решили по-другому и направили перспективного специалиста в Херсон.

Появление нового главного инженера в марте 1955 года на Херсонском судостроительном заводе все восприняли безразлично: ну, вот ещё один новичок, посмотрим, на что он способен… Но вскоре быстро изменили своё отношение к нему. Всеволод Фёдорович не бросал слов на ветер, любое начатое дело доводил до логического конца.

Предприятие только становилось на ноги: одновременно строились цеха и  выпускались первые суда. Трудности поджидали на каждом шагу. Однако они не пугали Всеволода Фёдоровича. Его отличало умение на лету схватывать новое, прогрессивное, внедрять без промедления в производство достижения передового опыта. Поэтому в 1961 году В.Заботин являлся единственным человеком, кто реально претендовал на пост директора ХСЗ.

Благодаря  неуемной энергии, неутомимости и целеустремлённости нового руководителя, предприятие легко сформировалось в завод-лабораторию, где осваивались новейшие методы сварки, современная технология, создавались новые виды продукции.

У В.Заботина удивительная память. Никто никогда не видел его с записной книжкой. А он помнил всё: факты, цифры, людей. Нередко случалось и такое: он через год напоминал о делах, про которые забывали даже те, кого они непосредственно касались. Особенно доставалось нерадивым, им спуску от директора не было. С народом Всеволод Фёдорович не заигрывал – был прост и строг. Обычно стиль поведения с подчинёнными диктуют обстоятельства. Одним достаточно несколько слов, чтобы  поняли и добросовестно выполнили поручение. Другим надо напомнить и раз, и два, и даже проверить, как идёт у них работа. А третьи, как говорится,  мёртвого выведут из терпения: к таким приходится и власть употреблять. В.Заботин предпочитал иметь отношения с людьми неравнодушными, толковыми, не бросающими слов на ветер. Сам он был хозяином своему слову. Каждый  работник судостроительного объединения знал, если генеральный директор сказал, значит, так и будет. У него не требовали письменных заверений, справок с печатями. Главной гарантией было слово директора. Поэтому к нему было особое у людей доверие. Пообещал построить дом или детский комбинат к такому-то сроку – можно не сомневаться: новоселья не отменятся.

Оправдал свою фамилию

Рабочий день Всеволода Фёдоровича начинался не с кабинета. На «Волге» объезжал огромную территорию завода, бывая на новостройках, в цехах, где проводилась реконструкция, на стапеле – у строящихся кораблей. Ежедневно посещал микрорайон Корабел, чтобы воочию видеть, как продвигается строительство жилья или школы. Всё подмечал своим зорким орлиным взглядом – положительные сдвиги, упущения, недостатки. Затем в «зелёном» кабинете (так в шутку называлась скамья в тени деревьев возле заводоуправления, где директор часто проводил импровизированные «совещания») исполнителям высказывались замечания, предъявлялись требования.

А на следующий день – всё начиналось снова. Объезжая на машине объекты, проверял, как устраняются погрешности, убеждался, что дело не буксует, не стоит на месте. В.Заботин, открыто выступая против суеты и показухи, отдавал предпочтение кропотливой систематической работе. Большое внимание уделял человеческому фактору, делая ставку на своих заводских специалистов.  И поэтому, кроме учебно-производственного цеха, всеми силами поддерживал херсонские учебные заведения, где готовили корабелов-специалистов разной квалификации: профессионально-техническое училище №5, судомеханический техникум, филиал Николаевского кораблестроительного института. Всеволод Фёдорович ревниво относился к переманиванию своих кадров в другие организации. И это понятно: столько средств, времени, труда надо положить, чтобы подготовить стоящего специалиста, и вдруг отдать его кому-то?!  Душа такого не воспринимала.

Директор отдавал все силы делу, не считаясь ни со здоровьем, ни со временем, и от других того же требовал. Свой коллектив он заставлял трудиться, что называется, на износ. Приходилось и в две смены работать, и сверхурочно, и в выходные дни. Да и за отпуском положенным надо было сделать несколько заходов: «Сначала выполни это, сдай такой-то объект, а там будет видно...» – отговаривался В.Заботин. Однако, как ни странно, такое его отношение к людям находило понимание... среди самих людей. Ведь результаты труда возвращались к ним самим – сторицей. И эти результаты – налицо. Вот вырос чудо-город на месте бывших плавней, весь в зелени, с максимумом удобств для проживания и отдыха. А на берегу Чёрного моря, в Лазурном, возник оазис – один из лучших пансионатов в Херсонщине.

В.Заботин вкладывал душу в то, чем занимался всю жизнь. Он постоянно заботился о трудящихся, создавая для них условия для нормальной работы, полноценного отдыха, укрепления здоровья.

– Известные люди часто заменяли свои фамилии псевдонимами: Улья­нов стал Лениным, Джугашвили – Сталиным, Скрябин – Молотовым... Все­володу Фёдоровичу это было не нужно, он оправдал своей жизнью фамилию предков – Заботин – заботой о трудовом человеке, – так высказался о генеральном директоре Сергей Гаврилович Лобов, главный инженер отдела капитального строительства ХСЗ.

К решению сложных проблем В.Заботин подходил порой неординарно. Вот лишь один показательный пример. Быстро строился микрорайон Корабел. Судостроители вселялись в жилые дома. Вместе с Корабелом подрастало молодое поколение, детишкам требовались детские сады, школы. Первая построенная школа № 9 уже действовала, но мест для учеников не хватало. Возникла срочная потребность в строительстве ещё одной школы. Однако денег на неё не выделили. 

А далее рассказ Раисы Ивановны Чепцовой, председателя ветеранской организации ХСЗ, насчитывающей более тысячи ветеранов.

– Он направил меня и Людмилу Анисимовну Рослякову, корреспондента газеты «Судостроитель», в Комитет советских женщин, который возглавляла Валентина Терешкова.

«Вы, женщины, быстрее между собой всё решите, – напутствовал нас Всеволод Фёдорович. – Имя и авторитет Терешковой много значат, пусть она поспособствует через Министерство судостроительной промышленности о выделении денег на новую школу…». Встреча с этой легендарной женщиной длилась недолго, но была плодотворной. Она очень внимательно выслушала нас. Мы ей показали фотографии Корабела. На снимках жилые дома утопали в зелени, вокруг детских садов, игровых площадок – цветы. Заодно подарили ей фотографию судна «Валентина Терешкова», построенного на нашем заводе. «Это просто замечательный подарок, – растрогалась первая женщина-космонавт. – Уверяю, буду решать вашу проблему обязательно…».

Вскоре на завод поступили деньги для строительства школы № 3, которая теперь уже в статусе гимназии и  носит имя В.Ф.Заботина.

Город в плавнях

5 ноября 1967 года… В этот день строители забили первую бетонную сваю под фундамент будущего жилого дома. Она была своеобразным восклицательным знаком в призыве «Здесь будет город корабелов!». Микрорайон рос на глазах, и вскоре за ним утвердилось название – КОРАБЕЛ.

Многим известны слова М.Ломоносова о том, что Россия будет прирастать Сибирью. Директор ХСЗ В.Заботин, когда принималось непростое решение о местонахождении города судостроителей, произнёс фразу, ставшую исторической: «Херсон будет увеличиваться за счёт плавней!..».  Все другие варианты были отвергнуты. «В обжитых кварталах начнёшь воздвигать дома, старые постройки будут мешать, придётся их сносить, людей переселять в новые квартиры. Так мы своих заводчан никогда не обеспечим жилплощадью…» – здраво рассуждал В.Заботин. В пользу расположения жилого массива на острове, неподалёку от судозавода, приводились и такие аргументы: возможность без проблем добираться на работу, чистый речной воздух, прекрасная питьевая вода из артезианских скважин… Забота о здоровье трудящихся в то время была не на последнем месте.

Жилмассив Корабел, благодаря неустанному вниманию В.Заботина и стараниям самих жителей, хорошел год от года. Он стал одним из престижных районов Херсона. Однако многое из того, что так выгодно отличало Корабел от прочих спальных районов областного центра, – в прошлом. Утеряно прямое его назначение – быть городом-спутником при Херсонском судостроительном заводе. Теперь большинство жителей спешат на остановки общественного транспорта, а не на заводские проходные. Ибо завод не в состоянии обеспечить всех работой.

Удручает и то, что с каждым годом хиреет внешний облик Корабела. Зелёный наряд его ветшает: старые деревья отживают своё, а новые посадки случаются редко. К тому же демонтирована поливочная система, которая являлась жизнеобеспечивающей для зелёных насаждений. Неблаговидная участь постигла и малые архитектурные формы. Заборчики, ограждающие зелёную зону вокруг домов, исчезли. Скульптурная композиция деревянных гномов возле торгового центра уничтожена. «Ракета» на подводных крыльях – символ Корабела – порезана на металлолом. Кинотеатра «Мир» нет как такового.

– Нельзя сказать, что жители острова равнодушно взирали на эту разрушительную картину. Были коллективные обращения к городским властям с требованием дать по рукам расхитителям общественного достояния, – делится воспоминаниями С.В.Комиренко, председатель благотворительного фонда имени В.Ф.Заботина. – Теперь другому поколению предстоит всё восстанавливать и в первую очередь – зелёную зону…

Сейчас Корабелу – 50 лет. И думается, будь жив Заботин, от него бы многим досталось по первое число.

Миссию выполнил

Вся трудовая жизнь Всеволода Фёдоровича Заботина посвящена судостроительной промышленности, которой он отдал 55 лет. Из них четверть века был директором Херсонского судостроительного завода и генеральным директором Херсонского судостроительного производ­ственного объединения. Ему присвоено звание Героя Социалистического Труда, он – лауреат Ленинской и Государственной премий. Заслуженный машиностроитель Украины. Почётный гражданин Херсона.

В октябре 2005 года возникла идея создать благотворительный городской фонд имени В.Ф.Заботина – по инициативе нынешнего его председателя С.В.Комиренко.

– Мы обязаны поддерживать память о нём постоянно, – считает Степан Васильевич. – Ещё раньше, начиная с  1994 года, мы стали проводить соревнования по волейболу на Кубок имени В.Ф. Заботина. Поначалу в поединках  принимали участие только ветеранские команды из Каховки, Голой Пристани, Херсона. Задавали тон волейболисты, отличившиеся в молодости в крупных соревнованиях. Встречи проходили с хорошим спортивным азартом, волейболисты выкладывались до конца. Поэтому игры вызывали немалый интерес у зрителей. Кубок имени Заботина проводится, как правило, накануне дня рождения знатного генерального директора. И ежегодно. Причём, с каждым годом желающих участвовать в играх становится всё больше. Кроме местных команд из Скадовска, Чаплынки, Голой Пристани, Херсона, за приз ведут борьбу волейболисты Николаева, Одессы, Кривого Рога, Энергодара. Состязания на Кубок Заботина приобрели уже всеукраинский масштаб. И, пожалуй, вскоре Херсон снова может стать «законодателем моды» в волейболе…

Благодаря Фонду имени В.Заботина возрождается спортивная жизнь в микрорайоне Корабел. Спорткомплекс – один из лучших в Херсоне. И недавно юные футболисты провели на нём турнир на приз В.Заботина.

Кроме того, при содействии Фонда вышло уже четвёртое издание книги «Жизнь высшей пробы», посвящённой выдающемуся херсонцу. Это говорит о том, что такая литература востребована среди земляков, уважительно относящихся к Всеволоду Фёдоровичу. А для молодёжи его биография может стать достойным примером.

Возле гостиницы «Бригантина» в сквере стоит памятник В.Заботину. И к нему тянутся ветераны-корабелы, молодые мамы с колясками, в которых, возможно, подрастают будущие судостроители.  

Заботина без всякого преувеличения можно считать человеком эпохи. Такие, как он,  рождаются раз в сто лет. Есть расхожее мнение, что каждый человек в жизни должен посадить дерево, построить дом, воспитать сына. А Заботин построил целый микрорайон Корабел, который по его настоянию был не только озеленён, но и поливался ежедневно! То же можно сказать и о здравнице в Лазурном, на берегу Чёрного моря, похожей на оазис. И воспитал Заботин, как детей своих, бессчётное число корабелов! Так что миссию свою он выполнил не просто сполна, а сверх меры.

]]>
nik_dovgay@bk.ru (Леонид Марченко) Наша проза Sat, 23 Dec 2017 14:45:52 +0000