Путник

Четверг, 01 февраля 2018 11:16

В созвездии Медузы, роман-сказка, часть четвертая, гл. 2 Избранное

Автор
Оцените материал
(1 Голосовать)

Skazochnoe derevo

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава вторая

Рассказ солдата

Весь день он скрывался в одной из лощин, выжидая, пока стемнеет. Когда же стало смеркаться, он прокрался обратно в сарай и тихонько постучал по бидону:

– Служивый! Ты здесь?

За его спиной послышался шорох. Рыцарь стремительно обернулся, обнажая меч.

– Тсс! Это я,– раздался негромкий голос из завалов инвентаря, и вслед за тем оттуда выполз солдат.

– Ты мечом-то шибко не маши! – предостерег он Конфеткина. – А то еще мне, ненароком, ус мне отрубишь.

Рыцарь вложил меч в ножны. Солдат встал на ноги, отряхнулся и протянул рыцарю руку:

– Ну, што, давай знакомиться, что ли? Иван.

– Витя,– сказал светлый воин, пожимая крепкую, шершавую ладонь Ивана.

– А по фамилии как будешь?

– Конфеткин. 

Служивый окинул его улыбчивым взглядом:

– Что ж, фамилия добрая… И откуда ты только такой взялся , браток?

– Какой такой?

Солдат почесал затылок:

– А я знаю? Чудной какой-то… Ну, да откуда б ты ни был – а все равно спасибочки. Ослобонил меня от этой проклятущей бабы.

– А как же ты к ней угодил?

Иван усмехнулся:

– Долго рассказывать.

От его плечистой, кряжистой фигуры веяло богатырской силой. Простоватое, широкоскулое лицо Ивана вызывало у Конфеткина симпатию. Глаза светились юмором и добротой. Несмотря на кажущуюся грубоватость, он вызывал к себе доверие – такой не выдаст!

– Ну, так и что, что долго? – сказал Конфеткин. – Время у нас есть – великаны улягутся спать еще не скоро. Выйти отсюда мы все равно пока не можем. Да и делать нам нечего. Так что, коль есть охота, расскажи мне, как ты очутился в этих местах. Авось вместе и надумаем, как быть дальше.

– Ладно,– сказал Иван. – Ты, как я погляжу, парень свойский, смекалистый. Слушай, да мотай на ус. Узнаешь, какие дивные дела творятся на белом свете!

Похоже, он тоже с первого взгляда признал в Конфеткине своего.

Среди всевозможного хлама валялось несколько колод. Солдат кивнул на одну из них:

– Сидай. В ногах правды нет.

Они уселись на обрубки бревен и заговорили вполголоса – так, чтобы их, не дай Бог, не услышали великаны.

– В брюхе урчит, как у скаженной собаки,– посетовал Иван. – Может, сперва перекусим чего?

– Да чего же мы перекусим-то?

Иван хитро подмигнул Конфеткину и, со словами: «Есть тут у меня одна заначка!» опустил руку в карман мундира. Он вынул оттуда сверток и развернул его. В нем оказалась краюха хлеба. Солдат преломил хлеб и протянул добрый кус своему товарищу:

– Держи.

Хлеб был черствый, давнишний – видать, служивый берег его на крайний случай. Тьма сгустилась, и теперь они сидели почти в полной темноте.

– Слыхал про такое местечко: Ясные зори?

– Не-а,– сказал Конфеткин, с аппетитом уминая черствый хлеб.

– Так вот, я с тех краев. Село у нас богатое, зажиточное. Есть в нашем краю все – и пшеница, и гречка, и просо и всяческая живность. И даже мёд! А посреди селения растет чудо-яблоня.

– Да ну! – сказал светлый рыцарь с едва заметной иронией. – И чем же это она такая чудесная?

– А вот тем и чудесная,– произнес Иван строгим тоном. – Ствол у нее такой, что не обхватишь и вдесятером. А ветви выше облаков растут! И яблоки-то на ней не простые! Как съешь яблочко – так никакая хворь тебя и не возьмет, и будешь ты во всех своих делах удачлив.

– И ты те яблоки ел?

– А то!

– И как же ты тогда в ошейник к великанам угодил? – сказал Конфеткин. – А говоришь – удачлив!

– Ай, не скажи! – возразил ему солдат. – Ты-то меня ослобонил?

– Ослобонил.

– Во! Видишь! В краю титанов, у самого, не к ночи будь сказано, черта на куличках – а таки нашелся добрый молодец, выручил меня из беды! Выходит, удача улыбнулась мне. И, значит, не даром я ел волшебные яблочки!

С его словами трудно было не согласиться. Похоже, Иван не унывал ни при каких обстоятельствах. Он был не из тех, кто носится со своими бедами, как курица с яйцом.

– А что? Пожалуй, ты и прав,– сказал Конфета.

– Ага! Так слушай дальше. Яблоки на этом дереве такие – что и описать их тебе невозможно, так и тают во рту! И чем выше они растут – тем вкуснее. А уж аромат какой от них стоит – за версту слышно! И что самое чудное: если человек какой глуп или, положим, выжига какой-нибудь, то, отведав этих самых яблочек, тотчас становится разумным, и тут же отрекается от всякого своего зла и всякой лжи. И, сказывают, кто постоянно эти яблоки ест, тот обретает такую силу и познание всех тайн небесных, что даже и вообразить невозможно. И живет он себе поживает, как у Бога за пазухой, да добрым людям помогает во всех их благих начинаниях и защищает от всяческой нечисти. И не подумай, брат ты мой, что эти яблоки нужно покупать! Куда там! Приходи, бери задаром – была бы твоя воля!

– И что, берут?

– А то! Хотя, конечно,– негде правды деть – есть и такие, что все им недосуг! То, вишь, погода плохая стоит, то дела по хозяйству не отпускают, или неможется там, или же просто лень идти. А как припечет, да как прищучит беда какая – так и побегут к яблоне, в любую непогоду, позабыв все свои дела и свою лень. И начинают тогда умолять: «Ах, яблонька, милая, помоги мне, век тебя помнить буду!» А как дело-то на поправку пошло – так многие тут же и забудут про чудо-яблоню. Вот так-то, брат ты мой…

Солдат помолчал, размышляя о чем-то своем, несказанном, и светлый рыцарь почувствовал, что он как будто даже и дышат с ним одинаково; и что и думают, и чувствуют они тоже сходно. И уже в самом молчании Ивана была заключена некая притягательная сила – так, кажется, и сидел бы с ним на этой колоде целую вечность.

– Ай, есть и такие, что отродясь и в рот не брали этих яблок,– нарушил тишину Иван. – Дрянной народец, доложу я тебе, сударь ты мой – злобный, коварный. Спит и видит, как бы сделать пакость добрым людям. Но эти, правда, уже за канавкой живут.

– Какой канавкой?

– Э! Есть такая канавка,– солдат пошевелился, устраиваясь на колоде поудобней. – Вот послушай. Сказывают старые люди, что яблоню посадил еще наш предок, Горисвет. И с той поры все село у нас Горисветы. В какую хату не зайди – ты кто? Горисвет! Да. Так вот, праотец-то наш – вечная память ему! – и посадил это чудо-дерево, а вокруг него и провел борозду. И с той поры стали люди селиться внутри очерченного бороздой круга. И уж так повелось, что кто более разумен да беззлобен – тот ближе к яблоне селился. А тот, кто меньше разумом наделен – уже за ними. И так – аж до самой канавы. А за канавкой – уже другой народец пошел, другое племя, не из наших. Все Бирюки, да Лизоблюдовы, да Чернобаевы, да Лиходеевы – тьфу ты, пропасть! Чур, им! 

– И что, они к вам за канавку не ходят?

– Иной раз захаживают. А некоторые – так даже пробуют селиться. Да только вот не приживаются никак. Других они корней, другой породы, понимаешь? И – как не прикидываются путными людьми – а все одно, глядишь, натуру-то свою шакалью и проявят. Иль украдут что-нибудь где, или же порчу соседу из зависти наведут. Ну, громада их тогда опять за канавку-то и вытурит.

Рыцарь задумался.

– А вот эта яблоня-то…

– Ну?

– Она ведь для всех плодоносит?

– А то! И никогда, брат ты мой, ее урожай не оскудевает. Приходи к ней в любой час, поклонись в пояс – и принимай с зеленых ветвей заветные яблочки. А коль сам дотянуться не в силах – так на то добры молодцы есть. Во всякое время на ее ветвях сидят, да в котомки чудо-плоды собирают, а потом, кому следует, их на веревках и опускают. А иные уж так пообвыкли на ее ветвях обретаться, что уже вниз и слазить не хотят – так мило им там да сладостно. Живут себе, поживают, словно птицы небесные, и ни о чем не тужат. А самые рьяные-то – так те и до самой верхушки добираются, а потом за облака уходят. И, сказывают старики, сияют они оттуда добрым людям, как будто живые солнца.

– Ну, а коли так,– в простоте своего сердца промолвил Конфеткин,– то отчего бы всем этим Лиходеевым да Бирюкам не отведать волшебных яблочек? И не стать добрыми людьми?

– А противны они им. Яблоню нашу они тридесятой стороной обходят, чураются ее, как черт ладана. Им, вишь, подавай что-нибудь вонючее, гадкое – такое, на что доброму человеку и взглянуть тошно. А наипаче они обожают дурь-траву.

– Дурь-траву? А это что такое?

– Ой-ёй! Да ты, паря, как я погляжу, уж, не с луны ли свалился? Ужель и впрямь ничего не слыхивал об этом проклятущем зелье?

– Не-а.

– Ну, и везет же людям! Так слушай. К западу от наших краев, коли все время шагать на заход солнца, лежат страна Бастардов. Гиблые места, доложу я тебе! Всякая мерзость, всяческое лихо плывет к нам оттуда. Уж и не поймешь, что за народец мерзопакостный там обитает? На иного глянешь: как будто и в штанах ходит, и папиросу шмалит так, что аж дым из ушей валит, а приглядишься – баба! А другой, слышь, напялит на себя платье поцветастей, морду размалюет почем зря, и плывет, задницей туда-сюда вертит. Фу-ты, ну-ты, подумаешь, и что это за фифочка такая нарисовалась? Очи протрешь. Батюшки-светы! Да это ж мужик!

– Гей, что ли?

– Уж и не знаю, как их там кличут – может, гей, а может, и брадобрей. Да только сволочной народец: наглый, ленивый, заносчивый. Родительских заветов не чтит, обычаев древних не соблюдает. Вот землю-то и прогневили… И теперь не родит она им ни пшеницы, ни ржи, и никаких плодов добрых не приносит – все у них там одна волчья ягода, да дурь-трава, да гриб поганка, с чертополохом и перекати-полем. И места все глухие, негожие. Сколько народу уж там сгинуло – пропасть!

За сараем послышался шорох. Возможно, коты? Солдат замер, прислушиваясь к ночным звукам. Конфеткин тоже напряг слух. Но шорохи уже прекратились.

– И названия-то у них все бедовые, не нашенские, так что даже гадко и вымолвить,– снова повел речь солдат, понизив голос. – Череп-гора! Чёртов глаз! Остров мертвяков! Тьфу ты, пакость! Вот в этих-то треклятых местах больше всего этой дурь-травы и растет. Ягодка у нее, знаешь, такая красная, как кровь. Съешь ее – и тут же очумеешь. А листья бурые, вонючие. И вот разведут эти байстрюки костер, побросают в него листьев, рассядутся вокруг и вдыхают дым. А как надышатся до одури – то являются им всяческие видения. И тут уж эти вражьи дети совсем ум свой теряют. И давай скандалить, драться или же дела непотребные учинять, у всех на виду, словно скот какой.

Иван задумчиво помолчал. Ничто не нарушало тишины подземного города.

– И уж, сколько веков эти глюкоманы окаянные мечтают нашу красу-яблоню извести! – заговорил он снова после некоторой паузы. – Чтобы уж и саму память о ней искоренить из памяти людской! Никак она им, вишь, покоя не дает.

У сарая послышались звуки чьих-то шагов. Беглецы замерли. Неизвестный приблизился к двери, постоял немного и отошел прочь.

– Фу ты, дьявол! И кого это носит среди ночи? – негромко проворчал солдат.

– Быть может, кто-то из титанов вышел на прогулку?

– Возможно,– согласился с ним Иван.

Он помолчал немного, потом продолжил:

– Вот потому-то мы и защищаем нашу яблоню от всякой нечисти. И уж не раз давали этим басурманам от ворот поворот. На то мы, ратные люди, и поставлены. И вот собрался однажды на нас ворог тучей грозною. И замыслил он, уже в который раз, нашу свет-яблоню извести. И выступили мы в поход против орды этой поганой. Трое суток шли полки наши по землям Бастардов, средь лесов дремучих, пока не вышли к Проклятой Реке. А русло-то у этой реки высохшее, все покрытое галькой, хотя когда-то видала она и лучшие времена – поила своей водой и Землю, и всяческую живность. А берега у нее – ой крутые! А на берегах – курганы стоят, словно уснувшие часовые. Вот князь наш, Всеволод Олегович, выставил на курганах дозорных, а сам с дружиной спустился на дно Проклятой Реки. И прошли мы по сухому руслу аж до Мертвого Острова, к самому распадку, что Чертовым Глазом зовется, да и стали там лагерем, потому как дальше идти уже было нельзя.

– Почему это?

– А потому, паря, что лихие места там, бедовые. Налево пойдешь – и встанет перед тобой лиловый туман, густой, словно кисель. И будет он стоять до той поры, аж пока в него не войдет последний воин. А как скроется он в колдовском мареве – туман-то и рассеется… Ан дружинников-то и нет! Словно корова их языком слизала. А направо пойдешь – посыплются тебе на голову огненные головешки, и земля задрожит и станет проваливаться под ногами; и вокруг будет стоять дикий хохот да вой… А уж дальше-то, к западу, за Проклятой Рекой, лежит Долина Железного Дракона, а по ней проложены полозья черные, и по этим-то полозьям ползает дракон. А глаза у него белые, светящиеся, и из головы валит дым густой. И везет это чудо-юдо дивное в своем чреве мертвяков гнусных к Череп-Горе; а в горе-то прорыта нора длинная, и в нору эту и утаскивает Дракон всякую нечисть. Так-то вот…

– Ну, а дальше-то что было? – спросил Конфеткин. – Стали вы лагерем у Чертового глаза? И?

– Так вот я ж тебе и толкую. Стоим мы у распадка окаянного, что глазом чертовым зовется, да вражью рать поджидаем. Потому как, да будет тебе ведомо, в нашу землю ей и придти больше не откуда – только лишь через это самое место клятое. Три дня да три ночи простояли мы на дне реки. Когда слышим: шум какой-то, словно река бурная бежит, да о камни гранитные бьется. Думаем, что за напасть такая? Вдруг… Ай люли, малина красная! Несутся на нас лавиною, со свистом да гиканьем, огибая Мертвый Остров – кто на ишаках, кто на козлах да на котах полосатых, да на свиньях хрюкающих – басурмане поганые, аж земля под ними трясется. А в руках-то у них все арканы длинные, да сети крепкие; ай и сабли у них кривые да вострые, а рожи-то всё чумазые. Мы от изумления и рты разинули. Тут князь наш, Всеволод Олегович, как зыкнет:

– Ну, чего зенки вылупили, орлы-соколики?! Ай, басурман не видывали? Не посрамим славы дедовой, братушки! Костьми поляжем – а не пропустим поганых на землю отчую!

И кинулись мы в бой.

Сеча, доложу я тебе, была лютая. Многие из наших в том бою полегли. А и я в аркан к супостату угодил, и утянул он меня аж за Чертов Глаз, на самый Остров Мертвых. Очнулся я средь ночи. Глядь: луна неживая в небе висит, и какая-то она не нашенская, а как бы оранжевая. И так тяжко, так муторно у меня на душе стало – этого и передать тебе невозможно. Вот точно в самое сердце лучи ее мертвые капают. А и небо, знаешь, такое зловещее, да недоброе – чую, к беде это, лиху быть. Сами-то небеса, брат, холодные да серые, как сталь, а по нему черные перья облаков повсюду разбросаны. И лежу я, братишка, то ли на плато каком-то, то ли камне гладком – и сам в толк не возьму. Когда – батюшки-светы! – летят ко мне твари крылатые. Руки, лица у них как у людей, а крылья – словно у черных воронов. Подлетели ко мне, под локти цап-царап – и понесли за реку. И несли они меня по небу, под мертвой луной, над лесами дремучими, да горами темными да долами. И увидел я внизу под собою долину Железного Змия; и прилетели мы, брат ты мой, к самой Череп-Горе. А на горе той стоят демоны в плащах черных, да с капюшонами, а вместо голов у них черепа железные, и в руке-то у каждого по копью острому. А и нашего брата там было немало. Вот поставили меня твари пернатые на гору лысую, да и надели на шею колоду дубовую. И приковали они меня к колоде такого же, как и я, горемыки. И стоял наш брат Православный на той горе-горе цепями скованный, под чужой оранжевой луной. А твари крылатые носили все новых да новых пленников. А как настал час утренний – погнали нас бесы по ту сторону горы. И шли мы с горы той по тропам тайным, пока не пришли в ущелье глубокое. И обступили нас там басурмане дивные. Ростом все мал-мала меньше, а головы-то рогатые, ровно у козлов каких али баранов, а рожи все злые, да бородатые. У одного, глядишь, одна башка на плечах сидит, а у другого – и целых две имеется. А на поясах все кинжалы висят. Руки, ноги нам лапают, словно девкам каким, да все по-своему что-то лопочут. И стали демоны с Лысой Горы менять нас на всякие камушки. Я, и еще двое ребятушек, попали к одному чертяке о двух головах, по прозвищу Олдык-Булдык. И погнал нас этот самый Олдык-Булдык со своей бражкой в пещеру темную. А в пещере той – лаз секретный прорыт был, да такой, что в него добрый человек едва и протиснется. И пришлось нам, паря, ползти под землю по этой норе чертовой, словно червям каким. Вот ползли мы, ползли – да и заползли в подземелье обширное. А в нем – туман кровавый стоит, словно в печи огненной, а в тумане том басурман – видимо-невидимо! Окружили они нас со всех сторон, галдят, рожи корчат, щипают… вот потешились они над нами всласть, да и отвели в острог каменный, к другим таким же горемыкам… Так-то, Витек, и попал я в полон к этим выродкам рогатым…

Могучая грудь Ивана всколыхнулась от шумного вздоха:

– Да-а… – произнес он. – Нагляделся я там всякого… Много повидал, да наслышался о делах всяких чудных. Так что если рассказывать тебе обо всем – пожалуй, и ночи не хватит…

Он задумчиво понурил голову.

Чем больше Иван рассказывал о своих мытарствах, тем большую симпатию он вызывал у Конфеткина. Ему ужасно нравилось, как Иван выговаривал слова: с расстановкой, неторопливым, басовитым голосом – знал им цену, не бросал на ветер. Было в его завораживающей простонародной речи какое-то неповторимое очарование.

– А что ж это там за подземелья такие? Вроде как катакомбы, или как?

– Куда там катакомбам! Целый мир у них там под землей схоронен! А обитает в нем всякая нечисть рогатая. Живут в пещерах каменных, вот как мы с тобой в горницах, да по переходам подземным шастают, точно по улицам. Но живут скверно, не дружно живут. Мы же у них там заместо скота рабочего. Кто покрепче да поздоровей будет, тех они камень рубить определяют – ходы прокладывать, пещеры выдалбливать, да волшебные камешки добывать. А кто похлипче вышел – тех по хозяйственной части ставят, чтоб, значит, прислуживали они им.

– А сами-то чем занимаются?

– А сами все больше разбоем промышляют, да зелье дурное пьют.

– И где же они разбойничают, Ваня?

– А где придется. Случается, что меж собою распри учиняют. Но чаще в других мирах бедокурят.

– В каких мирах?

– А в тех, что к ним примыкают. То внизу нашалят, то наверх вылазки сделают.

– А наверху что?

– А! Так, всякая шантрапа собрана... У них там все болота ядовитые, да леса дремучие. А под болотами да чащобами вертепы устроены. И в вертепах тех дурное зелье прямо из-под камней бьет. И стекается оно в подземные реки да озера. Вот на их-то берегах притоны бесовские и раскиданы. Приходи к такому озеру али к реке, да, коль душа твоя мерзости жаждет, и черпай из него дурь окаянную хоть кружкой, хоть котелком. Ан нет – так ложись ничком на берег, и лакай эту гадость поганую, пока хрюкать не начнешь. И у каждого такого кабака подземного свой особый хозяин имеется. В реках сивушных – водяные зеленые плавают, а в озерах – змеи о трех головах сидят. Вот в эти-то притоны черти рогатые через специальные скважины и поднимаются, да пьяниц к себе и утаскивают.

– Зачем?

– А так, потехи ради. Вроде как заместо шутов они потом у них. А заодно и дурным зельем разживаются.

– А внизу что?

Иван пошевелился, помолчал в темноте.

– А ты не знаешь?

– Не-а.

– Чудно это... – задумчиво молвил Иван.

– Почему?

– Да уж должон бы знать, коли тут со мною сидишь.

– С чего бы это?

– А с того, паря, что мы сейчас в этом самом мире и находимся. В мире титанов, то есть. Или, по-ихнему, на уровне Зет.

– Да, ну? – Конфеткин недоверчиво улыбнулся. 

– Э! Да ты, как я погляжу, и впрямь с луны свалился! Ужель не ведаешь, что мир Титанов лежит под обителью рогатых чертей?

Конфеткин обескураженно почесал за ухом. Прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем он проронил:

– Ты это что, серьезно, Ваня?

– Да уж куда серьезней.

Конфеткин пожевал губами, обмозговывая информацию.

– И что же это получается? Что мы с тобой сейчас сидим под землей?

– А то.

Светлый воин, как бы разгоняя наваждение, помотал головой:

– Не понимаю!

– Чего?

– А как же этот город? И небо? А солнце, тучи? А море? А водопад? И что – все это под толщей земли? Да может ли такое быть?

– Как видишь.

Рыцарь выпятил нижнюю губу. Его чело прорезала задумчивая складка.

– Ну, хорошо… допустим. Ладно! Положим, мы с тобой действительно находимся под землей. А что под нами? Тоже, может быть, скажешь, другие миры есть?

– А то!

– И что же там? – Конфета потыкал пальцем вниз, совершенно упустив из виду, что Иван не может увидеть этого в темноте.

– Точно не ведаю. Да только сказывают люди прозорливые, что под нами расходятся книзу глубокие трещины. И как попадет, положим, какой страдалец в этакую трещину – то и будет ползти, да ползти в нее головою вперед, пока в ней и не застрянет – лишь, может быть, одна башка только и будет из нее наружу торчать.

– Наружу – это куда?

– В другой мир, куда ж еще?

– А там что?

– Э! Там, мил друг, реки огненные текут. И низвергаются они в моря из расплавленного железа. И как выскользнет, какой бедняга из такой трещины – так и нырнет прямиком в бурлящий поток. Так что, коль по улицам ходить будешь – смотри внимательней под ноги. А то, как сиганешь в люк какой – и поминай, как звали.

Конфеткин на миг вообразил себе эту картину, и его пробрала дрожь.

– А ниже, под этими реками огненными, тоже миры имеются?

– А то, как же. И, как сказывают люди ведающие, тянутся они аж до самого центра Земли. Да только каковы они, не всем раскрывают, в секрете держат.

Итак, кое-что начало прорисовываться...

– Так. Хорошо. Допустим,– пробормотал Конфеткин, сосредоточенно покусывая палец. – Ну, а рогатые карлики? Им что надобно на уровне Зет?

– Как что? А харч? Выпивку-то они себе наверху добывают. А пропитание тырят уже здесь, внизу. Своего-то у них ничего нету. Лишь камни голые, и все. Вот великаны и охотятся на них, словно коты на мышей. А как наловят, сколько им требуется – то и устраивают бои в цирках. И тогда эти рогачи режутся промеж собой на кинжалах.

– А великаны делают на них свои ставки, не так ли?

– Ну, это уж, как водится.

– А скажи-ка мне, Ваня… скажи-ка мне еще вот о чем,– промолвил Конфеткин, потирая пальцами свой девственно чистый лоб,– вот эти чертяки рогатые – они что, местные, или как?

– Не, залетные.

– А раньше где проживали?

– За Череп-горой. А как пробил их час – так и прибыли сюда в Железном Змие.

– А они что, и всегда были такими – махонькими, да с рогами?

– Нет. Это они уж тут рогами обзавелись.

– А те, что в подземных трещинах блуждают? Они каковы из себя будут?

– А эти, значит, уже как бы полулюди-получерви. Но больше с червями сходство имеют.

– А почему так?

– Да потому, мил друг, что дюже пронырливый народ был – такой, что по чужим головам и к черту в пазуху пролезет.

– А карлики?

– О! Эти были князьями великими! Да только все больше распри кровавые учиняли, а о своем народе не пеклись. Вот теперь под землей и лютуют.

– Хорошо, а Титаны? – допытывался Конфеткин.

– Эти уже тутошние. Правда, в старину тоже за Череп-Горой обитали, но переселились сюда еще с незапамятных времен. И теперь о своей древней прародине ничего не помнят.

– А ты-то откуда все это знаешь, Ваня?

Солдат задумчиво почесал свою щетинистую щеку.

– А кое-что люди бывалые сказывали, кое-то что и сам на своем веку повидал… Но, в основном, потому, что чудо-яблоки ел.

– Ясно,– кивнул Конфеткин. – А как же все эти несчастные существа находят пути в назначенные им миры?

– А тянут они их к себе, словно как бы магнитом. Ежели, положим, ты за горою разбойничал али лихоимствовал – то тебя к своим же, к лиходеям и влечет. А коль пройдоха – к пройдохам манит. И где бы этакий прохвост не объявился – все одно к своей яме придет, как свинья к своему корыту. И потому бродят эти нелюди по преисподним мирам до тех пор, пока не вольются в свое сообщество. А уж там они – как рыба в воде. А ежели ты чужак, не из своих будешь – то мимо их ямы пройдешь, и не заметишь ее.

– Понятно, Ваня. Понятно. А скажи, долго ль ты в плену у этих рогачей был?

– Да как сказать… кажись, уж тыщу лет прошло – до того там время тошно тянется. Дома-то у меня, браток, жена-краса осталась, Варвара ненаглядная. Да дочки малые – Маришка и Одарочка, да сын Ивасик. Ну, и друзья-приятели, конешно. А уж о яблоньке-то нашей сердешной и говорить нечего! И вот как начнешь вспоминать обо всем этом в застенках каменных, да среди бесов рогатых – то, брат ты мой, такая тут тоска-печаль тебя возьмет…

– И что же ты, сбежал от них?

– Ага. Убёг.

– А как?

Солдат пошевелился на колоде.

– А вот послушай... Вызывает меня как-то к себе Олдык-Булдык. А дело-то уж после работы было, я и размечтался: шас, думаю, похлебаю баланды их бисовой – да и на нары. Штоб, значит, хоть во сне забыться, не видеть этих рож окаянных да нор их каменных. А тут – на тебе, здрасьте! Вваливаются к нам в острог его псы рогатые, да и уводят меня с собой.

Ну, явились мы, значит, к этому выродку двуглавому, не запылились. Гляжу, Олдык-Булдык в кресле расселся, в своем тереме подземном, и сам с собой в карты играет. А тут и Жердина, шут его штатный, в своем дурацком колпаке с бубенцами стоит, да головой потолок подпирает. И, вижу, хозяин его уже наклюкался аж под самую завязку. А надобно тебе знать, паря, что одну голову у этого черта окаянного Олдык звали, а другую – Булдык. И вот как начнут эти головы играть в карты, или же в кости – то и давай браниться, на чем свет стоит. Уцепяться за что-нибудь – и ни в жисть друг дружке не уступят. Иной раз чуть не до драки дойдет. Да только с кем биться-то? Туловище ведь у них одно на двоих.

В общем, не успел я порог переступить – Олдык на меня зырк по-волчьи, и говорит второй башке:

– Ну, што? Моя правда была?

Булдык взглянул на меня искоса, и отвечает:

– Нет, моя! Это она у него за сегодняшний день отросла. А вчера ее еще не было.

Думаю: об чем это они? (А я к тому времени их тарабарское наречие уже маленько понимать стал.) Вот Олдык и говорит:

– И как же она могла за день вырасти? Ты што, дурак?

– Сам дурак,– отвечает Булдык. – И мать твоя была дурой. А отец – так вообче полный балбес. А ты – их точная копия.

– А ты? – усмехается Олдык. – Не на одних ли плечах со мной сидишь? Глянь-ка лучше на себя, ублюдок!

– Нет,– отвечает ему на это Булдык. – Я – не из таковских буду! Мой род аж от самых Рюмковичей идет. А ты, холоп, ко мне примазался.

Тут Олдык по столу кулаком как грохнет:

– Как так – примазался? Какой я тебе, блин-клин, холоп?!

А Булдык другим кулаком по столу – хрясь:

– Холоп и есть! Худого рода! 

И пошло-поехало. Беда, и только! Бранятся меж собой – аж пена из ртов летит. Никак не разберут, чей род у них древней, да кто краше рожей вышел. А уж об том, что оба красавцы писанные – и толковать нечего. Носы у обоих крючками, как у сов ночных, зенки круглые, зеленые – во мраке так и сверкают. А бороды веником торчат, бери хоть сейчас горницу подметай; а и головы, как мячи, гладкие, а на них рога ветвятся. Ну, и Жердина – парень хоть куда: длинный, пучеглазый, и зеленый, как жаба, словно его только что подцепили сачком из пруда. И выряжен, черт знает во что – кафтан не кафтан, штаны не штаны, а так, лохмотья какие-то из лоскутов, как у петрушки. Ну, спорили, спорили головы – наконец Олдык и говорит:

– А скажи-ка нам, Жердина – ты человек благоразумный и нейтральный – на чьей стороне правда будет? На моей – иль на его? Могла ль у этого чужеземца борода за один день аж до самого пупа вырасти?

– Да только гляди, урод безрогий, коли не по-моему вякнешь,– предупреждает Булдык,– не сносить тебе башки.

Жердина подумал-подумал, и отвечает им так:

– Милостивые господа, Ваши сиятельства и Ваши высокие превосходительства. Вопрос, конешно, поставлен вами очень интересный… Да только его так, с кондачка, не решить. Тут следует с научных позиций походить.

– Ты нам головы-то не дури,– отвечают головы. – Толком говори. С каких еще таких научных позиций?

– А вот с каких,– заявляет им шут. – Необходимо провести научный эксперимент.

– Что за эксперимент? – интересуется Олдык-Булдык. – Говори яснее, тварь болотная. А то мы и с двумя головами уторопать не можем, что за дичь ты несешь

– А остричь ему бороду,– поясняет Жердина свою мысль.– И каждый день замеры производить, на строго научной основе. А показания – в специальный журнал записывать. Вот и увидим потом, на сколько у него борода за день выросла, за неделю, за месяц. А затем, на основании этих показаний, специальный график вычертим, в виде диаграммы – и тогда сразу все станет ясно. А так, без научного эксперимента, невозможно дать точный ответ.

Призадумались головы.

– Ты смотри! – говорит Олдык. – А ведь и верно говорит, мошенник! Одной головой – а как лихо кумекает! Мы бы и вдвоем до такого не домикитили!

Почесал Булдык за ухом, да и согласился:

– Да. Это он верно сказал. Проведем научный эксперимент, и все сомнения рассеются.

– А для чистоты эксперимента,– вставляет Жердина с важной рожей,– надо его в возчики перевести. А то в каменоломнях дюже темно, можно и ошибиться в замерах. А так я буду каждый день на карниз приходить и там, на свету, ему бороду линейкой измерять.

– У барбосов нет вопросов,– отвечают головы. – Давай, валяй, Жердина. А о результатах докладывай нам ежедневно.

На том и порешили. Дали мне ножницы, остриг я бороду, и отвели меня обратно в темницу. Вот так дурацкая выходка шута и переменила всю мою дальнейшую судьбу…

Иван примолк на какое-то время, воскрешая в своей памяти все перипетии этой удивительной истории

– Ну, а потом-то что? – поторопил его Конфеткин.

– А я ж и говорю. Поставили меня эти твари рогатые камень катать,– продолжил Иван. – До этого-то я рубил его в каменоломнях. А теперь, значит, уже возчиком стал. И начал я с этого времени помышлять о побеге.

Иван помолчал, вспоминая былое. Затем продолжал:

– В каменоломнях-то что? Привели тебя рогачи, дали кайло – и вперед, во славу красных карликов! Выполнишь норму – дадут тебе пайку баланды. А нет – так и околевай, как собака. Куда ж тут сбежишь? А возчики – так те камень в нижний мир отвозят. Вот скатят они тачки по центральному стволу аж до самого карниза, что нависает над скалой, как крысиная нора – и давай сбрасывать оттуда каменюки. А потом идут вверх порожняком, за следующей ходкой. И так туда-сюда и мотаются. А по краям центрального ствола боковые ответвления расходятся. Некоторые бездействуют – так те решетками забраны, а в которые камень провозят, охрана стоит. Разведал я все это досконально, как меня в возчики-то определили, и стал думу думать. Ну, хорошо, размышляю, прорвусь я через охрану их бисову, или же решетку каким-то чудом взломаю и проникну в тоннель. А дальше-то что? Все равно без карты в этих лабиринтах заплутаешь, и либо сгинешь без вести, либо опять-таки к этим же выродкам рогатым и угодишь. А в нижний мир спускаться тоже нет резона. Моя-то страна наверху, за Череп-горой. Чего ж мне еще дальше-то под землю лезть? А и захотел бы – то, как это сделать? Высота там, доложу я тебе, такая, что с карниза и глянуть вниз страшно. В общем, и так я думал, и эдак думку гадал… Гляжу, уж борода опять до самой груди отросла – а на ум ничего путного не приходит. И затосковал я, Витек, по отчизне своей милой так, что и выразить тебе этого невозможно. И вот пришел как-то я с работы в острог, прислонил головушку свою бедовую к холодной каменюке и в мыслях своих восклицаю:

– Яблонька наша ясная, свет наш несказанный и надежда! Спаси и помилуй меня, горемычного, вызволи из плена басурманского, подыми из застенков каменных к свету вышнему!

И слова, знаешь, словно сами собой из сердца льются, а по щекам-то слезы горючие текут. И словно сердце они мне омывают, смывают всю скорбь-печаль. И таким я чувствую себя мальчиком махоньким да беззащитным в этом мире окаянном… И, вроде бы, и слов много не поистратил – а только чую, доходит моя мольба до яблоньки, слышит она меня, родимая! И так посветлело у меня на душе. И, в думах о яблоне-заступнице нашей, да об отчизне милой и лег я на нары. Смежил веки, стал засыпать, но не успел в сон погрузиться – глядь, стоит в моей темнице дева прекрасная! Стан стройный, величавый, лицо белое да ясное – такой красы, что и высказать невозможно. А на голове-то корона сверкает, как солнце рассветное, а за плечами коса золотая висит. А платье на ней длинное, белоснежное, как бы все из лепестков цветущей яблони. И такой свет мягкий да ласковый, такая любовь и нежность неизреченная от нее исходят… Уж и не знаю, браток, как тебе все это и передать. И вот смотрю, приближается ко мне царица небесная. Села на краешек нар, да и обняла меня, словно матушка родимая своего сыночка бедового да непутевого. И как бы окутала она меня всего собой, своей любовью несказанной, и растворился я в ней, а она – во мне. И стали мы уже одно существо, одна душа. И говорит мне прекрасная дева:

– Как тебе тут, Ванечка?

– Ох, плохо,– отвечаю я ей. – Уж мочи моей больше нету терпеть.

И, знаешь, говорю-то не губами, а прямо сердцем. И без утайки говорю, потому как губами, браток, и солгать возможно, а сердцем-то уже никак нельзя, сердце никогда не соврет.

– Ну, потерпи еще немного, Ванечка, родимый,– утешает меня дева. – Потерпи маленько, милый. Мы тебя все очень, очень любим. Недолго тебе еще осталось мыкаться в этом краю. Вот найдете медвежонка – и придет конец бедам твоим. 

Какого еще медвежонка, думаю? Хотел спросить у нее, ай не успел – стала она растворяться, словно пар легкий. И вижу, опять я один на нарах лежу, а царевны-то милой и нет… Да только свет от ее прихода чудного в душе остался, и заснул я в ту ночь тихим, благодатным сном. А на утро явились в острог стражники рогатые, и давай сквернословием, да речами своими мерзкими воздух колебать. А я ни рож их мерзопакостных, ни словечек похабных и не замечаю – до того у меня светло да празднично на душе. И уж сам не пойму, как так случилось, что первым я свою тачку камнем в тот раз нагрузил, да и покатил побыстрее к карнизу. А караульные-то приотстали – да и куда им спешить: все одно с норы той крысиной еще никто не сбегал, так что службу свою они несли небрежно. Вот, выкатил я тачку на уступ, глядь – а на нем лоза виноградная прямо из камня растет. А конец-то – в пропасть свисает. И как она за ночь прямо в скале выросла? Чудеса, и только! Ну, да я рассусоливать не стал – тачку в пропасть кувырк, хвать за лозу, и полез вниз с горы той бисовой. Лез, лез – гляжу, уже ниже облаков спустился, и земля подо мною видна. Голову задрал – ай люли, малина красная! В тучах – просвет, словно как бы оконце чистое. А в оконце, на уступе каменном, фигурки крохотные секирами машут, лозу волшебную рубают. Ну, думаю, до земли-то лететь далече – и заскользил по лозе, аж руки горят. Когда – фьють! – сорвался с кончика лозы, лечу вниз камнем! И – шмяк во что-то мягкое, податливое. На колени привстал, головой верчу… Батюшки-светы! Я – в ладонях у великана! Это он, выходит, меня на лету поймал. Вот к груди своей меня поднес, да и разглядывает, словно зверушку какую. Поглядел, поглядел, губами почмокал, да в котомку и сунул. Вот так-то, паря, и угодил я в страну Титанов, на уровень Зет.

Он вздохнул, помолчал…

– И, знаешь, я теперь и сам уж всему этому и верю и не верю… Вот словно как бы и не со мной все это происходило, а с каким-то совсем другим человеком. Да и было ли вообще? Вот так вот иной раз подумаю… Не сон ли это?

– Ясное дело, сон! – сказал Конфеткин и с шутливой улыбкой толкнул солдата локтем в бок. – Это я тебя во сне толкаю, Ваня! Как? Больно? Я – твой сон.

Солдат усмехнулся:

– Да понимаю я, что мы с тобой – в подлинном мире. А только, согласись, чудной он какой-то. – Иван пошевелил пальцами, пытаясь подобрать нужные слова. – Какой-то грубый, ненашенский...

– Ничего, прорвемся, – сказал Конфета. – Ты лучше скажи, что это за Уровень Зет такой, в котором мы с тобою очутились?

– А мир Титанов это… Слыхивал я от сведущих людей, что в древности, титаны спустились на нашу планету с небес. И правили они нашим миром не одну тысячу лет. Некоторые жили на небе, другие осели на земле. Те, что поселились на планете, изготавливали разные машины и суда, которые могли плавать и по воде, и под водой. Нора в Череп-горе – тоже их рук дело. А на ее вершине некогда башня стояла, для наблюдения за ночными светилами. Теперь-то ее нет, но когда-то была, я сам фундамент видал. А еще у великанов были такие хитроумные стекла – глянешь в них, и увидишь там разные изображения и сможешь услышать всякие голоса. В общем, многое было такого, чего сейчас уж нет. А потом их верховный Бог Зет покинул планету и оставил править ею двух своих сыновей – Аву и Каву. И стали братья враждовать между собой, и вспыхнула между ними война. И бросил Кава на Аву огненную стрелу, и она полыхнула как тысяча солнц, превращая людей в пепел, а песок в зеленое стекло. Люди, слоны, носороги, бывшие даже вдали от того места, где упала стрела, неслись по воздуху, подхваченные огненным ветром, как сухие листья. И тогда бросил Ава на Каву свою стрелу – и она поразила селения Кавы, накрыв их собой, подобно ослепительному грибу. У тех, кто выжил в этих странах, выпали волосы и слезли ногти с рук и ног, а матери потеряли способность рожать. Те же, кто явился на свет, были уродами. И если бы братья продолжили войну, они испепелили бы всю планету, хотя сами сидели в подземельях. Но потом между ними было установлено перемирие. Узнав обо этом, их отец, могучий Зет страшно разгневался. Он проклял своих сыновей и заточил их подземный мир. От них и пошел род титанов. Но теперь великаны уже и сами не ведают, кто они и откуда пришли.

Конфеткин взволнованно вскочил с колоды.

– Да как же это? – воскликнул он, забыв об осторожности. – Как эти существа могут жить, не помня своих предков и преданий старины?

После пребывания в волшебной амфоре, это казалось ему самым чудовищным наказанием из всех, какие только можно было изобрести на свете. Ведь даже красные карлики и эти пьяные олухи с верхних слоев хранили память о том, кем они были когда-то. И, следовательно, для них еще сохранялось возможность что-то изменить в своем житие-бытие. В какой-то далекой перспективе, им мог забрезжить свет, они могли осознать всю глубину своего падения и встать на путь искупления. Но для Титанов такая возможность была утрачена.

– А так и живут… – молвил Иван. – Ребятишками-то они еще сохраняют смутные воспоминания о том, что некогда были Богами. Им хочется что-то делать: петь, танцевать, рисовать, выдумывать небывалые истории... Каким-то непостижимым образом они догадываются, что существуют иные миры. Да только с возрастом все это уходит. И дети все больше становятся похожими на своих угрюмых родителей. И наступает час, когда они, подобно неким бездушным призракам, отправляются на остров Морро, в свой последний путь.

– А что это за остров? – спросил Конфеткин.

Он вновь уселся на обрубок бревна. Солдат сдвинул плечами:

– Да всякое толкуют… Поговаривают, будто бы он лежит на море-океяне, да только где – не ведает никто.

– А почему?

– Так ведь он блуждает по морю! То в одном месте объявится, то в другом. Поди, сыщи его! И ходит молва, будто обитают на этом волшебном острове Черные Странницы из Бездн Мрака.

Конфеткин так и замер в темноте. Затем, стараясь не выдать своего волнения, спросил:

– А какие они из себя?

– Ну, как тебе сказать… – Иван развел руки. – Вроде таких тонких летающих кругов.

– Из черной плоти?

– Да.

– А по ней идет змеиный рисунок?

– А ты-то, откуда это знаешь? – удивился Иван.

– Да уж знаю… Эх, Ваня, Ваня, из-за одной такой странницы ночи я и попал в этот мир!

Продолжение на сайте "ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ"

Прочитано 105 раз Последнее изменение Четверг, 01 февраля 2018 11:29
Николай Довгай

Живу в Херсоне. Член Межрегионального Союза Писателей Украины. Автор этого сайта. 

Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Комментарии   

0 # Николай Довгай 02.02.2018 10:41
Спасибо, Володя за добрые слова. ;-)
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать
+1 # Владимир Кучеренко 02.02.2018 09:06
Великолепная фантастика. :P
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

dovgay nik

Николай Довгай

pravoslavniy 2

Творчество наших друзей

Архив рассылок